Невинная душа Майкла Джексона

То, что покажут в фильме, волновало сотрудников и друзей Джексона; из Великобритании, где 3 февраля — на три дня раньше, чем в Америке — состоялась премьера фильма «Жизнь с Майклом Джексоном», им позвонили, чтобы предупредить: на артиста надвигается буря. Плохие вести доносились до Майкла, но он от них отмахивался.

Шестого февраля 2003 года Майкл смотрел фильм со своим менеджером Дитером Визнером. «И он просто сломался, таким я его никогда раньше не видел. Он не мог поверить, что что-то подобное могло произойти снова. Он выглядел так, как будто собирался умереть. Он не мог говорить. Он не мог произнести ни слова» [77, 28], — таким запомнился Визнеру Майкл после просмотра «шедевра» Башира.

Фильм имел ошеломительный отклик в прессе и обществе. Сайт «Смокинг ган» в день эфира опубликовал заявление Джордана Чандлера от декабря 1993 года, очевидно полученное через окружного прокурора Снеддона; оно до сих пор есть в Сети. В тот же день Снеддон распространил пресс-релиз, в котором призвал всех, кто считает себя возможной жертвой или располагает достоверной информацией о возможном преступлении, обращаться на горячую линию Департамента социальных служб или в Управление шерифа округа Санта-Барбара.

Майкл был совершенно опустошён. Его приближённые озадачились вопросом, как помочь певцу. Друг и деловой партнёр Марк Шаффель взял ситуацию под контроль. Спасло ситуацию то, что разговоры с Баширом снимал и собственный оператор Майкла — Хамид Мослехи (журналист его не контролировал). Шаффель подписал контракт на фильм-опровержение с частями, которые были выкинуты Баширом, куда хотели включить также интервью с семьёй Арвизо. Фильм-опровержение должен был развеять тягостное, мрачное впечатление от фильма английского журналиста.

Съёмки интервью проходили ночью с 19 на 20 февраля. Сидя перед камерой, семья из четырёх человек (Гевин, его сестра Дэйвеллин, брат Стар и мать Джанет) восхваляла Майкла Джексона. Гевин воодушевлённо вспоминал, как он познакомился с артистом и что он при этом чувствовал. Также Гевин поделился впечатлением о ночи, которую он провёл в огромной королевской кровати Джексона, упомянув, что сам хозяин спал с другом Фрэнком на полу. Джанет говорила о том, что взаимоотношения между Майклом и её сыном «начались из боли (болезнь Гевина. — Прим. авт.) и развились во что-то совершенно чудесное». Она говорила о Майкле как об отце мальчика, ей вторил Стар: «На самом деле он был нам роднее, чем наш биологический отец» [114, 28]. Таким образом, вроде бы для Майкла тогда ничего ещё не предвещало беды.

Пока окружение Джексона пыталось поднять моральный облик артиста в обществе, началось расследование полиции: 20 февраля, наутро после съёмок интервью в поддержку Джексона, к семье Арвизо пришли люди из Департамента Лос-Анджелеса по делам детей и семьи (DCFS), потому что учитель Гевина написал заявление о растлении своего воспитанника после просмотра фильма Башира. Члены семьи продолжили защищать Майкла. Примерно в то же время адвокат Глория Оллред и психиатр Кэрол Либерман после просмотра фильма Башира подали независимые жалобы на Майкла Джексона. Все жалобы в результате расследования не были удовлетворены. Дело было закрыто.

