Читать книгу Шёпот бумажных рогов (Татьяна Шкедова) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Шёпот бумажных рогов
Шёпот бумажных рогов
Оценить:

5

Полная версия:

Шёпот бумажных рогов

Когда он снова открыл глаза, то лежал лицом к трещине. Колени упирались в холодный камень. Над ним все также нависала пятипалая рука. Он не знал, пропустил ли его Хозяин.

Наставник молчал.

И кандидат в шаманы посмотрел в лицо.

Профиль был выбит чётко: выступающий нос, тяжелый подбородок, приоткрытый рот с чёрной ямкой в глубине. Но глаз не было. Он искал их – там, где должны были быть, над скулой, подо лбом, – и не находил. Никаких углублений. Хозяин скалы не смотрел на него. Он просто был – как трещина, как ночь, как холод, поднимающийся от камня.

Это было хуже взгляда. Взгляд можно встретить, можно от него отвести глаза. А тут он лежал под лицом, у которого не было глаз, и ждал, что он решит.

Потом подошёл наставник – не к нему – к скале. Он снова достал охру, растёр её с остатками жира и провёл большим пальцем по выбитым пальцам руки – от основания к кончикам, один за другим. Красные полосы ложились на серый камень, и в свете угасающего костра казалось, что рука Хозяина наливается кровью. Наставник не смотрел на кандидата. Он смотрел только на камень – и ждал.

Охра держалась. Не осыпалась, не тускнела. Не стекала. Она легла на выбитые борозды так, будто камень впитал её. Наставник отступил на шаг и наконец обернулся. В его взгляде не было ни торжества, ни жалости – только внимание, как у человека, который услышал ответ.

Он взял горсть золы и молча сыпнул её на плечи кандидата – серым, мелким, просеянным. Зола осела на коже, смешалась с потом и охрой. Это было похоже на возвращение.

Зубы кандидата стучали. Он снова посмотрел в лицо без глаз. Где–то в глубине трещины, в чёрной ямке приоткрытого рта, ему почудилось движение – или это была просто ночь. Он не смел протянуть руку. Он просто прошептал: «Я здесь» – и ему показалось, что красные пальцы на камне дрогнули. По полотну скалы пробежала едва заметная дрожь.

Новый шаман медленно поднялся. Его взгляд встретился с её глазами. Но это уже были не человеческие глаза – в них отражалось холодное небо Беломорья и сила этой скалы. Он не сказал ни слова.

Она вдруг с ужасом осознала то, чего не замечала на картах: обратных следов на скале не было. Тропа вела только в один конец – к Хозяину. Возврата в мир людей для него больше не существовало.

Потом он пошёл к реке. Не обернулся. Посмотрел на воду. И ушёл.

Опять она услышала голос старца:

– Теперь ты знаешь.

– Что я знаю?

– Что это не скала. Это брод. Река здесь тонкая. Следы – чтобы не сбиться. Хозяин – чтобы пропустить.

– Какая река?

– Та, что течет сквозь всё. По ней уходят. По ней приходят. Она не здесь. Она везде. Но брод – здесь. На этом камне. Ты стоишь на броду.

Она проснулась на рассвете. Солнце встало с востока – прямо не скалу. Луч упал на центральную фигуру. Она светилась. Не отражала – светилась.

На планшете лежал чертёж. Не скалы. Не павильона. Пути.

Она шла к лагерю не торопясь. В ушах ещё стоял глухой рокот бубна и треск пламени, оживляющего камни. Реальность возвращалась медленно.

Руководитель ждал у палатки.

– Ты где пропадала? Я думал, тебя унесло течением.

Она молчала. Смотрела на него. Он был из другого мира. Из мира, где все измеряется в миллиметрах и нормах. А она только что видела, как убивают старых богов и рождают новых.

– Я не домерила, - сказала она наконец.

– В смысле?

– Потому, что его нельзя обмерять.– Она протянула ему планшет. – Его надо строить.

Он взял планшет. Долго смотрел. Его лицо менялось: от злости к непониманию, потом к чему-то похожему на страх.

– Это не по нормам, – сказал он тихо.

– Это по правде, – ответила она.


Эпилог. Через год. Павильон.

Не здание. Продолжение скалы. Низкое. С щелями. Без стендов. Без табличек. Без объяснений.

