Одержимый. Игра без правил

Но загадки не заставляют проверять телефон посреди разговора.

Загадки не остаются в голове, когда ты пытаешься думать о чём-то другом.

И загадки не бесят тебя тем, что у них есть своя жизнь, свои люди и свои причины не отвечать тебе.

Я не собирался называть это чувствами.

Мне не нравилось, как это звучит.

Слишком похоже на признание в том, что кто-то получил надо мной власть.

А я не собирался отдавать ей такую возможность.

Матвей меня не волновал.

По крайней мере, не так, как можно было подумать.

Я не собирался отнимать у Лики всех, кто ей дорог, просто ради того, чтобы она осталась одна. Это было бы слишком примитивно. Да и одиночество само по себе ничего не доказывает.

Человек может остаться один и всё равно принадлежать самому себе.

А может находиться в окружении десятка людей и не понимать, кому из них он действительно может доверять.

Вот второе было куда интереснее.

Я хотел, чтобы Лика начала замечать вещи, которые раньше проходили мимо неё.

Чтобы задумалась, почему Матвей пытается решать за неё.

Почему Аня не всегда понимает, что с ней происходит.

Почему даже самые близкие люди не могут прожить её жизнь вместо неё.

Я не собирался убеждать Лику, что все вокруг плохие.

Я хотел, чтобы она сама начала задавать вопросы.

Потому что сомнение работает дольше, чем приказ.

Приказ можно нарушить.

Сомнение человек носит с собой.

И если однажды Лика перестанет доверять собственным решениям, если начнёт искать во мне ответы на вопросы, которые раньше решала сама, — я получу гораздо больше, чем послушание.

Я стану точкой, относительно которой она будет измерять всё остальное.

Это не любовь.

Это даже не близость.

Это привычка, которую я хотел создать.

И мне прекрасно было известно, насколько отвратительно это звучит.

Я просто не видел причин отказываться от желания лишь потому, что оно некрасивое.

Когда она впервые ответила на моё сообщение, я понял, что хочу продолжать.

До этого я мог сколько угодно наблюдать за ней, придумывать, что она думает, как реагирует, чего боится.

Но это всё были мои предположения.

Теперь она сама вступила со мной в разговор.

Она могла ненавидеть меня.

Могла бояться.

Могла хотеть, чтобы я исчез.

Мне было интересно всё.

И вот это уже стоило признать хотя бы самому себе: мне хотелось не просто получить от неё определённую реакцию. Мне хотелось, чтобы именно моя реакция имела для неё значение.

Чтобы она злилась на меня, а не на кого-то другого.

Чтобы хотела высказать что-то мне.

Чтобы не могла отделаться от мысли, что я скажу в ответ.

Я хотел занять место в её голове.

Не потому, что собирался там жить.

Потому, что мне не нравилась мысль о том, что она может закрыть передо мной дверь и продолжить жить так, будто меня никогда не существовало.

Я хотел стать человеком, которого невозможно просто вычеркнуть.

И если для этого мне придётся сначала стать тем, кого она ненавидит, — пожалуйста.

Ненависть хотя бы не притворяется безразличием.

Но была одна вещь, которую я не собирался признавать вслух.

Я не знал, какой Лика станет в конце.

Именно это бесило меня больше всего.

Я мог представить её злой.

Мог представить, как она однажды посмотрит на меня без страха и скажет всё, что думает.

Мог представить, как она перестанет отступать.

Но я не мог знать наверняка, что именно произойдёт с ней, если я продолжу.

Может, она сломается.

Может, возненавидит меня настолько, что больше никогда не захочет видеть.

Может, однажды сделает что-то такое, после чего я пойму, что недооценил её.

Последний вариант почему-то задерживался в голове дольше остальных.

Я хотел увидеть её сопротивление.

Хотел, чтобы она наконец перестала быть удобной.

Но стоило мне представить, что однажды она действительно перестанет бояться меня, как внутри поднималось раздражение.

Потому что тогда я потеряю привычное преимущество.

Она больше не будет той Ликой, которую я встретил в кафе.

И я не знал, понравится ли мне женщина, которую сам же пытаюсь из неё сделать.

Вот это было по-настоящему интересно.

Я собирался изменить её, даже не зная, захочу ли я иметь дело с результатом.