В итоге интервью семьи в фильм не вошло, но и без этого получилась достойная работа: фильм «Майкл Джексон, дубль два: кадры, которых вы никогда не должны были увидеть» (The Michael Jackson Interview The Footage You Were Never Meant To See) уменьшил часть негатива по отношению к артисту и принёс хорошую прибыль, поэтому с компанией «Фокс» (Fox) был заключён второй контракт — на создание фильма «Домашние фильмы Майкла Джексона» (Michael Jackson’s Private Home Movies). В нём Майкл лично показывал видео из своего домашнего архива, рассказывая о себе. Действительно, когда смотришь на эти кадры, не отпускает мысль, что Джексону изначально надо было сделать нечто подобное, не полагаясь на недобросовестных людей. Майкл по-домашнему вспоминал детство, триумф с альбомом «Триллер» (Thriller), знакомство с принцессой Дианой, снятое на видео веселье с Маколеем Калкиным; при этом его душевную тревогу явно выдавали грустные глаза, которые оставались такими, даже когда он широко улыбался, — до грома среди ясного неба оставалось полгода.

Плохие для звезды события завертелись в феврале 2003 года, когда Джанет Арвизо познакомилась с адвокатом Уильямом Дикерманом. Причинами найма в следующем месяце стали возвращение предметов одежды, мебели и документов из хранилища, куда они были помещены на время проживания семьи в апартаментах Майкла Джексона, а также стремление избавиться от назойливого внимания СМИ после выхода фильма Башира. В мае Уильям Дикерман познакомил Джанет с Ларри Фельдманом — адвокатом семьи первого обвинителя Майкла. Мы не можем знать, что перевернулось в сознании Арвизо при знакомстве с юристом, который вёл дело Чандлеров, но вскоре Гевин обвинил Майкла в растлении. Свою историю он впервые рассказал 29 мая психиатру Стэнли Катцу, который также участвовал в деле Джорди (именно Катц дал заключение, которое, видимо, устроило Эвана Чандлера, в отличие от заключения психиатра Гарднера).

Однако Фельдман и Кац не спешили писать доносы. Только 12 июня психиатр сделал устное заявление в Департаменте по делам детей и семьи, а на следующий день Ларри Фельдман сообщил об обвинениях, выдвинутых Арвизо в Управление шерифа Санта-Барбары.

Тем временем Майкл жил своей обычной жизнью, не подозревая, что механизм роковой «машины» против него уже запущен. С 25 октября Майкл находился в Лас-Вегасе, где отметил Хэллоуин с семьёй, посетил концерт Селин Дион, побывал на церемонии награждения «Чарити Эвордс» (Charity Awards), где представил клип на песню «Что ещё я могу дать?» (What more can I give?).

Семнадцатого ноября Майкл снимался в клипе на песню «Ещё один шанс» (One more chance). Данная работа должна была открыть для Майкла Джексона новые горизонты. По словам менеджера Дитера Визнера, певец больше не хотел заниматься музыкой: его мечтой была работа, связанная с кино. Выпуском клипа он хотел закрыть кредитные обязательства перед «Сони» и «Си-Би-Эс» (CBS). После отъезда из Лас-Вегаса Майкл должен был отправиться в большой рекламный тур по Южной Америке, Европе и Африке. Но этого не случилось, потому что на следующий после первого съёмочного дня день его размеренная жизнь прервалась: на ранчо Неверленд нагрянул рейд полиции в количестве 70 человек. Знаменитые кадры с вертолётом облетели тогда весь мир. Снова были осмотрены личные покои певца, только с ещё более разрушительными последствиями. Во время обыска было изъято много вещей, среди которых простыни, бутылки, огромное количество книг, журналов и так далее. Однако если в 1993 году в шкафу якобы были обнаружены две книги, которые обвинители любят называть детской эротикой (подробнее о книгах позже), то здесь добычи для полиции было ещё меньше. Следователи не нашли того, что обычно находят у серийных педофилов, — детской порнографии. В большинстве случаев в материалах детей не было вообще.

