
Полная версия:
Шёпот бумажных рогов
Старший сделал глубокий прокол ножом в основании шеи, чтобы слить остатки крови. Все трое, обессиленные погоней, по очереди припадали к ране, пили горячую, соленую кровь, и сила возвращалась в онемевшие руки.
Средний взрезал брюшину. Охотники вынимали внутренности и бросали их прямо на снег. Тащить эту тяжесть домой было незачем. Легкие, печень, сердце, почки и язык бережно укладывали в кожаный мешок – это лучшая часть добычи, её понесут домой, к очагу, где сварят и съедят всем родом.
Младший в разделке не участвовал. У него было другое дело. Отрезав кусок лосинного уха как доказательство победы, подросток встал на лыжи и изо всей сил побежал назад к дому. Его задача – принести роду весть: «Еда есть!»
Услышав добрую весть, из полуземлянок поднялись все мужчины, кроме стариков. К их приходу от зверя остались только крупные куски. Старший и Средний рубили тушу сланцевыми топорами – отсекали ноги, голову, пластали ребра.
Шкуру расстелили на снегу мехом вниз, навалили на неё мясо и кости. Сородичи впряглись в ремни и поволокли добычу по лыжне к дому. Кто-то нес куски в кожаный мешках на спине.
Настоящая разделка и сортировка началась уже дома. Тут в дело вступили женщины.
Вечером весь род собрался в полуземлянке старейшины. В очаг подбросили смолистых плах, каменное кольцо накалилось докрасна и по всему жилищу растекался густой, жирный запах парного мяса. Такого здесь давно не было. На левой половине женщины хлопотали у очага – одна помешивала варево, другая выкладывала готовые куски на бересту. За их спинами на нарах сидели дети разных возрастов, прижавшись к матерям, и не сводили глаз с кипящих сосудов.
На почетном месте за очагом сидел старейшина рода. Рядом с ним, по правую руку сидел Старший. По левую – брат старейшины.
Средний сидел среди охотников на мужской половине. На скулах у него ещё остались бурые разводы крови. Жена среднего сидела на женской половине у входа, и не смотрела на мужа. Она уже знала, что было на охоте. Знала и молчала.
Старейшина поднял руки. Все стихли.
Он взял из сосуда кусочек жирного мяса и бросил его в огонь. Пламя вспыхнуло ярче. Ещё кусок. И третий. Три куска – по числу тех, кто ходил на зверя.
Потом заговорил. Негромко. Но так, что услышали все. Сначала – не к людям. К тем, кто был на этой земле до них, кто держал тайгу и воду, кто отдал зверя. Он поблагодарил Хозяина Скалы за то, что тот не закрыл свою пятипалую ладонь. Поблагодарил духа зверя за то. Что тот позволил взять себя. Поблагодарил огонь, что не погас этой зимой.
Только потом он опустил руки и посмотрел на людей.
- Сегодня, - сказал он, - наш род не умрёт от голода. Эти трое сделали то, что должны были сделать мужчины.
Он обвёл взглядом полуземлянку. На мужской половине, у самого входа, где сквозит от занавеса, сидели подростки – те, кто ещё не ходил на большого зверя. Среди них – Младший.
- Иди сюда, - позвал старейшина подростка.
Младший вздрогнул. Он посмотрел на мать у очага. Посмотрел на Старшего. Тот едва заметно кивнул.
Младший поднялся. Перешел по мужской стороне через всю полуземлянку. И сел между Старшим и Средним. В самый цент мужской триады, где ещё никогда не сидел.
- Слово Старшему, - сказал старейшина.
Старший кивнул. Он вынул из сосуда лопатку, отделил лучшую часть и протянул её Младшему.
- Ешь. – коротко сказал Старший. – Сегодня ты охотник.
Младший взял кусок обеими руками. Не сразу поднёс ко рту. Сначала он поднял его – чуть-чуть, и показал огню. Как учили. Потом поклонился старейшине. И только тогда впился зубами.
Мясо было горячим, жирным, чуть солёным от крови. Он ел быстро, давясь, и по щекам текли слёзы – то ли от боли в обмороженных пальцах, то ли от чего-то другого.
Род ел молча. Говорить за едой не полагалось. Дух зверя не любит шума. Только слышно было, как хрустят на зубах хрящи, да как булькает вода в сосуде. Дети ели быстро, судорожно, давясь, и матери молча вытирали им губы ладонями.