Свет – только солнце и луна. Никаких ламп. Днём луч с востока падает на Хозяина. Ночью – луна серебрит следы.

Вход с юга. Выход с севера. Люди идут рядом с тропой Духа. На уровне илиты. По другим камням. Но не по плите. Между ними граница – красная нить.

Проходят всю скалу – все одиннадцать метров по одному, с выключенными и убранными телефонами. Никто не торопит. Каждый идет эти восемь шагов в своем темпе. Вдох – выдох. В полной тишине.

В начале – костёр. Сложен. Подсвечен. Камни оживают. Человек замирает. Не смотрит – присутствует.

На выходе – чаша благодарения. Каменная. Неглубокая. В центре отпечаток ладони.

Человек подходит. Молча кладет ладонь. Точно в отпечаток. На секунду. На две. На вдох.

На выдох убирает руку. Смотрит на неё. Как будто что-то осталось. Или что-то прибавилось.

Из павильона выходят молча. Не оборачиваются.

Провели. Каждого. По– разному. Но провели.

Студентка стояла в стороне. Смотрела, как люди выходят. Другими.

Руководитель подошёл:

– Слушай. Ты когда чертила… Ты что, правда с ним говорила?

– С кем?

– С камнем.

Она закрыла глаза. Всего на миг. И снова увидела старца, огонь, обряд. Услышала, как камни оживают в треске пламени.

– Я не говорила, – сказала она, открывая глаза. – Я слушала.

Руководитель ушёл. Она осталась одна у выхода к воде. У брода.

И тогда увидела реку. Не Выг. Не море. Другую. Ту, что течёт сквозь всё: сквозь камень, сквозь воду, сквозь людей. Сквозь тысячи лет.

По одному берегу шли охотники. Они выбивали следы – и уходили. По другому – те, кто выбивал лодки. Потом те, кто добавлял Хозяину силу. Потом – она. Потом – те, кто придёт после.

И всех их связывала нить. Тонкая, как паутина. Прочная, как камень. Она не начиналась и не заканчивалась. Она просто была.

Она шагнула к воде. Наклонилась. Коснулась ладонью. И почувствовала: нить натянулась. Не порвалась. Просто стало чуть длиннее. На одну жизнь. На одну молитву.

Молитва не заканчивается. Потому что путь не заканчивается. Потому что человек идёт.

Идёт. Дышит. Молится.


,

Глава 7. Знак на стекле

Осень. Бабушка у окна моет трехлитровые банки – три, одна за другой. Чтобы квасить капусту. Пора. И луна подходящая.

Но мысли её далеко.

Утром внучка прислала весточку: золотой диплом Союза архитекторов в конкурсе студенческих работ. Тема – создание среды обитания человека в экстремальных условиях. Она архитектор.

Бабушка открыла картинки на телефоне и долго смотрела, не отрываясь.

Сначала был пейзаж. Абсолютная тишина Русского Севера. Ледяной ветер с Арктики выметает снег с прибрежных валунов, обнажая их темный гранит. Вокруг – только строгая графика черных сопок и скал, хранящих свои вековые тайны, и бесконечной белизны, в которой растворяется горизонт.

Берег кажется застывшим в полярном сне, а море сковано тяжелым панцирем торосов. Но эта недвижимость обманчива. Сквозь толстый лёд пробивается глухой утробный ропот прилива. Этот мощный подземный гул напоминает о том, что живое сердце Белого моря бьется под этим хрустальным щитом.

Домики стоят на ножках-сваях, вросших в каменистый склон. Не на земле. Над землёй. Окна во всю стену, панорамные, с видом на залив. Между домиками – настилы, мостики, лестницы. И башня – высокая, узкая, с фонарём наверху, как маяк. На вершине сопки застыли дома – монументальные усеченные пирамиды. Их силуэт повторяет форму неолитических жилищ-веж. Только поднятых к небу на тонких опорах. Пирамиды словно парят над землёй, позволяя ветру гулять под ними, и давая дышать духу камня. Всё дерево, всё светлое. Всё на ногах.

Дальше шли чертежи. Разрезы модулей – маленьких домиков на ножках-сваях с окнами во всю стену. И надпись у окна: вид на северное сияние.