Ужасную новость Майклу сообщил Дитер Визнер. «Майкл сидел в своей комнате, у камина. Когда я вошёл, он молчал. Я сказал ему о том, что случилось, а это очень нелегко было — сказать Майклу такие вещи, поскольку он был в отличном настроении. Он наконец-то видел будущее. Когда возникла ситуация с Баширом, он был в депрессии. А теперь всё изменилось, и Майкл был готов делать что-то новое <…> Я сказал ему: «Майкл, есть плохие новости, но, с другой стороны, есть и хорошие. Плохие новости в том, что на твоём ранчо сейчас полиция <…> Можно было видеть, как кровь отливает от его лица. Он был в глубоком шоке. Но я сказал ему: «Майкл, теперь у тебя есть шанс наконец-то всё исправить. Раз и навсегда, ты можешь всё исправить»». По воспоминаниям Визнера, Майкл плакал два дня — день и ночь, не переставая. Девятнадцатого ноября он в истерике разрушил номер в гостинице, напугав детей. Когда он узнал, что обвинения пришли от семьи Арвизо, его обуяла ярость, и он произнёс: «Дитер, знаешь, а пусть они выведут этого парня куда-нибудь, пригласят всю прессу, и пусть он посмотрит мне прямо в глаза и скажет, что я действительно сделал это» [91].

Двадцатого ноября Майкл прилетел в Санта-Барбару, где сразу же сдался властям. Был арестован, но выпущен под залог 3 миллиона долларов после фотосъёмки и сообщения о выдвинутых против него обвинениях.

После того как на ранчо произошёл обыск, певец больше не воспринимал Неверленд как дом: покои были разгромлены, земля, которая 15 лет приносила ему радость, стала ассоциироваться с болью. Майкл с детьми и с няней переехал в арендованный дом в Беверли-Хиллз.

Двадцать пятого декабря Джексон дал знаменитое интервью Эду Брэдли. Будучи в болезненном состоянии, Майкл говорил о своей невиновности, о невинности детей, жадности взрослых, а также жаловался на плохое обращение с ним офицеров полиции (по его словам, полицейские вывернули ему плечо и заставили 40 минут сидеть в сортире, обмазанном фекалиями). Певец не только не отказался от своих убеждений, но и дополнил сказанное в фильме Башира. На очередной вопрос о разделении кровати с детьми Майкл ответил: «Конечно, если ты собираешься быть педофилом, если ты собираешься быть Джеком-Потрошителем, это нехорошая идея… но я не являюсь им» и уточнил: «Я не спал в кровати, но даже если бы я спал в кровати, это нормально. Я не собираюсь делать что-либо сексуальное с ребёнком! Не это находится в моём сердце. Я бы скорее <способ самоубийства>. Это не Майкл Джексон, извините… Это кто-то другой» [92].

В марте начались заседания Большого жюри для вынесения обвинительного заключения. Важно отметить, что прокурор Снеддон запросил именно проведение заседаний Большого жюри вместо предварительных слушаний.

Есть существенные отличия:

• предварительное слушание обычно открыто для общественности и включает адвоката, прокурора и судью. Сторона защиты имеет право допрашивать обвинителя и представлять свои доказательства;

• заседания Большого жюри закрыты, в нём участвуют только члены жюри и прокурор; адвокат отсутствует на этих слушаниях. Прокурор должен предъявить обвинения и сообщить об оправдательных доказательствах, но последний пункт обычно игнорируется. Информация не может попасть в прессу, что выгодно для прокурора.

Таким образом, создаётся впечатление, что Снеддон не хотел, чтобы защита допрашивала мальчика до этапа судебного слушания: при проведении предварительного следствия информация о невиновности Джексона могла быстро появиться в прессе, что для прокуратуры было нежелательно.

Во время заседания Большого жюри Гевин отказался от той версии, что сам просился спать у Майкла в спальне, и «провозгласил», что сам певец желал видеть ночью его у себя. Однако после окончания заседаний изменилось нечто более значимое: сроки растления! В первой версии период растления был с 7 февраля по 10 марта (это зафиксировано в первоначальной жалобе от 18 ноября), во второй версии — с 20 февраля по 12 марта. Это не просто забывчивость или ошибка. Время преступления поменялось после обнаружения обвинением, что Арвизо защищали Майкла на съёмках фильма-опровержения в ночь на 20 февраля и в беседе с сотрудниками Департамента 20 февраля.