И всё равно не останавливался.

Я посмотрел на телефон.

Моё последнее сообщение всё ещё оставалось без ответа.

«Вот теперь поговорим, Кошка».

Я усмехнулся.

Она, наверное, сейчас ненавидела меня.

Может, сидела на кровати, сжимала телефон и пыталась понять, что я имел в виду.

Может, уже решила, что больше никогда не ответит.

Пусть.

Мне не требовалось, чтобы она соглашалась со мной прямо сейчас.

Я не собирался торопиться с объяснениями.

Когда придёт время, я скажу ей, чего хочу.

Не всё.

Не сразу.

Я объясню ровно столько, сколько понадобится, чтобы она поняла: прежнего порядка больше не будет.

А дальше посмотрим.

Я не собирался обещать ей безопасность.

Не собирался обещать, что не причиню ей боли.

И уж точно не собирался обещать, что однажды отпущу её просто потому, что она попросит.

Я хотел посмотреть, как далеко она сможет зайти.

И хотел выяснить, насколько далеко зайду я сам.

Потому что Лика стала для меня не женщиной, которую я хотел получить.

Это было бы слишком просто.

Она стала человеком, на котором я решил проверить одну неприятную вещь.

Можно ли заставить другого человека перестать быть тем, кем он привык себя считать, — и что останется, когда привычная версия его самого перестанет работать?

Я хотел получить ответ.

Но где-то глубоко внутри уже понимал: если однажды Лика действительно изменится, я не смогу просто объявить эксперимент законченным и уйти.

Потому что дело давно перестало быть только в том, что я хотел сделать с ней.

Теперь мне нужно было знать, что она сделает со мной.

И вот это я пока не собирался проверять.

Не сегодня.

Сегодня мне хватало того, что она ответила.

Сегодня мне хватало того, что впервые за долгое время я ждал чужого сообщения и не мог заставить себя забыть о телефоне.

Я откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся.

— Ну давай, Лика. Посмотрим, кто из нас первым пожалеет, что начал.

Глава 30

Λμӄα

Я пожалела о своём сообщении через три минуты после того, как отправила его. Не потому, что написала что-то особенное.

«Если тебе что-то нужно — скажи прямо».

Всего девять слов. Никакой истерики, никаких оскорблений, даже привычного вопроса, зачем он всё это делает. Я перечитала сообщение несколько раз, и с каждым разом оно казалось мне всё глупее.

Будто я действительно могла потребовать от него объяснений.

Будто он был обязан ответить.

Телефон завибрировал, когда я уже собиралась убрать его в ящик стола.

Ублюдок: «Завтра. В семь».

Я смотрела на экран.

Ни места. Ни вопроса, удобно ли мне. Ни малейшего намёка на то, что у меня вообще есть выбор.

Я набрала:

«Где?».

Ответ пришёл почти сразу.

Ублюдок: «Не заставляй меня объяснять тебе каждое слово, Кошка».

Я стиснула зубы.

— Тогда не пиши загадками, мудак.

Я отложила телефон.

В комнате было тихо. За окном проехала машина, где-то в соседней квартире хлопнула дверь. Обычный вечер, совершенно обычные звуки. И всё же мне казалось, что я только что согласилась на что-то, о чём пожалею.

Хуже всего было то, что я не могла честно сказать себе, будто меня заставили.

Я сама написала ему.

Сама попросила говорить прямо.

И теперь, если я откажусь, он наверняка скажет, что я опять прячусь за чужими решениями. За страхом. За Матвеем, Кириллом, кем угодно, лишь бы не отвечать за собственные слова.

Я ненавидела его за то, что уже представляла, что он скажет.

И ещё сильнее ненавидела себя за то, что мысленно с ним спорила.

Адрес пришёл на следующий день в половине шестого. Небольшое кафе в старой части города. Я знала эту улицу, но в самом кафе никогда не была. Я открыла карту. Посмотрела фотографии. Почитала отзывы. Потом поймала себя на том, что проверяю, есть ли поблизости остановка. Мне хотелось пойти туда и одновременно хотелось заблокировать его номер, выключить телефон и уехать к родителям на несколько дней.

В итоге я выбрала одежду, переоделась дважды и в половине седьмого стояла перед зеркалом, пытаясь понять, почему мои руки дрожат.

