
Полная версия:
Шёпот бумажных рогов
Осина в холода берёт жадно, быстро. Чуть зазеваешься, лишнюю минуту проспишь у ствола – она твое живое тепло пить начнёт, кровь в жилах заморозит, уйдёшь пустым и слабым.
Как только почувствовал, что зубы стучать перестали, и тоска из груди ушла – сразу отшатывайся. Знай меру, серый.
Волк отшатнулся. Посмотрел на бабушку.
Зубы у него больше не стучали.
И тоска из груди ушла. Он сам не заметил когда.
- И третье, главное: как дерево отблагодарить, когда снег кругом да лёд?
Зеленой травки к корням не принесёшь, ленточку замёрзшими лапами не завяжешь.
Зимой обмен другой, суровый.
Поухаживай лапой: погладь, снег с веток стряхни аккуратно, освободи дерево от лишней ноши. Поделись дыханием: подыши теплым на замерший ствол, согрей живым духом кору. Оставь слово: скажи тихое волчье «спасибо» в морозный воздух. Слово твоё паром изо рта пойдет, в иней на ветках превратится, и дерево услышит. Вот тогда обмен будет честным.
И побежишь дальше по сугробам легким, сытым и весёлым.
Волк обтряс снег с нижних веток. Подышал на ствол. Потом сказал тихо:
- Спасибо.
Бабушка кивнула:
- Вот теперь правильно.
И они пошли дальше.
С тех пор в деревне стали замечать странную пару: бабушку в красной шапочке с ушами и козырьком и волка, который нес в зубах палку. Люди говорили:
- Смотри, вон Красная Шапочка в лес пошла. Зайцев гонять.
А бабушка улыбалась:
- Не зайцев. Волка выгуливаю. У него, бедного, энергетика не выровнена.
И только осина в середине пути знала, что сказка только начинается.
Глава 3. Начальная трудность
Урок литературы тянулся бесконечно долго. Девочка сидела за третьей партой у самого окна, за которым росла старая берёза. Её ветви почти оголились – лишь несколько золотых листочков упрямо дрожали на ветру, готовые вот-вот сорваться и улететь.
- Осень…- тихо вздохнула девочка и продолжила рисовать на полях тетради маленькую звёздочку. Звёздочка получилась кривобокой, но ей это нравилось – в кривобокости было что-то живое, похожее на листья.
Голос учительницы доносился словно сквозь слой прохладной осенней воды, но внезапно он окреп, налился сочными красками, и класс замер. Она вдохновенно рассказывала о Болдинской усадьбе. Перед глазами девочки ожили багряные кроны столетних дубов, вспыхнули янтарным пламенем растрепанные липы у тихих, подернутых ряской прудов, проплыла в желтом кружеве лиственница, посаженная поэтом у парадного входа.
Учительница говорила о том, как поэт просыпался на рассвете, когда окна покрывались колким сизым инеем, пил крепкий кофе и часами писал, окруженный лишь шорохом опадающих листьев и бескрайней, звенящей тишиной русской глуши.
Под конец урока, когда за стеклом сорвались и улетели в неизвестность последние золотые листья берёзы, учительница постучала мелом по доске, размашисто записала домашнее задание на неделю и повернулась к классу:
- Напишите письмо Александру Сергеевичу Пушкину. О чем угодно. Расскажите ему то, чем ни можете поделиться ни с кем другим.
Класс зашумел. Кто-то хихикнул, кто-то простонал. Девочка замерла. Ручка в её пальцах вдруг стала тяжёлой, как гвоздь.
Письмо Пушкину. Самому Пушкину, Тому, кто - «солнце русской поэзии», «наше всё», «отец родной».
Внутри у неё всё сжалось в маленький тугой комочек. Она представила, как берет двойной лист бумаги и пишет:
«Здравствуйте, Александр Сергеевич…
- и тут же представила, как он читает. Как поднимает бровь. Как усмехается. Как говорит: «И это всё, что ты смогла придумать?»
Девочка чувствовала себя буквально букашкой. Мелкой, ничтожной букашкой, которая вздумала обратиться к горе.
Прозвенел звонок. Она собрала вещи медленно, словно надеясь, что если тянуть время, задание как-нибудь само собой отменится. Не отменилось.