Потом тишина сломалась. Старики затянули низкую, тягучую песню – про зверя, который отдал свою кровь, и про охотников, которые не вернулись в эту зиму. Их было двое. Молодые еще. Их помнили все, и теперь, когда род был сыт, о них можно было петь.
Старший слушал и смотрел на огонь. Он знал: завтра снова будет день, снова надо будет идти – за рыбой, за птицей, за зверем. Но сегодня род сыт. Этой ночью дети уснут с полными животами, и дым над полуземлянками будет стоять ровно и спокойно.
Он перевел взгляд на Среднего. Тот сидел уронив голову, глядя в пол. Гордость из него вышла – не кровью, так этой тишиной. Старший ничего не сказал. Он просто кивнул ему – коротко, по-мужски. Средний поднял глаза и кивнул в ответ.
А Младший сидел между ними и держал в обмороженных пальцах недоеденный кусок. Он ещё не знал, что запомнит этот вечер на всю жизнь.
Прошёл лед. Вода на реке спала, обнажив гладкие гранитные плиты.
Род собрался на берегу. Три долбленные лодки, вырубленные из цельных стволов, покачивались у кромки воды. Грузились с раннего утра. Порядок был заведен раз и навсегда: мужчины – промыслововое, женщины – домашнее. Каждый знал своё. Старейшина наблюдал. Жить в летнем лагере предстояло долго, и брали всё, самое необходимое. Старшие дети помогали женщина, маленькие – сидели на дне, между тюками. Им велено было не вставать. Кто-то спал, кто-то смотрел на воду.
Тронулись после обеда. Три долблёные лодки вышли на середину реки и пошли на север.
Гребли все, кто мог держать весло. Старший сидел на носу первой лодки, вглядываясь в даль. Средний работал веслом на корме. Остальные гребли. Река несла их морю, к скалам, где каждую весну, перед началом морского промысла, собирался общий сбор.
На скалах уже горели костры. Из-за мыса выходили другие лодки – род за родом, племя за племенем. Их встречали криками, поднимали вёсла.
Здесь, у самой воды, на гладких гранитных плитах, испокон веку выбивали свои знаки охотники всех родов – память о зверях, о схватках, о предках.
Старший вышел на берег первым. За ним следом – Средний и Младший. Они нашли свою плиту – ту самую, где зимой поклялись выбить узор.
Средний взял тяжелый кварцевый отбойник. Он работал уже много часов – удар за ударом выбивал на серой скале глубокие точки. Рядом на костре закипала вода в сосуде, покрытом рядами ямок.
Под ударами камня на граните оживала их зимняя охота. Появились ровные линии лыжни, три фигуры лыжников с палками, летящие стрелы и огромный силуэт лося с пробитым боком.
Средний остановился. Поднялся. Отступил на шаг.
- Всё, - сказал он.
Старший долго смотрел на камень: - Похожи, – потом покачал головой. – Нет. Не всё.
Он наклонился над средней фигурой и начал выбивать внизу туловища наклонную палочку.
- Без этого нас прочтут как женщин и детей, - сказал он, не оборачиваясь. – А мы – мужчины. Мы идём на зверя, мы берём его, мы кормим род. Мы сеем семя, мы продолжаем род.
Он выпрямился и протянул отбойник Среднему.
Средний наклонился над фигурой слева. Его знак лег в камень тяжело, с двух ударов.
Потом отбойник перешёл к Младшему.
Он еще ни разу в жизни не бил по скале. Он не знал, как держать, куда смотреть, с какой силой ударить. Он посмотрел на Старшего.
- Бей, - коротко сказал тот. – Третий твой.
Младший поднял отбойник. Первый удар вышел слабым, камень только чиркнул по граниту. Второй – глубже. Третий – точно. Он выбивал свой знак силы дольше всех, и никто его не торопил.
Когда он закончил, старший отступил на шаг и посмотрел на камень.
Три лыжника. Три мужчины. Три знака силы.
- Теперь всё, - сказал он и положил руку на плечо Младшего.
- Ну вот, теперь ты окончательно мужчина. Пора сватать невесту.
Средний за спиной коротко хмыкнул. Младший вспыхнул до корней волос и уставился на реку.