Очевидно, было бы совсем идиотично для обвинителей защищать растлителя, который занимается сексом с Гевином уже в течение двух недель. К тому же на суде выяснилось, что предполагаемого преступника и на ранчо часто не было (20 февраля Майкл был в Майами). Соответственно, поменялась и версия, объясняющая, почему в тот день семейство Арвизо отрицало обвинения, когда их допрашивали служащие Департамента по делам детей и семьи Лос-Анджелеса. Изначально братья утверждали, что они защищали артиста, потому что боялись его и Фрэнка Кассио из-за угроз (якобы Майкл даже угрожал их убить); а поздняя версия, представленная на суде, гласила, что Арвизо выступили в защиту, потому что домогательства ещё не начались! На факте изменения версии само собой концентрировалась сторона защиты, так как с трудом можно представить, что преступнику пришла мысль приставать к подростку в день, когда официально началось расследование против него.

Двадцать первого апреля 2004 года Майклу Джексону было официально предъявлено обвинение, связанное с похищением ребёнка (с 1 февраля по 31 марта) в преступном сговоре, в котором участвовали его сотрудники (Винсент Амен, Фрэнк Кассио, Рональд Коницер, Дитер Визнер, Марк Шаффель); в незаконном лишении свободы семьи Арвизо и в развратных действиях по отношению к ребёнку 14 лет (попытка склонить его к сексуальному акту); в применении опьяняющего вещества для содействия совершению вышеуказанного уголовного преступления. Также был абсурдный пункт с обвинением Джексона в вымогательстве. Всего было 14 пунктов обвинения: 10 тяжких нарушений и четыре средней тяжести.

После оглашения заключения Снеддон подал ходатайство о разглашении стенограмм заседаний Большого жюри. Защита в лице Томаса Мезеро ответила своим ходатайством о требовании не обнародовать стенограмм до начала суда, потому что информация из них могла повредить Джексону (как раз в это время шёл отбор присяжных, и чтение ими стенограмм могло повлиять на их непредвзятость). Судья Родни Мелвилл одобрил требование защиты, однако в первый же день отбора жюри транскрипты были переданы кем-то (явно из прокуратуры) в прессу. Конечно, показания тех, кто защищал Майкла, не были опубликованы.

До начала судебного разбирательства защита неоднократно подавала ходатайства, выражая недовольство тем, что сторона обвинения затягивает предоставление вещдоков в рамках процедуры «открытия». В первой половине 2004 года защита подала два ходатайства, напрямую касавшихся нарушения процедуры открытия (30 января и 14 мая 2004 года), а 26 мая подала отдельное «Ходатайство о понуждении» (Motion to Compel), поскольку обвинение продолжало задерживать материалы. В ответ прокуратура заявила, что вещдоки передаются по мере готовности, и приложила письмо от 12 марта, адресованное бывшему адвокату Майкла Марку Герагосу: «Я также сообщил Бобу Сэнгеру, что мы имеем 51 кассету, два видео и один диск с фотодоказательством, которое обсуждалось в среду… Боб может забрать это у моего секретаря в удобное ему время» [95].

Другим вопросом, затрагивающимся в обмене ходатайствами, было незаконное вторжение полиции в офис частного детектива Брэда Миллера, который работал на Джексона. В ответе прокурора, что они не знали о его работе на Джексона, содержалась наглая ложь, которая вскрылась позже, когда защита получила в руки «оперативный план».