— Ты просто поговоришь с ним, — сказала я своему отражению.

Голос прозвучал неубедительно.

Я взяла сумку.

На всякий случай отправила Кириллу сообщение, куда иду. Не стала объяснять почему. Просто адрес и время, когда планировала вернуться.

Он ответил почти сразу:

Братик: «Всё нормально?»

Я написала:

«Да. Просто встреча».

Ложь была настолько очевидной, что мне стало стыдно. Но объяснять я не стала.

Впервые за долгое время мне хотелось сделать что-то самостоятельно, не выслушивая заранее, почему я не должна этого делать.

Даже если решение было идиотским.

В семь ноль пять я уже трижды пожалела, что пришла.

В семь ноль семь решила, что уйду через десять минут.

В семь десять Артемий наконец появился.

Он вошёл так, будто опаздывать было его правом, а ждать — моей обязанностью. Снял куртку, небрежно бросил её на соседний стул и посмотрел на меня.

— Ну здравствуй, Кошка.

— Ты опоздал.

— А ты всё-таки дождалась.

Он сел напротив.

Я сжала пальцы под столом. Мне хотелось начать разговор сразу, пока он не успел вывести меня из себя, но все заранее придуманные слова куда-то исчезли.

Он оглядел меня с ног до головы.

— Что? — не выдержала я.

— Ничего. Пытаюсь понять, чего ты ожидала.

— Я хотела поговорить.

— Ты уже говорила. В сообщениях.

— Я хотела получить ответы.

— Тогда спрашивай.

Он сказал это с такой скучающей небрежностью, что я едва не рассмеялась. Не от веселья — от бессилия.

— Ладно. Зачем ты это делаешь?

— Серьёзно? Ты могла придумать вопрос получше?

— Не притворяйся идиотом.

— А ты не начинай с того, что сама не можешь сформулировать.

— Тогда зачем ты меня сюда позвал?

— Ты сама попросила поговорить.

— Я попросила тебя объяснить, чего ты хочешь.

— А я хочу посмотреть на тебя, когда ты перестанешь задавать вопросы, ответы на которые тебе не понравятся. — он провёл пальцем по краю стакана, не сводя с меня глаз. — И не думай, что это место делает тебя недосягаемой, — добавил он тихо. — Я знаю, где ты бываешь после учёбы. Знаю, какой дорогой ты возвращаешься домой. Сегодня я просто решил дать тебе возможность самой прийти ко мне.

У меня похолодели ладони.

— Ты мне угрожаешь?

— Я предупреждаю.

— О чём?

На мгновение его взгляд скользнул к двери, будто он действительно собирался уйти и оставить меня с этим страхом. Но он остался на месте, сжав челюсть.

— О том, что если ты продолжишь делать вид, будто меня нет, я перестану быть таким осторожным.

Я замолчала.

Он даже не попытался оправдаться.

— И тебя это устраивает?

— А тебя устраивает, что ты пришла сюда одна?

— Не меняй тему.

— Тогда не задавай вопросы, на которые сама боишься услышать ответ.

Я откинулась на спинку стула.

— Знаешь что? Ты можешь сколько угодно строить из себя человека, которому всё дозволено, но я не собираюсь играть в твои игры.

— Уже играешь.

— Нет.

— Лика, ты полчаса выбирала, что надеть. Потом проверила адрес, посмотрела, как сюда добраться, и наверняка по дороге придумала пять способов поставить меня на место.

У меня похолодели ладони.

— Откуда ты…

— А что? Не угадал?

Я замолчала.

Он усмехнулся.

— Вот именно это мне в тебе и нравится.

— Не смей говорить так, будто я тебе нравлюсь.

— А то что?

Я посмотрела ему в глаза.

— Я не вещь, которую можно выбрать, потому что тебе захотелось.

— Да я и не говорил, что ты вещь. Вроде бы.

— Но ведёшь себя именно так!

Несколько человек обернулись на наш столик. Я понизила голос, чувствуя, как горят щёки.

Артемий остался совершенно спокойным.

— Чудненько. А я уж думал, ты сегодня опять будешь сидеть и кивать.

— Ты отвратителен.

— Слышал уже.

— Тогда почему ты не отстанешь?!

На этот раз он перестал улыбаться.

— Потому что не хочу.