Она несла свои воды мимо скалы, мимо выбитых фигур трёх лыжников, мимо трёх живых мужчин – на север, к морю, где скоро начнётся новый промысел.
Поспела уха. Старшая женщина сняла сосуд с огня. Старший, Средний и Младший – сели вокруг на камни. Ели молча, обжигаясь, глядя на рисунок.
Они ещё долго сидели у огня, не спеша доедали уху и слушали, как шумит река.
Эпилог. Сквозь века.
Стартовый створ гудел. Баннеры с логотипом – три лыжника на граните в кольце ямочно-гребенчатого узора – хлопали на ветру. Но на тридцатом километре гонки Третьему было не до философии.
Клубу нужна была победа, и уговор был чёткий. Первый со старта шёл впереди, разбивая грудью холодный встречный ветер. Второй – их признанный лидер – держался следом, экономя силы для финального рывка. Третий замыкал цепочку. Ему было комфортнее всех: катись в тени, держи темп, карауль тылы.
На выходе из леса, когда морозный туман над рекой повалил хлопьями, в голове у Третьего что-то щёлкнуло. Накатил кураж. Мышцы звенели, дыхание было легким, а финишные створы уже маячили впереди.
И тут его словно кто-то толкнул под руку. «А чего это золото опять достанется Второму? Я свеж! Я молод! Я смогу!»
Договор вылетел из головы. На крутом вираже он прибавил ходу, пошёл нахалом по внутреннему радиусу. Короткий толчок, жёсткая подрезка – и Второй вильнул в рыхлый снег, теряя скорость.
Третий летел к финишу. Ещё сто метров, и он – первый.
И тут из тумана, прямо на раскатанную трассу, вольяжно вышел огромный лось.
Все случилось на такой скорости, что Третий даже испугаться не успел. Лесной великан удивлённо моргнул, а лыжник, пытаясь объехать препятствие, зацепился за зверя и с треском сломал палку. Через секунду он уже пахал носом сугроб, а лось, недовольно фыркнув, скрылся в белой пелене. Мимо с шипением пролетели соперники. Следом, даже не взглянув на него, промчался Второй – злой, уставший и оставивший все шансы на медаль там, на вираже. Команда клуба проиграла.
Вечером Третий сидел один в пустой комнате базы. На столе лежал утешительный значок участника – тот самый, с тремя древними лыжниками. Рядом – книга, которую он взял вчера в местном музее и всё не мог дочитать. На обложке стояло: «Три лыжника. Повесть о каменном веке»
Он читал и не замечал, как по щекам текли слёзы. Мужские, злые, глупые слёзы.
Он был младшим в их тройке. Младшим, которому доверили замыкать – а он решил, что уже дорос до первого.
Повесть закончилась. Третий закрыл книгу. Посидел еще немного, глядя в белую стену. Потом встал и пошёл.
На общей кухне горел тусклый свет. Первый и Второй сидели за столом напротив друг друга. Приунывшие. Перед ними стыли кружки с холодным чаем. Они не разговаривали. Им не нужно было.
Третий остановился в дверях. Сказать было нечего – слов на такой случай не придумали ни пять тысяч лет назад, ни сейчас. Но он всё-таки сказал, тихо, глядя в пол:
- Простите, братья.
Первый молча подвинул ему сахар. Второй печенье.
Так они и сидели втроём – старший, средний и младший. Как в той самой книге. Как на той самой скале.
Глава 6. Хозяин Скалы
Три дня она ползала по скале с калькой и рулеткой. Калька не прилипала – ветер поддувал края. Приходилось прижимать коленями, локтями, подбородком. Пленочная калька ложилась на камень, но между ней и гранитом оставались песчинки, и контур под плёнкой дрожал, как под водой.
Большой лебедь. Девяносто два сантиметра от клюва до хвоста – так говорилось в описи. Но опись составляли до неё, и она не знала, что именно там считали клювом, а что хвостом.
Она обводила. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Но линия уходила в трещину – и было не понять: это древний резец или морозобоина. Трещина пересекала шею лебедя наискось. Там, где она проходила, контур «плыл»: глаз достраивал одно, калька фиксировала другое.
Рулетка давала одно и то же: девяносто два сантиметра. Но стоило наложить линейку вдоль шеи – выходило то восемьдесят пять, то девяносто пять. Камень был почти горизонтальный, но не ровный. Он дышал микрорельефом: бугорки, впадины, сколы. Линейка ложилась на гребни, а не на поверхность. А в одном месте она проваливалась в трещину и показала восемьдесят.