На мгновение бабушка представила себя стоящей в одном из этих домиков у окна в пол. За окном – иссиня-черное небо и лёд. Она положила ладонь на холодное стекло – и в этот миг небо взорвалось. Зелёная вспышка прорезала сумерки, рассыпаясь по ледяным торосам яркими искрами. Пространство вокруг задышало, пульсируя космическим светом в такт дыханию морской бездны.

– Сполохи, – прошептала бабушка.

Зеленые ленты переливались. В верхнем мире шло стадо небесных белых китов. Сполохи двигались точно как морские белухи: плавно, волнообразно, то покажут белый бок, то спрячутся. Свет шел сверху.

Потом свет погас. Только черное небо и звезды. Бабушка сразу нашла её. Полярная звезда. Кол-звезда или Гвоздь, вокруг которой вращается весь видимый небосвод. А еще портал или небесное окно. Через это «отверстие» шаманы и души мёртвых могли подниматься в верхние ярусы неба.

Зимним вечером на Белом море справа от Кол-звезды «встает на дыбы» Лось – Большая Медведица. Слева – «вниз головой» висит Лосёнок – Малая Медведица. Сама Кол-звезда венчает кончик его хвоста. Сверху, высоко в небе, сияет Кассиопея в форме буквы «М». Древние называли её Охотниками или Собаками. Так разворачивалась небесная охота в небесной тайге, где Охотники гонят небесного Лося по кругу вокруг Кол-звезды. За долгую зимнюю ночь вся эта панорама повернется против часовой стрелки: к утру Лось окажется прямо над Кол–звездой в перевернутом виде, а Собаки спустятся к горизонту буквой «W».

Она подула на стекло. Окно сразу запотело. Пальцем нарисовала решётку из четырех пересекающихся линий вокруг Полярной звезды. Колодец. Сруб колодца. Так выбивали древние восьмиконечную Кол-звезду на скалах. Звезда мигнула.

Бабушка очнулась. Кухня. Три банки. Луна.

Перед глазами проплыли загадочные петроглифы Беломорья – те фотографии, что внучка прислала ей с летней практики.

– Наваждение… – она тряхнула головой, достала телефон из кармана серо-золотого с башнями халата-кимано и нашла их.

И теперь ей казалось, что образы ожили, дышат и плывут в лунном свете. Она увидела картину целиком.

На пологой скале, разбитой трещинами на крупные блоки, была выбита пара лебедей, множество силуэтов оленей, лосей, китов и других животных. Вдоль всей скалы шли восемь следов – то правой, то левой человеческой ступни,– которые вели к фигуре божества. Он стоял как Хозяин Скалы. Правитель. Его пятипалая ладонь, простертая над следами, то ли благословляла, то ли останавливала. Он пришёл позже всех, встал у моря и подчинил всех. У него мандат неба. Его ладонь. Того, кто держит гармонию и порядок мира. Где достаточно еды для каждого рта.

Среди трех десятков одинаковых небольших силуэтов белых китов выделалась Белуха–мать. Её фигура выглядела гигантской и сопоставимой с размерами Лебедей и Хозяина. Прорисованная от круглой головы до хвостового плавника. Прямо к её каменной спине прикасалось остриё древнего гарпуна. А ремень от него тянулся к маленькой лодке, расположенной под плавником.

Она вспомнила, как рассказывала о них внучке, а ей самой – её бабушка. Давно. Шёпотом, на ночь.

«В незапамятные времена Звездная Дева спустилась к морю и высыпала в воду горсть искрящейся лунной пыльцы. Из этих светящихся крупиц родились киты-белухи. Их белый цвет символизировал абсолютную чистоту помыслов.

Рыбина толстая, с круглой головой. Чистый зверь подводной пучины. Царица студеного моря. Весной белые звери приходили к берегам. Коле стадо пело – значит, море живое, значит, голодной смерти не бывать. Поют они знатно. Песня начинается с резкого пронзительного свиста. Этот звук взлетает вверх как серебряная стрела, переходя в чистейшее сопрано. В следующую секунду мелодия падает вниз, превращаясь в ритмичный щёлкающий шквал. Звуки сменяют друг друга с невероятной скоростью. На мелководье они пробиваются сквозь толщу воды и слышны даже на берегу.

Наши прадеды сказывали, что испокон веков, когда и Выговских-то скитов в помине не было, а люди молились камням да солнцу, Белуха была первой заступницей человека перед Хозяином вод. Лебедь – тот душу человеческую на небо нёс. Хозяин Скалы стерег границу между живыми и мёртвыми, а Белуха… Белуха кормила и дорогу правила.