Три слова.

Никаких игр. Никакой загадки.

Я вдруг почувствовала себя совершенно глупо. Я ехала сюда, готовилась, репетировала этот разговор, надеялась, что где-то за его мерзким поведением найдётся причина, которую можно хотя бы понять.

А он просто не хотел отступать.

Я стиснула зубы.

— Ты довёл меня до того, что я боюсь выходить из дома, а теперь радуешься, когда я повышаю голос?

— Я не радуюсь.

Он резко сжал стакан, так что побелели костяшки, и тут же отпустил его.

— Я просто не могу остановиться, когда ты наконец смотришь на меня, — сказал он тише, почти с раздражением на самого себя. — И это не делает меня безопаснее.

Я уставилась на него.

— Тогда оставь меня в покое.

— Нет. Я не собираюсь исчезать только потому, что ты устала. Не собираюсь просить у тебя разрешения на собственное существование. И не собираюсь притворяться, будто ты мне безразлична, чтобы тебе было спокойнее.

Последняя фраза ударила неожиданно. Я ненавидела себя за то, что заметила именно её.

— Безразлична? — переспросила я. — Ты называешь это интересом?

— А ты хочешь, чтобы я назвал это как-нибудь иначе?

Он на секунду прикрыл глаза, будто сдерживал ответ, который не хотел произносить.

— Я пытался держаться подальше, — сказал он. — Но каждый раз, когда вижу, как ты делаешь вид, что всё в порядке, мне хочется подойти и разрушить это.

— Это не оправдание.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Нет.

Просто одно слово. Без злости. Без театральной паузы.

Я отвела взгляд. Мне нужно было встать. Прямо сейчас. Просто взять сумку и уйти. Но я всё ещё сидела, словно ждала, что он передумает, увидит, насколько мне страшно, и хотя бы на секунду станет нормальным человеком.

Какая же я идиотка.

— Ты вообще ничего не боишься?

— Боюсь. Просто не того, чего ждёшь ты.

Я не успела спросить, что он имеет в виду.

Артемий подался вперёд, уперев локти в стол.

— Слушай внимательно, Кошка. Ты можешь злиться на меня, ненавидеть меня, рассказывать всем подряд, какой я ублюдок. Мне плевать, как ты меня называешь.

— Как великодушно.

— Но не надо сидеть здесь и ждать, что я вдруг пожалею тебя только потому, что ты наконец решила открыть рот.

Я почувствовала, как сжалось горло.

— Я не прошу тебя меня жалеть.

— Правда?

— Да!

— Тогда чего ты хочешь, Лика? Чтобы я извинился? Пообещал, что больше не появлюсь? Чтобы ты ушла отсюда, пришла домой и смогла снова притворяться, будто ничего не происходит?

Я вскочила так резко, что стул скрипнул по полу.

— Заткнись.

Он поднял на меня глаза.

На его лице не было ни удивления, ни злости. Только какое-то неприятное внимание, от которого мне захотелось отступить.

— Вот теперь ты хотя бы говоришь то, что думаешь.

— Потому что мне не всё равно! — вырвалось у меня. — Потому что я устала бояться! Устала постоянно думать, что ты опять что-то сделаешь, что ты где-то рядом, что мне снова придётся…

Я осеклась.

Слова застряли в горле.

Артемий смотрел на меня.

И я поняла, что только что отдала ему именно то, чего он добивался: не красивую фразу, не дерзкий ответ, а настоящую реакцию.

Он медленно откинулся на спинку стула.

— Вот теперь верю.

Меня затрясло от злости.

— Ты больной ублюдок.

— Возможно.

Я резко отодвинула стул.

— Всё. Я ухожу.

— Иди.

Я замерла. Он не попытался меня остановить. Не схватил за руку, не бросил вслед угрозу. Даже не поднялся. Но когда я проходила мимо, его рука резко легла на край стола, перекрывая мне путь всего на секунду. Он тут же убрал её, словно сам испугался этого движения.

— Не заставляй меня идти за тобой, — сказал он тихо.

Я остановилась.

— Ты сам только что сказал: «Иди».

— Я сказал, что можешь уйти. Но не сказал, что перестану следить, куда ты направишься.