Руководитель подошёл, посмотрел на кальку, на её колени в пыли, на рулетку, которая валялась в стороне.
– Ты чего рулеткой по трещинам елозишь? – сказал он. – Ты рисунок меришь или рельеф?
– Рисунок, - ответила она. – Но он весь в трещинах.
– Вот именно. Трещины – не рисунок. Ты их не обводи. Ты обводи то, что человек резал. А трещину пропускай.
– А если она идёт по шее?
– Значит, шею достраивай по глазомеру. Но помечай пунктиром. Чтобы видно было: здесь мы не уверены.
Она кивнула. Но не поняла. Как достроить по глазомеру то, чего не видит глаз? Как отличить резец от мороза. Если то и другое – борозда на камне?
Она снова наклонилась над калькой. Красный контур под пленкой дрожал. Лебедь – то меньше метра, то больше. В зависимости от того, что считать его началом. И что считать концом.
Отойдя на пару шагов, она впервые посмотрела не на кальку, а на всю скалу. Пара белых лебедей лежала в самом центре, на ровном, словно специально выбранном камне. Нижний лебедь располагался сразу под верхним. Их длинные шеи были вписаны в серую поверхность так естественно, что казалось – они всегда здесь были.
А потом она скользнула взглядом дальше, к северной части скалы. В правом нижнем углу выступала другая фигура. Немного меньше лебедей. Древнее человекоподобное божество в профиль. Крупный выступающий нос, подбородок, на затылке тугой пучок. Рука согнута в локте и поднята вверх в вечном, застывшем жесте – то ли в ритуальном призыве к высшим силам, то ли в попытке удержать равновесие на грани двух миров. Пять пальцев руки растопырены. Нога непропорционально велика, полусогнута и оканчивается гигантской пятипалой ступней, которая намертво впечатана в гранит, завершая длинную вереницу следов босых человеческих ног. В паху ярко выражен гипертрофированный признак мужского начала, как символ космической энергии и магический силы.
В описании фигура называлась центральной и значилась «Бесом».
Странно. Он стоял в стороне, у края, будто пришел позже и не нашел лучшего свободного места. А лебеди, эти двое, были первыми. Она чувствовала это интуитивно, как чувствуют подлинность.
Следы шли с юга через всю скалу. Последний – буквально «придавливал» голову верхнего лебедя – или он сам вырос на их пути. И упирались в того, на краю.
Весь силуэт божества дышал грубой, первобытной экспрессией. В его угловатых формах отсутствовало изящество, но была тектоническая мощь. Он казался вечным стражем, который овладел чужими святынями, подчинил себе древних лебедей и навеки застыл на границе камня и воды, гипнотизируя каждого, кто осмелится взглянуть на его темный, высеченный в вечности лик.
Стоя как заколдованная, она не заметила, как наступил вечер. Солнце ушло за воду. Стало тихо. Так тихо, что она услышала, как камень дышит.
Старец появился не сразу. Сначала – тепло. Потом – запах дыма. Потом – голос.
Седой. В длинной рубашке из шкуры, расшитой ракушками. Он не смотрел не неё. Он смотрел на скалу.
– Ты пришла обмерять, – сказал он. – А надо слушать.
Странно, но она не испугалась. Не удивилась. Просто кивнула.
– Слушай, – сказал старец.
– Давно это было. Так давно, что камни ещё помнили тепло сотворения, а небо стояло ближе к воде. Жили тогда древние люди на берегах Мощной воды. И одно имя они знали крепко – Лебедь, что значит белый.
Не птица то была. То было начало начал. Проматерь.
Плавала по бескрайней воде Великая птица. Снесла яйцо. Из желтка встало солнце, из белка – луна и звёзды, из скорлупы земля и небо. И была эта птица Праматерью рода человеческого. Так говорили старики. Так и на камнях выбито.
И разделился мир на три великих уровня.
Верхний – Небесный. Мир богов, духа– творца и священных птиц.
Средний – Земной. Мир людей, животных и духов.
Нижний – Подводно-подземный. Мир предков, мёртвых, темных сил, первородного хаоса, змей, ящеров и глубоководных рыб.
