Одержимый. Игра без правил

— Ты сегодня особенно разговорчив, — сказала она.

— Я просто знакомлюсь, — ответил я. — Мне интересно понимать, с кем имею дело.

Я повернулся к Матвею полностью.

— Логистика, да? Но в компании отца?

— Да.

— Сколько лет на рынке?

— Три.

— Амбициозно, — я кивнул. — Три года — это ещё стадия выживания. Самый хрупкий этап.

— Мы растём.

— Все растут. Вопрос — кто выдерживает давление.

Тишина стала плотнее. Лика положила ладонь на плечо Матвея — жест поддержки. И демонстрации. Я заметил. Запомнил.

— Скажи, — продолжил я спокойно, — ты привык входить в ситуации, где правила тебе не объясняют?

— А ты их устанавливаешь? — с вызовом спросил он.

Я улыбнулся.

— Нет. Я просто понимаю их быстрее других.

Пауза.

— И иногда это спасает от неловких ошибок.

Лика посмотрела на меня иначе. Уже без лёгкости. Она поняла — я не ревную. Я анализирую.

— Может, тебе стоит расслабиться? — мягко произнесла она.

— Я максимально расслаблен, — ответил я, откидываясь на спинку стула. — Просто не люблю, когда люди переоценивают свои позиции.

Матвей сжал зубы.

— Ты слишком уверен.

— Нет, — спокойно поправил я. — Я просто редко ошибаюсь в расчётах.

Я перевёл взгляд на Лику.

— Ты ведь знаешь.

Её пальцы дрогнули. Она знала. Я не повышал голос. Не устраивал сцен. Не обозначал территорию. Я просто начал считать. И в какой-то момент за столом стало ясно: игра изменилась. Я сделал последний глоток и тихо добавил:

— Надеюсь, вы оба понимаете, что некоторые партии длятся дольше одного вечера.

Лика больше не улыбалась так легко. Матвей больше не выглядел таким уверенным. А я наконец позволил себе едва заметную улыбку. Потому что войну не выигрывают криком. Её выигрывают терпением. И я никуда не спешу.

Я смотрел на них и вдруг понял, что злость — это роскошь для слабых. Злость — это когда ты теряешь контроль. А я никогда его не теряю. Лика думала, что вывела меня из равновесия. Что этот цирк с цветами, с его рукой у неё на бедре, с её показательной нежностью — удар.

Нет.

Это была разведка боем. Она хотела войны? Я сам предложил ей её. Левый аккаунт. Сообщения. Мои же слова: «Устрой мне войну». Гениально, Артемий. Сам отдал ей спички и теперь удивляешься, что она чиркает. Губы сами чуть дёрнулись. Интересно наблюдать, как человек думает, что играет с тобой не понимая, что ты построил поле.

Матвей.

Смешной персонаж. Слишком прямолинейный. Слишком читаемый. Он держит её так, будто уже победил. Будто получил приз. Бедняга. Он даже не осознаёт, что стал инструментом. Лика использует его, чтобы задеть меня. А я использую его, чтобы посмотреть, насколько далеко она готова зайти. Вот и вся разница. Меня бесит не то, что он к ней прикасается. Меня бесит, что она позволяет. Будто проверяет границы. Будто хочет увидеть, когда я сорвусь.

Но вот в чём проблема, Кошка.

Я не срываюсь.

Я запоминаю.

Я складываю.

Я жду.

Война — это не крик за столом. Война — это когда ты улыбаешься и даёшь человеку поверить, что он делает шаг вперёд. А потом он обнаруживает, что шагнул в яму. Она думает, что это спектакль. Что она дразнит зверя.

Милая, я не зверь, я архитектор. И если я захочу разрушить — я не буду ломать громко. Я аккуратно уберу опоры. Матвей исчезнет из её жизни так же легко, как появился. Не через драку. Не через скандал. Через давление. Через цифры. Через обстоятельства.

И самое ироничное?

Я действительно дал ей выбор. И она выбрала войну. Что ж. Я люблю долгие партии. Особенно когда противник уверен, что уже победил.

Я снова перевёл взгляд на Лику. Улыбнулся. Пусть наслаждается. Пусть думает, что держит ситуацию под контролем.

Иногда надежда — самое изощрённое наказание.

И я подарил ей её сам.

Λμӄα

Я чувствовала его взгляд — жгучий, пронизывающий, будто лезвие, скользящее по коже. Артемий не просто смотрел. Он анализировал. Разбирал меня на части, искал трещины в броне, пытался понять, где я дрогну.