Охота не неё в древности не надобностью в сале была, а великим уговором. Старики наши знали – белуха тварь разумная, у неё, как у человека, мысли водятся. Взять белуху в море – то подвиг был, силой сродни чуду.

Выходили на неё на малых лодках, с костяными да каменными наконечниками на гарпунах. Стоит охотник на носу лодки. Во весь рост выпрямился, держит копьё. Это не просто замах, это момент, когда человек и зверь глазами встречались. Белуха ведь дураком не была, она лодку одним ударом хвоста в щепки раздолбить могла. Но коли давала себя взять – значит… Значит приносила себя в жертву добровольно. Чтобы род людской на этих суровых скалах не вымер. Из кожи её ремни делали, что лютый мороз выдерживали, жиром грелись в полярную ночь, а мясо кормило племя до первой травы.

Гарпунщик, что белого зверя добывал, после того три дня с людьми не говорил – смывал с себя морскую кровь в ручьях да слушал, не звенит ли у него в ушах ответный свист.

Потому и выбили древние люди на граните, прямо рядом с лебедями. Лебедь – чистая птица неба, а Белуха – чистый зверь пучины. Пока они на скале выбиты, и пока живые их внучата в море по весне поют – до тех пор и Беломорью стоять. И человеку здесь хозяином быть…»

А на соседних скалах в лунном свете три неолитических лыжника бежали по насту за зверем.

Бабушка взяла третью банку и опустила в воду. Стекло запотело. И на нём на мгновенье – проступил мокрый след. Пятипалый. Ладонь.

Не её.

Бабушка не испугалась. Она посмотрела на след долго. Не мигая. Потом вытерла стекло полотенцем – и след остался.

Она поняла.

Внучка не знала этих историй. Не помнила слов. Но её руки помнили. Её кровь помнила. Она построила домики, которые стоят, а не лежат. Оставила скалу нетронутой. Проложила тропу – след в след – по древней лыжне. Она выбрала знак, сама того не зная.

Бабушка поставила банки на подоконник. Три. Одна за другой. Луна светила ровно и прямо. Как светит над скалой уже пять тысяч зим подряд.

Она снова открыла картинки на телефоне. Домики на сваях. Мостики. И башня на краю у самого берега – высокая, узкая с фонарём наверху. Внучка называла её «маяк». Вертикаль. Просто ось композиции.

Бабушка долго смотрела не неё. И думала: у древних тоже была такая ось. Только не из дерева. Три мира, три горизонтали – небо, люди, земля. Великая триада. И он – вертикальная ось. Ось мира. Сам Правитель. Он пронизывает и объединяет все три пласта реальности. Он регулятор. Он не просто правит, он удерживает баланс космоса.

Он не показывался. Не пугал. Не приходил во снах. Он просто был – как скала. Как ветер, как пятипалая ладонь, отпечатавшаяся на стекле.

Внучка построила маяк. Не зная, что строит памятник ему. Может быть, дому. Может быть, роду. А может – просто оси, на которой всё держится.

Бабушка взяла телефон. Набрала внучку. Та ответила сразу – уставшая, счастливая, где-то далеко.

– Бабуль, ты видела диплом?

– Видела. Молодец! Ты знак выбила.

– Какой знак? – не поняла внучка.

Бабушка улыбнулась и посмотрела на стекло. Пятипалый след не исчезал.

– Правильный, – сказала она. – Тот, который надо.

За окном было тихо. Только луна. Только три банки на подоконнике. И где-то там, далеко, за лесом, за рекой, за временем – стояла скала.

Бабушка смотрела на башню на картинке – высокую, узкую, с фонарём наверху.

– Вот, – сказала она. – Держи вертикаль. Без неё – на дом, ни род, ни человек. Всё рассыплется в песок.

– А если не удержу?

Бабушка ответила не сразу. Три банки стояли на подоконнике – ровно, одна за другой, и луна ложилась на стекло тремя длинными бликами.

– А ты держи, – сказала она наконец. – Смотри на огонь и иди. Держит не воля.

Она помолчала. И добавила, тише:

– Держит связь.