В его голосе снова появилась холодная уверенность, но взгляд стал тяжелее. Он хотел напугать меня — и одновременно явно не хотел видеть, как я действительно ухожу в таком состоянии. Это противоречие было почти страшнее самой угрозы.

Я смотрела на него, не веря, что он действительно это сказал.

— Тебе всё равно?

Он слегка наклонил голову.

— А ты думала, я забочусь о том, сколько тебе это будет стоить?

В кафе будто стало тише.

Я услышала, как звякнула ложка о чашку за соседним столиком. Как кто-то рассмеялся у стойки. Как за окном проехал автобус. Мир продолжал жить. А я стояла перед человеком, которому только что рассказала, что мне страшно, и который не счёл нужным даже притвориться, будто его это задевает.

Что-то внутри меня оборвалось.

Не страх.

Не привязанность.

Последняя надежда на то, что за всем этим есть хоть какое-то правило, которого он сам не переступит.

Я развернулась и пошла к выходу.

Он не остановил меня.

На улице я продержалась ровно до угла. Потом дыхание сбилось.

Сначала я решила, что просто слишком быстро шла. Остановилась, попыталась вдохнуть поглубже, но воздух словно упирался во что-то внутри груди. Я расстегнула пальто.

Не помогло.

Пальцы начали неметь. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала каждый удар в горле. Я попыталась сосредоточиться на фонаре перед собой, на трещине в асфальте, на людях, проходивших мимо, но всё расплывалось и теряло очертания.

Нет.

Только не здесь.

Я прижалась спиной к холодной стене и достала телефон.

Экран прыгал перед глазами.

Я хотела позвонить маме, но не могла даже попасть по нужному контакту. Тогда открыла переписку с Кириллом.

Кирилл, пожалуйста.

Я стёрла сообщение.

Что я должна была написать? Что мне страшно? Что я не могу дышать? Что я сама пошла на встречу с человеком, о котором не рассказала ни единого слова, и теперь не понимаю, как вернуться домой?

Пальцы дрожали.

Я снова набрала:

Можешь приехать? Я на улице. Мне плохо.

Отправила геолокацию.

Кирилл позвонил почти сразу.

— Лик? Ты где?

Я попыталась ответить, но из горла вырвался какой-то жалкий, рваный звук.

— Лика, ты меня слышишь?

Я кивнула, забыв, что он не мог меня видеть.

— Да, — выдохнула я.

— Что случилось?

— Я… я не могу…

— Что не можешь? Ты где именно?

Я назвала улицу. С трудом, сбиваясь, несколько раз повторяя одно и то же.

— Хорошо. Слушай меня. Я еду. Не отключайся, ладно? Просто оставайся там, где ты есть.

Я сползла по стене на корточки.

Люди проходили мимо. Кто-то посмотрел на меня, но никто не остановился.

Мне казалось, что я умираю.

Я знала, что это звучит глупо. Знала, что, возможно, это паническая атака, что мне нужно успокоиться, что я должна дышать медленнее.

Но знание ничего не меняло.

Тело не слушалось.

Я закрыла глаза и услышала голос Артёма.

А ты думала, я забочусь о том, сколько тебе это будет стоить?

Меня затрясло сильнее.

— Не надо, — прошептала я.

— Лика? — голос Кирилла в телефоне стал резче. — Что там? Я почти приехал.

— Пожалуйста, быстрее.

Я никогда не слышала собственного голоса таким. Маленьким. Испуганным. Совершенно беспомощным.

И именно это напугало меня сильнее всего.

Кирилл нашёл меня у стены.

Он выскочил из машины, бросил её у тротуара и подбежал ко мне.

— Лика!

Я попыталась встать, но ноги подкосились. Он успел подхватить меня за плечи.

— Эй. Смотри на меня. Что с тобой?

Я не могла ответить.

Он присел рядом, не пытаясь сразу поднять меня, и осторожно убрал волосы с моего лица.

— Ты меня слышишь?

Я кивнула.

— Хорошо. Не торопись. Я здесь.

Он говорил спокойно, но я видела, как побледнело его лицо.

— Тебе вызвать скорую?

Я покачала головой, потом сама испугалась этого движения и попыталась вдохнуть.

— Я не знаю…

— Ладно. Если не станет легче, вызовем. Я никуда не уйду.