Он сидел напротив, сжимая стакан так, что костяшки побелели. В его глазах — не просто злость. Там бушевала ярость, тёмная, густая, почти осязаемая. И от этого внутри меня разгоралось странное, пьянящее чувство: я его зацепила.

Но это было хрупкое торжество.

Потому что он не сдавался. Не отступал. Он проверял — меня, Матвея, нашу игру. Его взгляд скользил по нашим жестам, ловил каждое движение, каждую интонацию. Я видела, как он мысленно складывает пазл: «Что между ними? Где фальшь? Когда она сломается?»

— Дети, — вдруг подала голос его мачеха, Снежана, — Давайте не будем превращать этот ужин в поле боя.

Я повернулась к ней с самой невинной улыбкой, какую только могла изобразить.

— А мы просто беседуем, — произнесла я мягко. — Правда, Артемий?

Он не ответил. Только посмотрел на меня — и в этом взгляде было столько всего, что у кого-то другого наверняка дрогнули бы колени. Угроза. Предупреждение. Обещание.

Он знает.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Он видит фальшь. Он чувствует, что это игра». Но я тут же задавила её. Нельзя сомневаться. Нельзя показывать слабость.

Напряжение за столом стало почти осязаемым. Взрослые переглянулись, но предпочли не вмешиваться. Коршунов старший бросил на сына предупредительный взгляд: «Не устраивай сцену». Артемий не устраивал. Он наблюдал. И это было страшнее. Потому что я знала: он не отступит. Он просто ждёт момента, чтобы ударить. Ждёт, когда я ошибусь. Когда Матвей выдаст себя. Когда моя маска треснет.

Я медленно перевела взгляд на Матвея.

Пора менять правила.

— Ты не против, если мы выйдем на улицу? — прошептала я, касаясь его запястья. Пальцы чуть дрогнули — единственное, что выдавало моё волнение.

Матвей кивнул, слабо улыбнувшись. В его взгляде — ни вызова, ни агрессии. Только спокойствие. Он играл по моим правилам. Я поднялась со стула — медленно, нарочито неторопливо. Краем глаза уловила, как Артемий замер. Как его пальцы сжались в кулак. И тогда я наклонилась к нему — так близко, что почувствовала жар его кожи, уловила едва заметный запах его парфюма.

— Приятного ужина, Артемий, — прошептала я ему на ухо.

Его дыхание сбилось. Всего на секунду. Но я это заметила. А потом я повернулась и ушла. Шаги — уверенные, размеренные. Спина прямая. Но внутри — ураган. Я чувствовала его взгляд. Испепеляющий.

Он следил за мной. Ждал. Готовился. Хорошо. Пусть ждёт. Пусть готовится. Потому что следующий ход — мой.

Когда я переступила порог дома и вдохнула прохладный вечерний воздух, я наконец позволила себе улыбнуться. Этот раунд — за мной. Но победа? Она была горькой. Потому что где-то в глубине души я понимала: Артемий не поверил до конца. Он знает, что это спектакль. Знает, что я пытаюсь его задеть. Знает, что за маской уверенности — напряжение, страх, сомнения. И он ждёт. Ждёт, когда я сама разрушу свою игру.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Не дождётся. Игра только начинается. И я не собираюсь проигрывать.

Мы вышли в сад. Воздух был прохладным, напоённым ароматами влажной травы и ночных цветов — слишком спокойным, почти издевательски умиротворённым для того хаоса, что бушевал внутри меня.

Матвей держал меня за руку. Его ладонь — тёплая, твёрдая, настоящая. Большой палец неторопливо скользил по тыльной стороне моей кисти — мягко, почти лениво. Будто мы и правда пара. Будто между нами не холодный расчёт, а что-то живое, естественное.

— Ну? — он остановился и развернул меня к себе, заглядывая в глаза. — Насколько убедительно я справляюсь?

Я приподняла подбородок, глядя на него из под ресниц. В его взгляде — ни тени насмешки, только внимательный интерес.

— Более чем. Он почти перестал дышать.

Матвей усмехнулся — легко, без напряжения.

— Ты жестокая.

— Я последовательная, — поправила я, чуть склонив голову. — Он бы сделал то же самое.

И это было правдой. Артемий всегда бьёт первым. Я просто решила не ждать.