Она еще постояла, глядя на башню. Потом сказала – почти для себя, как вспоминают что-то давно заученное:

«Если вертикаль искажается – космическая связь рвётся. Это приводит к природным и социальным катаклизмам».


.

Глава 8. Картина маслом

Сегодня никаких планов на творчество не было. Чистый лист торжественно белел, будто бросая вызов своей безупречной пустотой. Девочка сомневалась: стоит ли нарушать этот покой? Внутренний ворчун шептал – дождись гениальной идеи, правильного настроя, идеального момента. Но ожидание затянулось. Она глубоко вздохнула, отбрасывая лишние сомнения:

– Куда кривая вывезет.

Ведь даже самое несовершенное действие лучше идеального бездействия. Только чаю сначала налью. Эта пауза была не побегом, а финальной подготовкой к штурму.

Пока закипал чайник, девочка подошла к картине на стене. Одна из первых её работ маслом. Неидеальная, угловатая – но живая.

– Доброе утро, мистер Сорока. Как поживает ваша жена? – прошептала она и провела пальцами по выпуклым, давно высохшим слоям краски. Тепло от картины струилось по руке и эхом отзывалось во всём теле. На мгновение её окутало густое облако воспоминаний.

Когда-то она всё не решалась начать рисовать маслом – откладывала чистый холст до особого случая. А потом заболела. Целый месяц лежала и смотрела уроки одного хорошего художника. Месяца хватило, чтобы вжиться. Мозг перестал бояться нового – и захотелось попробовать самой.

На первых сеансах рука дрожала. Но она не сдавалась: смешивала краски, наносила мазки. Писала сразу, без карандаша, за один раз. Глядя на мастера, она видела: картины рождаются из хаоса, из пятен и полос. И это избавляло от погони за мгновенным результатом. Сначала она просто повторяла картинки из книжки. Повторение отключало страх ошибки – и рука шла сама.

В трудные минуты она вспоминала слова мастера: масло – самый прощающий материал. Краска сохнет днями. Не вышло – сотри тряпкой или запиши сверху новым слоем. Ошибок нет, есть только слои. Сдвинь фокус с «что скажут другие?» на простые ощущения: как пахнет краска, как мягко ложится, как смешиваются цвета. Насладись моментом. Шедевр – случайный побочный эффект от свободного хулиганства на холсте. Разреши себе хулиганить!

Для этой картины девочка выбрала работу английского художника. На переднем плане – большое дерево с поросшим мхом стволом. Ветер растрепал роскошную крону. Прихваченные осенью желто-красно-зелёные ветки разметались, как длинные девичьи волосы. В глубине, за нескошенной травой, белела торцевая стена сельского дома – с щипцом, дымоходной трубой и высокой красной крышей. Краски – приглушенных тонов.

Она перерисовала всё, как у англичанина. Аккуратно. Правильно. И – никак. Картина стояла на мольберте и молчала. Девочка ходила вокруг, вздыхала, но так и не поняла, чего ей не хватает.

Из комнаты донёсся голос:

– Ты идешь? Суббота – банный день!

Она вздрогнула, оглянулась на холст – и бросила все как есть. Палитра, кисти, мастихин так и остались на табурете. «Уберу после», – решила она и ушла, унося с собой мысли о картине.

В бане пришло озарение. Девочка быстро помылась и поспешила домой. С мокрыми волосами, завёрнутыми калачиком в полотенце, в махровом халате, сама ещё вся горячая – она горячо взялась за работу. Ей не хватало яркого, светлого пятна. И она решила похулиганить. Немного расчистила передний план – и на картине появилась полянка, освещенная лучом света. На полянке – пень. А на пне – мистер Сорока в чёрно-белом наряде. Картина сразу ожила. А сорока начала строчить:

– Правила существуют, чтобы их нарушать. А кривая – всегда вывозит!

Щелчок выключающегося чайника вернул девочку к реальности. Туман сомнений рассеялся. С кружкой горячего чая она вышла на крыльцо.

- Тогда смогла, и сейчас смогу, - прошептала она, глядя в небо.

В голубом небе проплывали лёгкие, тонкие облака, похожие на длинные кривые мазки белой краски. Любуясь ими, девочка медленно допивала чай. И чётко знала, что именно сейчас сделает.