Вместо того чтобы пойти в столовую, где шумно и весело, она свернула в коридор направо – туда, где за дубовой дверью жила школьная библиотека.
Там пахло старыми страницами, чуть-чуть – пылью и почему-то яблоками. Девочка любила этот запах больше всех запахов на свете.
Здесь можно было спрятаться от всего: от шумных перемен, от контрольных, от собственных страхов.
За столом сидела библиотекарь. Пожилая, с седыми волосами, аккуратно собранными в пучок на затылке. Глаза у нее были светлые, лучистые, а голос – тихий и доверчивый. Она знала всех детей по именам, знала, кто что любит читать, кто боится контрольных, а кто тайком пишет стихи на последней странице тетради. Казалось, она сама была продолжением школы – пришла сюда работать, когда школа была ещё совсем молоденькой. И с тех пор они жили и старели вместе.
- О, - сказала она, поднимая голову от формуляров, - вижу, ты сегодня совсем приунывшая. Выкладывай, что случилось.
Девочка села на краешек стула. Сначала молчала, потом слова полились сами собой - торопливо, сбивчиво, со слезами в голосе:
- Нам задали… письмо Пушкину написать… А я не могу… Я не знаю, что писать… Ему! Самому! А вдруг у меня глупо получится? Вдруг он… ну, то есть… вдруг это будет недостойно? Я же… я же просто…
Она не договорила. Библиотекарь внимательно слушала, кивала, и в её глазах не было ни капли насмешки. Только участие.
- Ох, милая, - сказала она наконец, тихо.
- Как я тебя понимаю.
Она отложила ручку и сложила руки на столе - маленькие, сухие, с выступающими венами.
- Ты знаешь, я ведь тоже когда-то писала. Давно, ещё до школы. Сказки, стихи – всё в тетрадочку, как ты. И тоже никому не показывала. И тоже боялась. А потом встретила одного человека – он был старше, умнее, талантливее меня. И я поняла, что никогда не смогу написать так, как он. Никогда не дотянусь. И я … сдалась. Перестала писать. Пошла работать в школу.
Она улыбнулась – чуть грустно, но светло.
- И знаешь, я ни о чём не жалею. Потому что поняла: работа с детьми – это моё призвание. Но тогда, в тот момент, я не справилась. Испугалась.
Это называется – «синдром Пушкина».
Девочка подняла глаза:
- Синдром… Пушкина?
- Да, так и называется. Это когда ты хочешь писать, но перед тобой стоит кто-то настолько большой, что кажется – всё, что ты можешь сказать, уже сказано. И сказано лучше. А ты просто… никчемная букашка.
Девочка кивнула. Именно так она и чувствовала.
- Это не только у нас, - продолжала библиотекарь. – Это у всех народов мира.
У каждого – своя великая тень. Немцы выросли в тени Гёте. Итальянцы – в тени Данте. Французы – в тени Гюго. У англичан – тень Шекспира.
И каждое новое поколение писателей боится: а вдруг мы никогда не сможем так, как они? А вдруг уже все написано?
Она помолчала, глядя куда-то в окно, за которым шумела школьная жизнь.
- А сложнее всего – китайцам и индийцам. В их культурах писателя блокирует вся цивилизация: «Я пишу ничтожно, я нарушаю вековую гармонию предков».
У индийцев к этому добавляются последствия колониального прошлого:
«Не выгляжу ли я западным подражателем?»
Она снова замолчала, потом повернулась к девочке.
- Представляешь? Ты пишешь – а над тобой висят тысячи лет. И все равно они пишут. Потому что понимают: даже самая маленькая новая история - она новая. Её еще не было. Твоя. Она как свежая кровь – питает культуру. А без неё бы всё засохло. Понимаешь?
Девочка посмотрела на неё, и в груди что-то понемногу разжималось. Тугой комочек становился мягче.
- А что мне написать ему? – прошептала она.
- А что ты хочешь сказать? – библиотекарь чуть наклонила голову.
- Не «что надо», а что хочешь. Ты ведь сказки пишешь. Вот и напиши ему сказку. Или просто расскажи, как ты боишься. Или как любишь его «Сказку о рыбаке и рыбке». Или как однажды летом ты смотрела на звёзды и думала: интересно, а Пушкин их видел такими же?