Рука Матвея скользнула по моей талии и легла ниже — уверенно, но без наглости. Не требовательно, а как будто по праву. Раньше я бы отстранилась. Сейчас — нет. Потому что это было удобно. Потому что это работало. Потому что его прикосновение не прожигало кожу — оно согревало. Мягким, ровным теплом, от которого внутри что-то тихо шевельнулось.

— У вас с ним было что-то серьёзное? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда.

Я посмотрела на него — внимательно, пытаясь понять, что скрывается за этим вопросом.

— А ты ревнуешь?

— Я анализирую риски.

Я тихо усмехнулась.

— Умный мальчик.

Он сделал шаг ближе. Слишком близко. Я почувствовала его дыхание у виска — тёплое, ровное.

— Я просто пытаюсь понять, почему ты так отчаянно хочешь его задеть.

Отчаянно.

Слово кольнуло, пронзило насквозь, обнажив то, что я старательно прятала даже от себя.

Я провела пальцем по его плечу — медленно, задумчиво. Ткань рубашки под пальцами — гладкая, прохладная.

— Я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я.

— А если не почувствует?

Я замолчала.

Потому что этот вопрос я себе не задавала. Если он не почувствует значит, мне было больнее одной.

Матвей коснулся моего подбородка, чуть приподнял лицо. Его пальцы были осторожными. Почти бережными. И это сбивало. Он не был грубым. Не был резким. Он смотрел на меня так, будто я — выбор, а не вызов. Будто я — не поле боя, а место, где можно остановиться. Он наклонился.

И в этот момент я почувствовала это. Взгляд. Тяжёлый. Тёмный. Горящий. Я не видела его, но знала — он там. На крыльце. В тени. Наблюдает. И в груди что-то сжалось — не от страха, а от странного, острого ощущения правильности. Будто именно сейчас, именно в эту секунду всё встало на свои места.

Матвей коснулся моих губ. Сначала мягко. Проверяя. Тепло его губ было спокойным. Размеренным. Он целовал не агрессивно — медленно, будто давая мне время отстраниться. Будто спрашивал: «Можно?» Я не отстранилась. Я позволила.

Его ладонь сильнее сжала мою талию, и по коже прошла волна — не огня. Не вспышки. Тепла. Это было приятно. И в этом была проблема. Потому что в глубине сознания вспыхнул другой образ. Жёсткие пальцы на моей шее.Взгляд, от которого перехватывает дыхание. Поцелуй не осторожный — требовательный. Почти опасный. Грозный. Яростный. Пугающий. Тот, от которого колени подкашиваются не потому, что мягко — а потому что слишком.

Я едва заметно задержала дыхание. Матвей отстранился на секунду — его глаза в полумраке казались тёмными озёрами, в которых отражался свет из окон дома.

— Ты замерла.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

— Просто, — я провела пальцем по его ключице, будто продолжая игру. — Смакую момент.

Он снова наклонился, и на этот раз поцелуй стал глубже. Увереннее. Его губы двигались с новой настойчивостью, но всё ещё бережно, всё ещё спрашивая. Я ответила — медленно, осторожно. Но где-то внутри всё равно жила мысль:

Почему его губы такие спокойные?

Почему мне хочется, чтобы они были другими?

Почему я думаю о человеке, который сейчас стоит в темноте и прожигает меня взглядом?

Я слегка прикусила губу Матвея — сильнее, чем нужно. Он тихо выдохнул. А я подумала:

Смотри, Артемий.

Смотри, как легко меня можно целовать.

Смотри, как легко я могу быть с другим.

И почему тогда это ощущается не как победа, а как доказательство? Вопрос только — кому.

В этот момент я осознала: это мой первый поцелуй.

Не с Артемием — с кем-то другим. И от этого осознания внутри всё перевернулось. Потому что если бы это был он... Что тогда?

Я отстранилась — мягко, но решительно. Матвей посмотрел на меня, в его глазах — ни обиды, ни раздражения. Только вопрос.

— Всё в порядке?

Я улыбнулась — не наигранно, а почти искренне.

— Да. Просто мне нужно подышать.

Он кивнул, не настаивая. А я стояла, вдыхая прохладный ночной воздух, и понимала: Игра набирает обороты, и я не знаю что мне теперь делать дальше.

Громкий хруст гравия под ногами — резкий, угрожающий — разрезал тишину сада.

Я не вздрогнула. Я знала.

— Лика.

Голос Артемия — низкий, хриплый, срывающимся шёпотом, от которого по спине пробежал ледяной озноб. Не насмешка. Не холодный расчёт. Что-то дикое.