И объединяла все три мира Небесная река. Она текла из верхнего мира через средний и уходила устьем в нижний мир мёртвых. Именно поэтому наскальные рисунки выбивались строго у кромки воды – на границе миров.
По Небесной реке, крылья распахнув над самой макушкой мира, плыл Небесный Лебедь. Хозяин Небесной реки. Её еще Лебединной дорогой называли.
Лебедь по земле ходил – первым из живых.
По воде плавал – господином глубин.
По небу летал – вестником небесным.
Три мира на крылах держал. Птицей– светоносцем считался.
Равноконечний крест Лебедя – Солнцеворот был главным символом солнца, огня и четырех сторон света. А звезды так и называли – клюв, хвост и грудь Лебедя. Перекрестие креста считалось «узлом силы» – местом на небе, откуда души новорожденных спускаются на землю и куда возвращаются после смерти.
Древние люди верили, что небесная птица, расправив крылья в форме креста, держит небосвод, оберегая мир от победы тьмы и знаменуя пик жизненных сил природы.
Осенью птицы улетали по Лебединой дороге на далекий Север и уносили с собой души мёртвых.
Весной возвращались – приносили тепло, свет и рыбу в реки.
Не охотились на Лебедя. Не смели. Убить Лебедя – себя убить.
А потом, люди начали потихоньку нарушать завет и космический баланс нарушился. Следом, как предупреждали шаманы, наступила расплата.
Старец замолчал. Посмотрел на скалу. Потом продолжил:
– Пришла большая беда. Зима легла рано и тяжело. Лед сковал реки до дна. Олени ушли. Много людей не пережило зиму. А весной не вернулся Лебедь. Ни одна птица не прилетела. Ни одна…
Люди ждали. Костры жгли. Пели у воды. Небо молчало. Вода молчала. Камень молчал. Было страшно.
А потом с юга пришли другие люди. Тоже охотники. Но чужие.
Они долго плыли на лодках по большой реке. Выг – Мощная вода - несла их на север, пока не уперлась в гранитный порог. Дальше пути не было. Дальше дышало бескрайнее Студеное море.
Здесь, у края земли, пришельцы встретились с местными племенами. Теми, кто веками охотился на морского зверя и покрывал гранит силуэтами гигантских белух и белых лебедей. С южанами приплыл Первопредок. Владыка лесов и подземного мира. И древней скале суждено было принять его суровую власть.
Мастера южан взяли в руки отбойники и начали великий, беспощадный отсчёт, отнимая эту землю у прежних богов. Они выбивали на камне – прямо поверх древних рисунков. Восемь шагов – это не просто счёт, это число перехода, полноты и власти над временами и мирами. Четыре шага в мир живых, четыре в мир духов. Здесь у гранитного порога на границе миров.
Первые два шага Первопредок сделал по чистой скале. Едва ступив на берег Мощной воды. Это были шаги пришельца, который только примеривался к чужой земле.
На третьем шаге площадка кончилась. Следующие шесть шагов стали знамением новой веры и железной воли. Он шёл напролом. Прямо по священному полотну, смиряя силу прежних родов. Его следы шли вплотную, задевая и перечёркивая чужую магию. Каждый новый отпечаток заявлял: прежний мир подчинён.
Финальный, восьмой шаг – самый тяжёлый, знаменующий окончательную победу – намертво впечатался в гранит, перерубив шею первому каменному лебедю.
Но южанам мало было «прижать» древнюю птицу к скале святым следом. Чтобы навсегда оборвать полёт старых богов и пресечь их силу, один из пришельцев каменным отбойником замахнулся на вторую птицу. Замахнулся и выбил страшное знамение: тяжелая стрела с широким оперением насквозь пронзила сердце белого лебедя, навеки пригвоздив его к холодному камню.
Этим выстрелом в граните и этим восьмым шагом Первопредок окончательно порвал нить прежних времён. Он переступил черту, отделяющую земного вождя от бессмертного божества.
И там, в самом конце этой выбитой в граните тропы Духа, где оторвалась от камня восьмая ступня, мастер явил миру самого Хозяина. Из дикого камня проступил его исполинский метровый силуэт. Он встал на скале, навсегда запечатывая эту землю за своими детьми. Старые боги замолчали, уступив место новому владыке Беломорья.