Письмо – это не экзамен, милая. Это разговор.
А он… он ведь тоже был живым человеком. Он тоже когда-то боялся – Жуковского, например. Переживал критику, но не сдавался. И всё равно писал.
Девочка впервые за день улыбнулась. Кривобоко, но живо.
- Спасибо, - сказала она.
- Приходи, – библиотекарь ласково похлопала её по руке. - Покажешь, что получилось. Если захочешь.
Девочка вышла из библиотеки и пошла по коридору. За окнами светило солнце. В рюкзаке лежала заветная тетрадь – та, которую она никому не показывала.
Она всё еще боялась. Но теперь к страху примешалось что-то другое. Что-то, похожее не любопытство.
А что, если получится?
Домой девочка шла медленно, не торопясь. Дождь ещё не начался, но небо уже наливалось серыми красками. Она несла рюкзак на одном плече и думала.
Думала о библиотекарше. О её словах – про Пушкина, про Данте, про Гюго, про тысячи лет, которые висят над китайскими и индийскими писателями. О том, что даже под этим невероятным грузом, люди всё равно пишут. Новые истории. Свои.
Думала о заветной тетради. О том, как достаёт её по вечерам, когда никто не видит, и пишет – быстро, торопливо, будто боится, что кто-то заглянет через плечо. О том, как потом перечитывает написанное и морщится: не то, не так, глупо. И прячет тетрадь подальше.
«Черновик все стерпит»
Откуда всплыли эти слова? Она ещё не знала. Но они уже сидели где-то внутри, тёплым зерном.
Дома она поужинала, сделала уроки – механически, не думая, - и легла. Рано, непривычно рано. Мама удивилась, потрогала лоб: не заболела ли? Девочка покачала головой. Просто устала. Просто хочется спать.
Она лежала в темноте, слушала, как за окном наконец пошёл дождь – тихий, шелестящий, будто кто-то невидимый перелистывает страницы. И в этом шелесте, в этой мягкой осенней темноте, мысли понемногу отпустили её. Тревога отошла куда-то на край сознания, стала далёкой и неважной.
Она заснула незаметно для себя – как провалилась.
И оказалась в комнате.
В полумраке комната казалось просторной, с тёмными окнами, которые выходили на две разные стороны. От окон сильно тянуло сквозняком. У противоположной глухой стены стоял стол. На нём горела свеча – она освещала бумаги, разложенные в некотором беспорядке. На открытой книге лежал осенний лист – золотой, с загнувшимися краями, будто вчера принесенный с прогулки. В углу – чернильница, перо, еще несколько листов. Там пахло воском, чернилами и теплом от печки.
За столом сидел человек, отбрасывая огромную тень. Не старый, но и не молодой. Кудрявый, с бакенбардами, в просторном халате поверх белой рубахи с расстегнутым воротом. Он поднял голову, и девочка узнала его сразу – по портретам, по учебникам. Пушкин. Только живой. Настоящий. С усталыми глазами и чуть ироничной улыбкой.
- А, - сказал он, - ещё одна. Садись, не стой.
Девочка не могла двинуться. Ноги приросли к полу.
- Я… я не могу… - прошептала она. – Вы… вы же…
- Что? – он поднял бровь. – Памятник? На пьедестале? С голубем на голове?
Он засмеялся – коротко, легко, совсем не страшно.
- Садись, говорю. Вон стул. Только осторожно, на нём мои черновики. Я их везде раскидываю. Александра Сергеевна ругается, а я все равно раскидываю.
Девочка села. На колени её лёг лист бумаги – исчёрканный, с зачёркнутыми строчками, со стрелками на полях, с кляксами. Она невольно вчиталась. Строчки была перечёркнуты, исправлены, снова перечёркнуты. Рядом - каракули, какие-то заметки, опять кляксы.
- Это… - она подняла глаза. – Это ваше?
- Моё, - кивнул он. – «Онегин». Последняя глава. Никак не даётся.
Он потёр лоб, откинулся на спинку. Потом поднялся, подошёл к столику у окна, налил из графина в стакан и протянул ей.
- Держи.
Девочка взяла. Понюхала. Пузырьки щекотали нос.
- Это… лимонад?
- Лимонад, - кивнул он. – Я его люблю. Пей.
- Спасибо, - прошептала она.