Медленно поворачиваюсь. Он стоит в трёх шагах — силуэт в полумраке, напряжённый, как сжатая пружина. Руки сжаты в кулаки так, что вены на предплечьях вздулись. Грудь тяжело вздымается. А глаза... О, эти глаза. Не злость. Не ревность. Голод. Чистый, первобытный, всепоглощающий.

Матвей делает шаг вперёд, загораживая меня.

— Проблемы? — бросает он небрежно, но я слышу, как дрогнул голос.

Артемий улыбается. Господи, лучше бы он ударил. Эта улыбка — не человеческая. В ней нет ни сарказма, ни игры. Только обещание боли. Чистое, неприкрытое.

— Да, — шепчет Артемий. — Ты.

Я делаю шаг вперёд, выходя из-за спины Матвея. Гордость — мой щит, мой меч, моя тюрьма.

— Ты — не хозяин этого дома, — говорю чётко, глядя ему в глаза.

Его взгляд метнулся ко мне — острый, как лезвие.

— Но ты должна кое-что уяснить, это я решаю, кто к тебе прикасается, — голос тихий, но в нём столько власти, что у меня перехватывает дыхание.

По коже пробегает холод.

Это уже не тот Артемий, который играл словами. Не тот, кто просчитывал ходы. Передо мной — зверь. Тот, кто берёт.

— Ты ничего не решаешь, — повторяю я, заставляя голос звучать ровно. — Особенно сейчас.

Матвей усмехается — слишком громко, слишком вызывающе. И вот тут он делает то, что нельзя было делать.

— Расслабься, — бросает он, глядя прямо на Артемия. — Она сама сделала выбор.

Пауза. Тяжёлая, давящая.

— Первый поцелуй был моим.

Время замирает. Я чувствую, как кровь отхлынула от лица. Артемий не кричит. Не ругается. Он движется. Молниеносно. Бесшумно. Хватает Матвея за ворот рубашки — с такой силой, что ткань трещит.

— Повтори, — шепчет.

Этот шёпот страшнее любого крика. В нём — вся ярость, вся боль, всё то, что он так долго сдерживал.

Матвей не отступает.

— Она выбрала меня, — чеканит он. — Смирись. Ты для неё — никто.

Артемий смеётся. Короткий, жуткий звук.

— Никто? — переспрашивает он. — Никто?

Резкий рывок — и Матвей отлетает в сторону, ударяясь о ствол дерева.

— Артемий! — кричу я, бросаясь вперёд.

Но он уже не слышит. В его глазах — пустота. Нет больше человека. Только инстинкт. Только ярость.

Он делает шаг к Матвею.

— Стой! — я встаю между ними, упираясь ладонями в его грудь.

Чувствую, как под моими пальцами бешено бьётся его сердце. Как напряжены мышцы. Как он дышит — тяжело, прерывисто.

— Успокойся, — говорю, глядя ему в глаза. — Остановись.

Он не отвечает. Только смотрит. Так, будто видит меня впервые. Будто только сейчас понял, что сделал.

— Ты открыла дверь, Лика, — наконец произносит он. Голос дрожит, но не от слабости — от напряжения. — Теперь не жалуйся на то, что выйдет.

Внутри меня всё сжимается. Я действительно открыла дверь. И за ней стояло не эго.Не гордость. А что-то тёмное. Что-то древнее. Что-то, что может поглотить нас обоих.

— Я не боюсь тебя, — шепчу я.

Он резко хватает меня за плечи.

— А должна, — хрипло отвечает. — Потому что я больше не играю.

Его пальцы сжимаются сильнее.

— Отпусти, — прошу я. Но в голосе — не страх.

Вызов.

Последний.

Я стояла, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение — густое, почти осязаемое. Воздух вокруг нас будто сгустился, стал тяжёлым, пропитанным яростью и вызовом. Матвей медленно выпрямился, опираясь на ствол дерева. Его губы тронула кривая усмешка — не испуганная, а провоцирующая.

— Что, Артемий, — протянул он, вытирая кровь с разбитой губы, — Испугался, что она выбрала не тебя?

Коршунов замер. Всего на долю секунды — но я уловила этот момент. В его глазах что-то вспыхнуло: не просто злость, а ярость, первобытная, неукротимая.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, сучёныш, — глухо произнёс он.

Матвей сделал шаг вперёд — нарочито медленно, демонстративно.