В июле 2004 года защита Майкла Джексона обратила внимание суда на слова прокурора Тома Снеддона, прозвучавшие, по сообщению канадского журналиста Роберта Матаса, на закрытом заседании Национальной ассоциации окружных прокуроров в Ванкувере. Согласно этому сообщению, Снеддон говорил о практике рассылки писем людям, которых могли вызвать в суд в качестве свидетелей, что фактически удерживало их от общения с прессой. Защита сочла это возможной попыткой давления на тех, кто мог публично выступить в поддержку Джексона. Сам Снеддон отрицал, что его слова относились к делу певца, однако этот эпизод усилил обвинения защиты в предвзятости и злоупотреблении властью со стороны прокуратуры.

Третьего сентября защита потребовала от прокуратуры предоставить им все доказательства дела 1993 года, но обвинение обосновало отказ тем, что «доказательства не имеют отношения к текущему делу». Посмотрим документ, поданный судье защитой 16 сентября, в котором адвокаты певца говорят об ответе прокурора: «Запрошенное открытие имеет отношение к делу. Обвинение полагается на информацию, полученную в ходе предыдущего расследования, в том числе на письменные показания для оправдания обысков по этому делу. Этот материал также может содержать оправдательные доказательства или, скорее всего, может привести к ним <…> Стороны встретились, посовещались, но зашли в тупик. Обвинение отказывается сделать это открытие» [96].

Таким образом, напрашивается вывод, что защита в лице Мезеро была уверена в том, что из материалов дела 1993 года они могут вынести нечто полезное.

В целом изначально вырисовывается картина, показывающая, что Снеддон не собирался делиться с защитой материалами дела и даже не хотел использовать материалы прошлого дела в суде. Однако в январе обвинение выступило с ходатайством, в котором попросило предоставить присяжным материалы дела Чандлеров. Судья в тот момент не разрешил предоставить эти материалы, так как дело 1993 года не относилось к текущему делу. Однако через три месяца, когда уже был одобрен код №1108 (разрешающий привлекать вещдоки и свидетелей из прошлых дел), судья Мелвилл одобрил просьбу прокурора. Подробный анализ литературы, якобы найденной у Джексона, — позже.

Четвёртого декабря у подсудимого был взят тест ДНК. Это было сделано для исследования следов на вещдоках из дома обвиняемого. Хейтеров крайне интересуют результаты исследования веществ, найденных на матрасе и трусах; они яро настаивают на том, что найденное стопроцентно доказывает вину подсудимого, однако даже прокуратура не смогла из этих данных вывести что-то полезное для обвинения.

Итак, 18 ноября 2003 года при обыске были изъяты наматрасник, матрас, простыня и трусы. Согласно судебному документу (разговор полицейских), на наматраснике экспертами были обнаружены пятна, похожие на винные. Наматрасник ни в каких судебных документах больше не упоминался — видимо, ничего кроме винных пятен там не нашли. На матрасе были «пятно крови и другие неизвестные типы пятен». В разговоре сотрудников полиции упоминалась сперма. Были обнаружены три мужских ДНК (одна — ответчика и две неопределённых). Кровь на матрасе также в документах больше не фигурировала, что говорит нам о том, что кровь принадлежала также обвиняемому или какой-то женщине. При этом из ответа Снеддона на ходатайство Мезеро мы знаем, что само обвинение отказалось использовать матрас в качестве улики. О простынях из спальни Джексона не было речи нигде; выходит, что они были абсолютно чистыми.