Он снова сел, придвинул свечу ближе.
- Знаешь, что самое главное? Не бойся писать. Я не такой идеальный, как обо мне говорят. Я живой. Я злился, я плакал, я сомневался. Я перечёркивал и начинал заново. Я боялся, что не успею, что не смогу, что меня забудут. Вот смотри.
Он пододвинул к ней несколько листов.
- Вот тут я зачеркнул целую строфу. Хорошая была строфа, но не шла.
А вот тут – клякса. Я на неё смотрел и думал: все, конец, испортил. А потом понял: не испортил. Просто стало живое.
Девочка провела пальцем по зачёркнутым строчкам. Они были тёплые. Как будто только что написаны.
- Пиши, что чувствуешь, - сказал он тихо.
- Слышишь? Что чувствуешь.
Не что «надо», не что «правильно», не что «красиво». А что у тебя внутри.
Черновик - он для того и нужен, чтобы ошибаться.
Главное - чтобы ты была живая. В тексте. Понимаешь?
Она кивнула, хотя до конца не понимала.
Но что-то в груди отзывалось – тепло, как от свечи.
- А если… - начала она. – А если у меня плохо получится?
- Плохо? - он усмехнулся. – А ты знаешь, сколько у меня плохого?
Целые корзины. Я их жгу иногда. Но сначала пишу.
Потому что если не напишешь – вообще ничего не будет.
Ни плохого, ни хорошего. Ничего.
Он остановился и посмотрел ей прямо в глаза.
- И запомни: внутри тебя мощь. Снаружи страх. Так у всех.
Слушай свое сердце и стой на своём, невзирая на препятствия.
И тогда проблемы развеются как дым костра из осенних листьев.
- А как стоять?
- Хороший вопрос. Посмотри на свечу. Подумай куда тянет.
Вертикаль - куда.
Магнетизм - почему тянет.
Опора - что происходит с тобой, если ты не сопротивляешься этому притяжению. Она ощущается как ток между тобой и тем, что выше. Пока связь есть – стоишь. Связь рвется - падаешь, даже если физически стоишь.
Он загадочно улыбнулся.
- Парадокс: личный магнетизм сильнее всего у тех, кто не занят собой. Когда фокус смещен на что-то большее - на дело, на творчество, на другого, на истину
– притяжение возникает само. Оно побочный эффект.
- А если не получится?
Он взял перо и протянул ей.
- Получится. Держи.
Девочка взяла перо. Оно было лёгкое, почти невесомое. Она опустила его в чернильницу и … проснулась.
Утро было серое, дождливое. За окном всё еще шелестел дождь. Девочка лежала в своей постели, смотрела в потолок и чувствовала, что в руке всё еще тепло – словно она только что держала перо.
Она встала, достала заветную тетрадь. Открыла на чистой странице. И написала:
«Здравствуйте, Александр Сергеевич. Мне приснился сон…»
Перо – обычная ручка – чуть дрожало. Но она писала.
Зачёркивала. Начинала заново. Снова зачёркивала. Улыбалась.
Черновик всё терпел.
Она не станет Пушкиным. И не должна. Она останется собой – девочкой, которая пишет сказки в заветную тетрадь и которой ещё предстоит пережить немало творческих кризисов. Может быть, даже целую корзину.
Но это будет потом.
А сейчас – она писала.
И страх – тот самый, липкий, холодный, - впервые молчал. Как будто где-то далеко, в комнате со свечой, кто-то отложил перо и улыбнулся.
Глава 4. Кошка Которой Нет
За окном – сентябрьский вечер. На столе – пышный букет астр: лиловые и ванильные, как два настроения этого вечера.
Пахнет теплым яблочным пирогом и чаем с чабрецом.
Внучка – блогер. Ей десять, у нее телефон на штативе, кольцевая лампа. И она уже сняла, как разворачивает подарки, как все говорят «с днём рождения», и как дедушка украдкой съел кусок пирога до тоста.
Бабушка дарит коробку с картами Проппа. Внучка открывает - и сразу в камеру:
- Ребят, смотрите, что бабушка подарила! Это карты Проппа! Сейчас будем сочинять историю. Подписывайтесь, чтобы не пропустить!
Дедушка:
- Кому подписываться? Мы и так за столом сидим.