— О, я всё прекрасно понимаю, — он бросил на меня короткий взгляд, и в нём мелькнуло что-то холодное, расчётливое. — Она выбрала меня. И первый поцелуй — мой. И следующий будет мой. И все остальные.

Артемий двинулся так быстро, что я не успела даже вдохнуть. Он схватил Матвея за грудки и с силой прижал к дереву.

— Ещё одно слово, — прошипел он, — И я вырву твой язык.

Но Матвей не отступил. Наоборот — он рассмеялся. Коротким, жёстким смехом.

— Больно ты грозный, — бросил он. — Только вот проблема: она не твоя. Никогда не была. И никогда не будет.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он специально это делает. Матвей выводит Артемия. Нарочно. Целенаправленно. Он не просто защищается — он провоцирует, потому что знает: чем сильнее разозлит его, тем ярче будет шоу. Тем сильнее он докажет мне свою смелость.

— Отпусти его, Артемий, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он не обернулся. Только пальцы на воротнике Матвея сжались ещё сильнее.

— Ты правда думаешь, что она с тобой из-за тебя? — Артемий почти шептал, но каждое слово звучало как удар. — Думаешь, она смотрит на тебя так, как должна смотреть на того, кто ей нужен?

Матвей резко дёрнулся, вырываясь из захвата.

— А на кого она должна смотреть? На тебя? — он сделал шаг вперёд, почти вплотную к Артемию. — На того, кто играет с ней, как с игрушкой? Кто заставляет её чувствовать себя никем?

Артемий ударил. Резко, без предупреждения. Кулак врезался в скулу Матвея с глухим звуком. Тот отшатнулся, но устоял.

— Вот теперь интереснее, — выдохнул он, вытирая кровь с губы. — А то всё разговоры, да разговоры.

И бросился вперёд.

Они сцепились — два разъярённых зверя, потерявших контроль. Удары сыпались один за другим: глухие, тяжёлые, полные ярости. Я застыла на месте. Это не игра. Матвей бил жёстко, расчётливо — он не просто дрался, он доказывал что-то. Артемий же, тут не было стратегии. Не было просчёта.Только гнев. Чистый, необузданный, всепоглощающий. Он отшвырнул Матвея в сторону, тот врезался в куст, но тут же вскочил на ноги.

— Слабовато, — хрипло бросил он. — Или это всё, на что ты способен?

Артемий зарычал — буквально зарычал, как зверь — и снова бросился вперёд. На этот раз они упали на землю, сцепившись, катаясь по гравию. Удары, хрипы, рычание — всё смешалось в один дикий звук.

— Хватит! — я бросилась к ним, пытаясь оттащить Артемия. — Остановитесь! Вы убьёте друг друга!

Но они не слышали. Артемий схватил Матвея за горло, прижал к земле.

— Последний шанс, — выдохнул он. — Убирайся. И больше не смей к ней приближаться.

Матвей усмехнулся — даже в таком положении он улыбался.

— Или что? — прохрипел он. — Убьёшь меня? Так давай. Убей. Потому что иначе она всё равно будет моей.

Что-то во мне оборвалось. Хватит.

Я схватила Артемия за плечо и с силой дёрнула назад.

— Отпусти его! — закричала я. — Сейчас же!

Он обернулся. В его глазах — пустота. Нет больше человека. Только ярость. Но когда он увидел моё лицо — что-то изменилось. Дыхание сбилось. Пальцы разжались.

Матвей, хрипло дыша, поднялся на ноги.

— Видишь, — прошептал он, глядя на меня. — Он не может без тебя, вопрос, почему именно ты, Лика?

Артемий резко поднялся.

— Заткнись, нахуй. — тихо, почти беззвучно.

Но Матвей не остановился.

— Она нужна тебе так сильно, что ты готов убить за неё. Но при этом ты никогда не скажешь ей этого. Я лишь не понимаю для чего. Вы то и не знакомы, от слова совсем. Так в чём логика, мм?

Артемий замахнулся. Я бросилась вперёд и встала между ними.

— Достаточно! — голос дрожал, но звучал твёрдо. — Вы оба — остановитесь.

Они замерли. Оба тяжело дышали. Оба были в ссадинах, с разбитыми губами, с глазами, полными ярости. Но теперь они смотрели не друг на друга. А на меня.

— Вы думаете, это обо мне? — я говорила тихо, но каждое слово отдавалось в тишине сада, как удар. — Но это не так. Вы сражаетесь не за меня. Вы сражаетесь за своё эго. За гордость. За то, кто из вас сильнее.