Из ходатайств сторон можно понять, что следствие не проводило исследования типа пятен; делался только анализ ДНК — то есть выяснялось, кто оставил эти следы. Ненавистники ссылаются на ответы прокурора, в котором он говорит об анализе спермы. Однако в ходатайстве защиты та же экспертиза называется анализом ДНК и указано, что «источники не определены». Если бы действительно проводилось исследование типа пятна, Снеддон обязательно указывал бы на это на суде, в других документах. Однако маловероятно, что на кровати в спальне мужчины будет отсутствовать сперма, учитывая и то, что Майкл с удовольствием предлагал её гостям, посещавшим его дом. В частности, мы должны учитывать, что во время обыска в его доме находились бывший маленький друг певца, тогда уже молодой человек, которого он считал почти членом семьи, — Омар Бхатти с товарищами, которые наверняка были в покоях Майкла. ДНК брали только у жертвы и обвиняемого, несмотря на то что полиция заявляла о других предполагаемых жертвах: Уэйде Робсоне, Бретте Барнсе, Маколее Калкине, Джонатане Спенсе, Джеймсе Сейфчаке (все они тогда отрицали обвинения). ДНК истца и других членов Арвизо не было найдено ни на одном вещественном доказательстве, что очевидно является причиной того, что следователи не стали проводить экспертизы по выявлению типа пятна.

Исходя из ходатайства защиты, простыни и нижнее бельё подсудимого были изъяты из сумки для стирки в здании, которое находится довольно далеко от дома хозяина ранчо. На простыне были обнаружены следы ДНК неизвестного мужчины, на трусах — капля крови и <наркотическое средство>. В ответе на ходатайство защиты у обвинения вдруг вместо простыни с ДНК появились чужие трусы, которые они решили представить суду. Как так получилось, остаётся только догадываться.

Вот как об этом написано в ходатайствах обвинения:

• «ДНК на трусах предполагает, что Джексон хранил грязные трусы, принадлежащие другому мужчине, так же как он это сделал с трусами Гевина, что поддерживает показания Гевина. Мы намерены представить эти трусы и результаты ДНК» [97];

• «Одна пара трусов, изъятых из резиденции Джексона, имеет пятно крови. Кровь содержит <наркотическое средство> и <рецептурный препарат>. ДНК-профиль этого пятна принадлежит по факту подсудимому. Считают, что Джексон уже много лет как пристрастился к <рецептурный препарат>, и значительное число свидетельств поддерживают эту веру <…> Подсудимый предполагает, что пятно крови на его белье может быть результатом «медицинской инъекции», которую он получает от витилиго. Мы надёжно информированы, что нет лекарства от витилиго, которое вводится инъекцией. И это оправдание не объясняет <рецептурный препарат> в крови. Мы также будем просить представить свидетельства присутствия <наркотическое средство> на его трусах. <…> Самая вероятная причина того, что <наркотическое средство> был обнаружен на обоих образцах, — это то, что подсудимый выделил его с кровью и мочой. «Насколько под кайфом он был, когда забирался в кровать с теми двумя мальчиками за множеством запертых дверей?» может быть самым актуальным вопросом <…>» [97].

Защита в лице Мезеро, безусловно, отметила в ответном ходатайстве абсурдность заявления Снеддона о том, будто чужие трусы могут служить доказательством слов Гевина Арвизо (якобы Джексон хранил его трусы у себя). Из этого документа мы узнали, что трусы певца с чистым <наркотическое средство> были обнаружены в здании Аркады и сторона обвинения умышленно это упустила. Действительно, непонятно, как чьи-то трусы, обнаруженные условно за километр от спальни Джексона, могут служить доказательством хранения им трусов ребёнка.

По поводу крови на трусах обвиняемого адвокаты заявили следующее:

• « <…> Образцы крови, изъятые в ноябре 2003 года, через 8 месяцев после предполагаемых событий, не имеют никакой значимости. Использовал или нет мистер Джексон выписанный ему по рецепту <рецептурный препарат>, не имеет никакого отношения к обвинениям в феврале или марте 2003 года. Далее, свидетельства присутствия <наркотическое средство> на нижнем белье, изъятом из дома мистера Джексона, должны быть исключены. Во-первых, свидетельства были найдены спустя 8 месяцев после изучаемых событий. Во-вторых, нет утверждений, что мистер Джексон употреблял <наркотическое средство> во время предполагаемых событий или что употребление <наркотическое средство> имеет какое-либо отношение к обвинению в заговоре или к обвинениям в домогательствах. В-третьих, лабораторные данные прокуроров не подтверждают аргумента, который они желают представить присяжным <…> Согласно данным судебной экспертизы, на ткани нижнего белья и на пятне крови на нижнем белье был обнаружен настоящий <наркотическое средство>, но в крови мистера Джексона не было обнаружено никаких свидетельств употребления <наркотическое средство> (то есть метаболитов). Эти данные не свидетельствуют об употреблении <наркотическое средство> мистером Джексоном и не имеют отношения даже к абсурдной теории прокуроров <…>» [97].