Внучка:
- Дедушка, у меня уже двести подписчиков!
Дедушка:
- А у меня сорок лет стажа на стройке. Вот это охват. Меня полгорода знает. По объектам.
Внучка:
- Дедушка, ты в TikTok не в тренде.
Дедушка:
- Я в тренде с семьдесят шестого года. Просто тогда TikTok назывался «планерка».
- Я начинаю, - внучка вытягивает карту «Калинов мост»:
- Так, ребят, это что вообще? Мост из калины? Ягоды вместо перил?
Бабушка:
- Калина, внученька, поздно созревает. Позже всех. Последняя ягода. Когда все уже собраны, листья опали – она висит. Красная. Ждёт.
Внучка (в камеру):
- Записываем: калина – ягода-интроверт. Созревает, когда все ушли. Понятно.
Дедушка вытягивает карту «Герой»:
- Герой у нас кто? Пусть будет ветер. Осенний. Залетел в сад, сорвал последнюю кисть калины и понёс через реку.
Внучка:
- Дедушка, ну какой ветер? Герой должен быть блогер. С телефоном. Идёт по мосту, снимает контент.
Дедушка:
- Ветер с телефоном? Он же все уронит в огненную реку.
Внучка:
- Вот это и будет драма! Контент сам себя не снимет!
Мама вытягивает карту «Трудная задача»;
- Задача: мост спит. Он из сухих веток. Чтобы ожил – нужно его напоить. Не водой. Вареньем из калины. Кто сварит – тот мост и разбудит.
Внучка:
- Мася, а можно я сварю? У меня как раз видео «Что будет, если сварить видео из последней ягоды». Спойлер: будет вкусно. Или нет.
Внучка вытягивает карту «Волшебное средство»:
- У меня волшебное средство! Это бабушкины руки. Они горькое делают сладким. Бабушка варит варенье – мост расцветает. Ветки красные, как калина. Перила липкие, но красиво.
Бабушка:
- Спасибо! Хоть кто-то меня оценил. В то всё «бабушка, отойди, ты в кадр попала».
Дедушка тянет карту «Ложный герой». Смотрит на неё. Хмыкает. Откладывает:
- Ложный герой. Это, значит, кто-то, кто притворяется главным. Мешает. Путает всех.
Внучка:
- Ну? Кто?
Дедушка (торжественно):
- Кошка.
Пауза.
Внучка:
- Дедушка, у нас нет кошки.
Дедушка:
- Вот именно! Она ложный герой! Её нет, а она уже мешает! Сидит где-то, смотрит. Ждёт. Когда мост построят – придет и ляжет на него. И всё. Конец истории. Мост есть, а пройти нельзя. Кошка лежит.
Бабушка;
- У нас и, правда, нет кошки.
Дедушка:
- Тем и опаснее. Ложный герой – он же невидимый. Как прораб в пятницу вечером. Вроде нет его, а работа стоит.
Внучка (в камеру, шёпотом):
- Ребят, дедушка сорок лет на стройке. Он знает, что говорит.
Мама:
- Но у нас действительно нет кошки.
Дедушка:
- А кто тогда вчера сметану съел?
Пауза. Все смотрят друг на друга.
Бабушка:
- Это был ты, Петя.
Дедушка:
- Вот! Вот она, работа ложного героя! Все на кошку свалил, а кошки нет! Классика!
Внучка:
- Дедушка, ты гений. Записываю.
Бабушка вытягивает карту «Даритель»:
- Бабушка – даритель. Даю герою три ягоды. Съешь первую – вспомнишь, откуда ты. Съешь вторую – поймешь, куда идёшь. Съешь третью – узнаешь зачем.
Внучка:
- Бабушка, а можно пять? У меня сторис на три дня.
Бабушка;
- Три. И не торгуйся. Я тебе не спонсор.
Дедушка тянет карту «Бой»:
- Ветер дует, Разгоняет дым Смородины-реки. Ветки калины горят, но не сгорают. И по мосту идёт…
Внучка:
- Девочка с картами! Я! Иду, под ногами ягоды. Наступаю – слышу голоса. Бабушкин. Дедушкин. Мамин.
Мама:
- А папин?
Пауза. Внучка смотрит в телефон. Потом в камеру:
- Папа в командировке. Но он на связи. Сейчас позвоню.