Вернувшись в комнату, она больше не колебалась. Села и начала писать. Первое слово скользнуло по бумаге – и кривая послушно повезла ее за собой, вглубь новой, ещё неизведанной истории.

Начинать всегда тяжело. Но первый шаг – он самый важный. А дальше кривая сама вывезет.

Глава 9. Утро по-домашнему

Вчера весь день лил дождь. Нудный, холодный, он выстукивал по крыше заунывную мелодию. Но новое утро обещало совсем другую погоду – солнечную и тёплую.

Солнечные зайчики уже вовсю прыгали по белой стене, но вставать всё равно не хотелось. Нетерпеливая кошка запрыгнула на грудь, требуя внимания, и легонько прикусила щёку.

– Вставай, пора гулять.

Пришлось подниматься.

Девочка нехотя накинула на пижаму махровый халат и вместе с кошкой вышла на крыльцо. Кошка тут же исчезла из виду.

Девочка осталась одна. Влажный, плотный, прохладный воздух мгновенно окутал её. Столбик термометра застыл на десяти. Солнце только выползало из-за леса, раскрашивая весь мир в яркие волшебные краски. Вспомнилось, что она обещала снять видео про свой чудесный сад. Телефон быстро перекочевал из кармана халата в руку, и съемка началась.

Пышные разноцветные петунии в кашпо висели на стене в три яруса, а в один ряд стояли на полке вдоль дома. Трёхъярусное петуниевое дерево красовалось пурпурно-малиновыми и бледно-розовыми облаками. За оградой, в трех бочках буйствовали вегетативные петунии - темно сиреневые без каймы и такие же с желтой. Римка цвела так, что глаз не оторвать.

Но утреннюю тишину неожиданно разорвал громкий лай соседских собак. Его подхватили одни, другие, третьи – и вот уже заголосила вся округа. Видно, всем хотелось прочистить горло с утра. Девочка вернулась во двор, а лай ещё долго сопровождал её до самого конца съемки, не желая угомониться.

После петуний в кадр попали пышные роскошные георгины, хризантемы-астры, белые и красные герани, а также заморские колеусы причудливых расцветок. «Утро по-домашнему» – так девочка решила назвать своё видео.

Довольная, она вернулась в дом и села завтракать кашей из зелёной гречки с ягодами и домашним йогуртом. Сытая кошка больше не приставала. После завтрака она убрала посуду, протерла стол и решила, что пора сменить букет.

Вместе с кошкой она снова отправилась в сад - за свежим ярким букетом. Кусты были мокрыми. Девочка залюбовалась огромной паутиной в капельках росы между грядами георгинов. Нарезав пышный букет и стараясь не замочить ноги в мокрой траве и развалившихся флоксах, она пошла в обход, совсем забыв про паутину. И когда почувствовала её на своём лице, было поздно. – Забыла. Порвала. Прости, паук, что создала тебе работу.

Девочка поставила букет на стол. – Вот теперь порядок. А мне пора писать книгу.

Она села за свой стол. Кошка устроилась рядом на подоконнике и принялась вылизывать свою красивую шерсть. Дикий окрас блистал своим великолепием в лучах восходящего солнца. Разгорался новый день.

Девочка открыла тетрадь и записала на чистом листе в клеточку:

«Утро по-домашнему – это когда маленькие мгновения создают тихую магию и окрашивают повседневность в волшебство».

Она отложила ручку и посмотрела в окно. Петунии, омытые вчерашним дождём, сияли под утренним солнцем, а зелёные ели излучали свежесть и покой. В душе рождалась новая история – про такое же тихое утро, про маленькие чудеса, которые случаются, если их замечать. А может, про что-то совсем другое. Время покажет. Главное – начало положено.

Глава 10. Сердце Бабая

Девочка готовила незатейливый летний ужин. В глубокую сковородку она положила три кусочка красной рыбы, налила чуть-чуть воды и включила плитку. Помыла три свежих морковки и три картофелины, порезав их кубиками.

Куст картофеля она выкопала перед самым обедом. Среди розовых продолговатых клубней один оказался просто как сердце. Девочка взяла его в руки и не знала, что с ним делать – рука не поднималась чистить и резать.

Немного подумав, она решила оставить его на семена. «Посажу весной, а вдруг вырастет из него необычный куст с клубнями в форме сердец. И дам паслену сердцевидному розовому сказочное или поэтическое название».

bannerbanner