Он не требовал объяснений. Не спрашивал, что я натворила. Просто оставался рядом, пока дыхание понемногу не начало возвращаться к нормальному.

Я не знаю, сколько времени прошло.

Когда я наконец смогла поднять голову, Кирилл сидел передо мной на корточках, держа мою сумку.

Он смотрел на меня так, словно боялся, что я сейчас снова исчезну в собственном ужасе.

— Что произошло? — тихо спросил он.

Я открыла рот.

И закрыла.

Вот он, момент, когда можно было всё закончить привычным способом.

Сказать, что устала. Что перенервничала. Что ничего серьёзного не случилось.

Кирилл отвёз бы меня домой, мама спросила бы, почему я такая бледная, а я ответила бы, что всё нормально.

И завтра проснулась бы с тем же страхом.

Я посмотрела на брата.

— Я должна тебе кое-что рассказать.

Он не перебил.

— Только… пожалуйста, сначала дослушай. Не кричи на меня. И не говори, что я должна была сразу тебе рассказать.

Кирилл нахмурился.

— Лика, я не собираюсь…

— Пожалуйста.

Он замолчал.

Я обхватила себя руками.

— Есть один человек. Его зовут Артемий, ты должен его помнить.

Кирилл нахмурился сильнее.

— Тот с кафе?

Я покачала головой.

— Мы не друзья. Я не встречаюсь с ним. Между нами ничего такого нет.

Я говорила слишком быстро, боясь, что не смогу продолжить, если остановлюсь.

— Он начал появляться рядом со мной. Писать. Он знает, где я бываю. Иногда мне кажется, что он следит за мной. Он вмешивается в мою жизнь, говорит такие вещи, будто имеет на меня какие-то права, а я…

Голос сорвался.

Я закрыла лицо руками.

— А я ничего не могу с этим сделать.

— Почему ты мне не сказала?

В его голосе не было крика.

Но вопрос всё равно заставил меня сжаться.

— Потому что боялась.

— Меня?

— Нет! — Я тут же подняла голову. — Нет, Кирилл, не тебя. Я боялась, что ты начнёшь вмешиваться, что всё станет ещё хуже, что он что-нибудь сделает. Я думала, если буду молчать, он потеряет интерес. Если не стану рассказывать, если буду вести себя так, будто всё нормально…

Я замолчала, судорожно вытирая щёки.

— Я просто хотела, чтобы это закончилось.

Кирилл смотрел на меня, и я не могла прочитать его выражение.

— Он сегодня что-то сделал? — спросил он.

Я покачала головой.

— Я сама с ним встретилась.

Он застыл.

— Что?

— Я сама ему написала. Сказала, чтобы он объяснил, чего хочет. Он прислал адрес, и я пошла.

Кирилл медленно выпрямился.

— Ты пошла на встречу с человеком, который тебя преследует, и никому ничего не сказала?

— Да.

— Лика…

— Я знаю! — выкрикнула я. — Знаю, что это было глупо! Не надо мне объяснять! Я и так понимаю!

Голос снова задрожал. Я закрыла глаза, пытаясь удержать слёзы.

— Я просто больше не могла. Мне нужно было услышать от него самого, что ему нужно. Я думала, если поговорю с ним, то смогу понять, как остановить всё это.

— И что он сказал?

Я сглотнула.

— Что ему всё равно, сколько мне это будет стоить.

Кирилл ничего не ответил.

Я посмотрела на него и впервые увидела, как на его лице появляется не просто тревога.

Злость.

Не на меня.

На него.

— Чёрт, — тихо произнёс Кирилл.

Он отвернулся, провёл ладонью по лицу и несколько секунд молчал.

Я ждала.

Ждала, что он скажет, что я дура. Что я сама виновата, раз пошла туда. Что теперь он всё решит, а мне останется только сидеть дома и слушаться.

Но Кирилл снова повернулся ко мне и присел рядом.

— Я очень злюсь, что ты через это проходила одна, — сказал он. — И да, мне страшно от того, что ты рассказала. Но я не буду сейчас на тебя орать.

У меня задрожали губы.

— Правда?

— Правда.

Он осторожно обнял меня. И я разрыдалась. Не красиво, не тихо, не так, как плачут в кино. Я вцепилась в его куртку, уткнулась ему в плечо и плакала, пока внутри не осталось ничего, кроме усталости.