Лебедь из памяти не ушёл. Остался в песнях – там, где мир рождается из яйца. Остался в запретах, которые нельзя нарушать. Но на скалах он стал умирать. Пронзенный. Перечеркнутый. Побежденный.
А Хозяин с поднятой рукой остался стоять. И следы к нему ведут до сих пор. Восемь шагов. Никто не знает, кто их оставил. Может первые шаман. Может, последний охотник. Может, просто человек, который шёл к новому богу – и не обернулся.
Старец замолчал. Долго молчал. Потом сказал:
– Мы помним всё, дочь. И Лебедя и Хозяина. Не потому, что не можем выбрать. А потому, что оба – наши. Лебедь – начало. Хозяин – путь. Одно без другого не живёт. Свет без тени не бывает. Смерть без жизни – тоже.
Подумал ещё и добавил:
– Ты хочешь понять скалу. Не меряй её. Слушай. Она помнит всё. И тебя научит.
Сказал и исчез также тихо, как и появился.
Она села на камень. Прислонилась спиной к скале. Закрыла глаза.
И заснула.
Её не перенесло. Её впустило. Это было призрачное присутствие. Она физически ощущала пространство, чувствовала запахи и слышала звуки.
Та же скала – но живая, тёплая, дышащая. Ночь выдалась безветренной, пламя жертвенного костра стояло ровно, как свеча. В сосуде, покрытом ямочно–гребенчатым узором кипело варево. В воздухе витали запахи дыма, жира и варенного мяса.
Двое шаманов хлопотали рядом с костром, готовя жертвоприношение. На камне лежала кучка золы, просеянная сквозь пальцы. Радом с ней – мелкие кусочки жира и мяса.
Шаман–наставник достал из мешочка комок охры, растер её в ладонях, смешал с золой и жиром и первым подошёл к скале. Не говоря ни слова, опустил комок в чёрную ямку приоткрытого рта – туда. Где камень был выбит в форме лица. Потом провел большим пальцем по выбитым пальцам руки – от основания к кончикам, один за другим, – и красные полосы легли на серый камень. Кандидат стоял в стороне. Он был наг и не смел подойти.
Потом ему завязали глаза плотной повязкой, и мир сузился до запаха дыма и жира, холода камня под босыми ногами и мерного стука бубна. Наставник подвёл его к краю плиты и положил ладонь на плечи – тяжело, как будто вдавливал в камень. «Иди по следам, – сказал он. – Хозяин смотрит». И толкнул вперед.
Кандидат ступил в первую выемку. Ступня вошла в древний паз идеально. Его тело пробила легкая судорога. Второй шаг. Эти два шага по чистой скале были лишь прихожей. Он еще помнил, кто он. На третьем шаге площадка кончилась, тропа врезалась в чужую мёртвую магию.
Следующие шесть шагов станут его личным адом.
Под удары бубна она видела, как в колышущемся свете костра оживает скала. Гранитные тени зверей словно приподнимались, хватали его за лодыжки, пытаясь утянуть а бездну Мощной воды. На четвертом шаге он споткнулся. На шестом шаге закричал так, что у неё заложило уши. Это выл уже не человек.
Потом он упал, пополз, обдирая колени в кровь.
Седьмой шаг. Он поднялся. С трудом, но поднялся. Шатаясь, ведомый только памятью камня.
И вот – восьмой. Самый тяжелый шаг.
Ступня опустилась точно туда, где кварцевый отбойник древнего мастера когда-то перерубил шею каменного лебедя. И в туже секунду из темноты раздался резкий, свистящий звук – словно пущенная в упор стрела пробила воздух и с хрустом вонзилась в гранит, пригвождая сердце второй птицы. Кандидат рухнул навзничь, прямо к подножию фигуры Хозяина. Повязка слетела.
Перед ним, в свете догорающего костра зияла трещина в скале – узкая, кривая, с неровными краями. В глубине её чернела ямка. А над трещиной нависала рука – выбитая в камне, согнутая в локте, с пятью растопыренными пальцами. Она была простёрта над ним, будто Хозяин скалы всё это время держал её поднятой, ожидая когда кандидат поднимет голову.
Он хотел отшатнуться, но тело не слушалось. Горло сжало, руки выкрутило судорогой, и он повалился набок. Приступ длился недолго. Но ему показалось, что его разобрали на части и собрали заново, вложив в грудь что– то тяжёлое и горячее.