Звонит. Папа на громкой:
- С днём рождения, доча! Что там у вас?
Внучка:
- Пася, мы мост строим. Калинов. Ты на другом берегу. Ты – тот, кто ждёт.
Папа:
- Я всегда на другом берегу. В командировке. Ладно, жду. Только не сожгите ничего.
Внучка:
Не обещаю. У нас ложный герой – кошка.
Папа:
- У нас нет кошки.
Дедушка (из-за стола):
- Вот и я говорю! Нет – а мешает!
Папа:
- Понял. Передаю привет кошке. Которой нет.
Внучка:
- Пася, ты в кадре. Скажи что-нибудь для подписчиков.
Папа:
- Подписчики, слушайтесь маму. Всё, у меня «планёрка».
Бабушка встает и выходит на кухню. Возвращается с банкой:
- Вот варенье из калины. Прошлым летом сварила. Поздно созревает – поздно и в дело идёт.
Все едят. Внучка снимает. Дедушка поднимает чашку:
- За именинницу! И за мост. Который просился в историю – и наконец попал.
Внучка:
- И за блог! Ребят, ставьте лайк, кто досмотрел. Бабушка у нас – краш. Дедушка – комедиант. Мама – сценарист. Папа – в командировке, но он молодец. А кошка…
Дедушка:
- А кошки нет!
Бабушка:
- Петя, прекрати.
Дедушка:
- Что? Я сорок лет на стройке. Я ложных героев за версту чую. Даже тех, которых нет.
Внучка:
- Это ты, дедушка. Ты у нас самый крутой.
Дедушка:
- Ну, наконец-то. А то всё «отойди, ты в кадр попал».
Когда все доели пирог, бабушка тихо говорит внучке:
«Ты карты не убирай далеко. В следующем году – новый день рождения. Новый стол. Новые карты. И новый мост. А про меня не забудь в блоге написать. Что бабушка у тебя – огонь. Как калина».
Внучка кивает. Прячет карту «калинов мост» в карман – поближе к сердцу.
Потом достает телефон:
- Так, ребят. Финальный сторис. Бабушка сказала «краш». Дедушка придумал кошку, которой нет. Мама моет посуду. Папа был на связи. Всё, всем спасибо, все свободны.
Дедушка (из-за стола):
А кошка?
Внучка:
- Дедушка, нет кошки.
Дедушка:
- Вот именно. И это её главная сила.
Астры стоят в вазе – лиловые и ванильные. Сентябрь смотрит в окно. Калина поспела. Мост построен. Кошка, которой нет, где-то гуляет. Папа – на другом берегу, но он в курсе. Всё хорошо.
Эпилог. Через семь дней в пятницу вечером
Свет выключили час назад. На столе – противни с калиной. Ягоды помыть не успели: вода кончилась на середине. Насосы не работают – света нет. Жизнь остановилась.
Бабушка стоит у окна, вытирает руки о фартук. На подоконнике, рядом с раковиной, сидит кошка. Та самая, Которой Нет.
Точнее, которая есть. Просто дедушка про неё не знает. Или знает, но молчит. У них в семье так принято: кто-то же должен съесть сметану.
Кошку зовут Бася. Полное имя – Бастет, как у богини-кошки. Родина - Египет. Оттуда её привез папа. Тот самый, который «в командировке». Папа строит в Египте атомную электростанцию. Чтобы преодолеть мировой кризис нехватки энергоресурсов. А дома, в Сибири, в пятнадцати километрах от крупнейшей гидроэлектростанции, - тьма. И генератор не включишь. Старый вышел из строя. На новый – нет денег.
Бабушка ворчит:
- Испытание калиной. Калинов мост - всегда про испытание.
Она перебирает ягоды в темноте.
- Помыть, отжать нагреть. Косточки заморозить. Отвар на них - от простуды. Настойка – для деда. У него сорок лет стройки. Ему надо. Всё просто. Если есть свет.
Света нет. Вода кончилась. Соковыжималка молчит. Плита электрическая. Бася молчит.
- Живём рядом со станцией, - не унимается бабушка. – И сидим в темноте. Как так?
Бася не отвечает. Она Кошка. Она умеет молчать так, что это звучит как «я знаю, но не скажу».