Информация о присутствии настоящего <наркотическое средство> на трусах певца наводит на мысль, что это не случайность. Как объяснили адвокаты в ходатайстве, чистый <наркотическое средство> не мог быть выведен обвиняемым: это научно невозможно. После попадания в организм человека <наркотическое средство> перерабатывается и уже не может выйти в первозданном виде. Возникает вопрос: как он попал на трусы? Также важно учесть, что, несмотря на то что Снеддон в ходатайстве обвинил певца в употреблении тяжелейшего наркотика, он никогда не предъявлял ему обвинения в хранении <наркотическое средство>.

В итоге по результату заседаний суд принял сторону защиты, так как мы знаем, что ни одно из доказательств не было представлено в суде. Таким образом, идея ненавистников о том, что следы на матрасе являются красным флагом, была опровергнута самим прокурором, когда он решил не предоставлять их суду, а странная попытка ввести в качестве вещдока чужие трусы, скрыв при этом важную информацию о месте изъятия, свидетельствует о том, в насколько отчаянном положении были прокуроры.

Двадцать восьмого февраля состоялось первое заседание суда. Сначала судья Родни Мелвилл зачитал то, в чём обвиняют подсудимого; были оговорены все пункты с подробностями. Главным обвинением было то, что с 20 февраля по 12 марта Майкл Джексон несколько раз совершил непристойный, похотливый акт с ребёнком до 14 лет.

После вступительной речи суда наступило время обмена вступительными заявлениями сторон: обвинения и защиты. Прокурор Том Снеддон произнёс красочную речь с эпитетами и сравнениями, чтобы убедить присяжных в том, что Джексон — хитрый и пошлый преступник: «Частный мир Майкла Джексона раскрывает, что вместо обсуждения перед сном детских книг и разговоров о Питере Пэне этот 44-летний мужчина делится с 13-летним Гевином и 12-летним Старом своей коллекцией откровенных сексуальных журналов и разговаривает с Гевином о мастурбации…» [101, 25]. Снеддон начал своё повествование с того, с чего всё началось: с фильма Башира, который, по его словам, произвёл на Майкла эффект, сравнимый с крушением поезда. Затем присяжные услышали, как певец обманул семейство, когда не упомянул, что интервью будет показано по мировому телевидению. В своей речи прокурор делал акцент на том, как певец добивался доверительных отношений, которые способствовали тому, чтобы дети называли его папой. Снеддон «провёл экскурсию» по Неверленду, представив ранчо воплощением зла, а потом рассказал, как певец мастурбировал перед мальчиками, говоря: «Это же естественно. Все делают это!» [101, 36]. Якобы Майкл показывал мальчикам журналы для взрослых, почти каждую ночь (когда был на ранчо) распивал с мальчиками алкогольные напитки и делил с ними постель. Прокурор подробно рассказал, что́ именно Стар Арвизо увидел, когда случайно стал свидетелем растления брата; затем изложил факты про конспирологический заговор Джексона и его сообщников по удержанию семьи около себя и их план об отправке семьи в Бразилию, чтобы спрятать концы в воду. В конце речи Снеддон описал состояние мальчика, со слов сестры Дэйвеллин, после окончательного возвращения с ранчо: Гевин якобы не хотел, чтобы кто-либо прикасался к нему, стал совсем для них чужим, — и ответственным за это объявил Майкла Джексона.