Матвей открыл рот, но я оборвала его:

— Молчи.

Повернулась к Артемию:

— И ты.

Сделала шаг назад.

— Что тут, чёрт возьми, происходит?! — голос отца резанул воздух, как выстрел.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Отец стоял в нескольких шагах — высокий, напряжённый до предела. Челюсть сжата так, что на скулах заходили желваки. Рядом — мама, побледневшая, с глазами, полными настоящего страха. Снежана застыла чуть поодаль. Коршунов-старший — холодный, как мраморная плита. Мы. Привлекли. Всех.

Чёрт.

Артемий медленно выпрямился. Грудь тяжело вздымалась, кулаки всё ещё были сжаты так, что побелели костяшки. Его взгляд — тёмный, бешеный — по-прежнему был прикован ко мне. Он ещё не остыл. Ни на грамм.

Отец быстро оглядел картину: Матвей с разбитой губой, Артемий — взъерошенный, с горящими глазами, и я — между ними, с дрожащими руками.

Лицо отца потемнело.

— Матвей. Лика. В дом. Сейчас же.

Это был не просто приказ. Это была сталь. Матвей фыркнул, утирая кровь тыльной стороной ладони.

— Да он сам на меня кинулся, — бросил он зло, даже не думав снижать голос.

— Закрой рот, — тихо, но так, что по коже пошёл холод, сказал Артемий.

Матвей резко повернулся к нему:

— А то что? Снова полезешь?

И вот тут я увидела, как у Артемия щёлкнуло что-то. Он сделал шаг вперёд — резкий, хищный.

— Я тебе сейчас объясню, кто на кого полез, — процедил он сквозь зубы. — Только в этот раз без свидетелей. Понял меня?

— Артемий, — жёстко бросил мой отец.

И это сработало. Не полностью. Но достаточно, чтобы он остановился. Медленно. Неохотно.

Коршунов-старший шагнул вперёд, его губы искривились в холодной усмешке.

— Ну разумеется, — протянул он ядовито. — Стоило отвернуться на пять минут — и ты уже устроил цирк.

Артемий перевёл на него взгляд. И в его глазах вспыхнуло такое, из-за чего меня пробрало до костей. Это была не просто злость. Это была старая, глухая ненависть.

— Он сам начал, — глухо сказал Артемий.

— Да пошёл ты, — огрызнулся Матвей. — Ты первый...

Он не договорил. Артемий даже не повысил голос.

— Я сказал. Закрой. Рот.

Тихо. Страшно. Матвей дёрнулся, но отец уже выставил руку перед ним.

— Хватит, — отрезал папа.

И впервые за всё это время он посмотрел прямо на Артемия. Не мягко. Не дружелюбно. По-взрослому. Жёстко.

— Я не знаю, что между вами произошло, — сказал он ровно. — Но я точно знаю одно.

Пауза. Тяжёлая.

— Ты больше не повышаешь голос на мою дочь. И не подходишь к ней в таком состоянии. Мы друг друга поняли?

Воздух между ними натянулся. На секунду мне показалось, что Артемий сейчас взорвётся. Но, он только медленно выдохнул через нос.

— Я. Её. Не трогал, — раздельно произнёс он.

— Но напугал, — спокойно, но жёстко парировал отец.

И положил руку мне на плечо. Тёплую. Надёжную. Родную. Этот жест был как щит. И Артемий это увидел. Я заметила, как у него на долю секунды дёрнулась челюсть.

Снежана осторожно шагнула вперёд:

— Может, не стоит так давить на мальчика, он просто...

— Не лезь, — резко бросил Артемий.

Она замерла.

— Артемий, — тихо начала она.

И вот тут его сорвало. По-настоящему. Он резко повернулся к ней — глаза полыхнули такой яростью, что у меня внутри всё сжалось.

— Я сказал — не лезь, — голос низкий, опасный. — Ты не услышала? Не строй из себя заботливую. Тебе самой не противно?

— Я пытаюсь помочь.

— Ты? Помочь? — он коротко, зло усмехнулся. — Серьёзно?

Шаг к ней. Снежана побледнела.

— Я прекрасно слышал, как ты называешь меня проблемой, — каждое слово — как удар. — Так что давай без этого дешёвого спектакля. Не моя ты мать. И никогда ею не будешь.

Тишина рухнула тяжёлой плитой. Снежана отшатнулась, будто её ударили. Коршунов-старший даже не попытался её поддержать. Наоборот. Он смотрел на сына с холодным раздражением.