Читать книгу Шёпот бумажных рогов (Татьяна Шкедова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Шёпот бумажных рогов
Шёпот бумажных рогов
Оценить:

5

Полная версия:

Шёпот бумажных рогов

Осина в холода берёт жадно, быстро. Чуть зазеваешься, лишнюю минуту проспишь у ствола – она твое живое тепло пить начнёт, кровь в жилах заморозит, уйдёшь пустым и слабым.

Как только почувствовал, что зубы стучать перестали, и тоска из груди ушла – сразу отшатывайся. Знай меру, серый.

Волк отшатнулся. Посмотрел на бабушку.

Зубы у него больше не стучали.

И тоска из груди ушла. Он сам не заметил когда.

- И третье, главное: как дерево отблагодарить, когда снег кругом да лёд?

Зеленой травки к корням не принесёшь, ленточку замёрзшими лапами не завяжешь.

Зимой обмен другой, суровый.

Поухаживай лапой: погладь, снег с веток стряхни аккуратно, освободи дерево от лишней ноши. Поделись дыханием: подыши теплым на замерший ствол, согрей живым духом кору. Оставь слово: скажи тихое волчье «спасибо» в морозный воздух. Слово твоё паром изо рта пойдет, в иней на ветках превратится, и дерево услышит. Вот тогда обмен будет честным.

И побежишь дальше по сугробам легким, сытым и весёлым.

Волк обтряс снег с нижних веток. Подышал на ствол. Потом сказал тихо:

- Спасибо.

Бабушка кивнула:

- Вот теперь правильно.

И они пошли дальше.

С тех пор в деревне стали замечать странную пару: бабушку в красной шапочке с ушами и козырьком и волка, который нес в зубах палку. Люди говорили:

- Смотри, вон Красная Шапочка в лес пошла. Зайцев гонять.

А бабушка улыбалась:

- Не зайцев. Волка выгуливаю. У него, бедного, энергетика не выровнена.

И только осина в середине пути знала, что сказка только начинается.

Глава 3. Начальная трудность


Урок литературы тянулся бесконечно долго. Девочка сидела за третьей партой у самого окна, за которым росла старая берёза. Её ветви почти оголились – лишь несколько золотых листочков упрямо дрожали на ветру, готовые вот-вот сорваться и улететь.

- Осень…- тихо вздохнула девочка и продолжила рисовать на полях тетради маленькую звёздочку. Звёздочка получилась кривобокой, но ей это нравилось – в кривобокости было что-то живое, похожее на листья.

Голос учительницы доносился словно сквозь слой прохладной осенней воды, но внезапно он окреп, налился сочными красками, и класс замер. Она вдохновенно рассказывала о Болдинской усадьбе. Перед глазами девочки ожили багряные кроны столетних дубов, вспыхнули янтарным пламенем растрепанные липы у тихих, подернутых ряской прудов, проплыла в желтом кружеве лиственница, посаженная поэтом у парадного входа.

Учительница говорила о том, как поэт просыпался на рассвете, когда окна покрывались колким сизым инеем, пил крепкий кофе и часами писал, окруженный лишь шорохом опадающих листьев и бескрайней, звенящей тишиной русской глуши.

Под конец урока, когда за стеклом сорвались и улетели в неизвестность последние золотые листья берёзы, учительница постучала мелом по доске, размашисто записала домашнее задание на неделю и повернулась к классу:

- Напишите письмо Александру Сергеевичу Пушкину. О чем угодно. Расскажите ему то, чем ни можете поделиться ни с кем другим.

Класс зашумел. Кто-то хихикнул, кто-то простонал. Девочка замерла. Ручка в её пальцах вдруг стала тяжёлой, как гвоздь.

Письмо Пушкину. Самому Пушкину, Тому, кто - «солнце русской поэзии», «наше всё», «отец родной».

Внутри у неё всё сжалось в маленький тугой комочек. Она представила, как берет двойной лист бумаги и пишет:

«Здравствуйте, Александр Сергеевич…

- и тут же представила, как он читает. Как поднимает бровь. Как усмехается. Как говорит: «И это всё, что ты смогла придумать?»

Девочка чувствовала себя буквально букашкой. Мелкой, ничтожной букашкой, которая вздумала обратиться к горе.

Прозвенел звонок. Она собрала вещи медленно, словно надеясь, что если тянуть время, задание как-нибудь само собой отменится. Не отменилось.

Вместо того чтобы пойти в столовую, где шумно и весело, она свернула в коридор направо – туда, где за дубовой дверью жила школьная библиотека.

Там пахло старыми страницами, чуть-чуть – пылью и почему-то яблоками. Девочка любила этот запах больше всех запахов на свете.

Здесь можно было спрятаться от всего: от шумных перемен, от контрольных, от собственных страхов.

За столом сидела библиотекарь. Пожилая, с седыми волосами, аккуратно собранными в пучок на затылке. Глаза у нее были светлые, лучистые, а голос – тихий и доверчивый. Она знала всех детей по именам, знала, кто что любит читать, кто боится контрольных, а кто тайком пишет стихи на последней странице тетради. Казалось, она сама была продолжением школы – пришла сюда работать, когда школа была ещё совсем молоденькой. И с тех пор они жили и старели вместе.

- О, - сказала она, поднимая голову от формуляров, - вижу, ты сегодня совсем приунывшая. Выкладывай, что случилось.

Девочка села на краешек стула. Сначала молчала, потом слова полились сами собой - торопливо, сбивчиво, со слезами в голосе:

- Нам задали… письмо Пушкину написать… А я не могу… Я не знаю, что писать… Ему! Самому! А вдруг у меня глупо получится? Вдруг он… ну, то есть… вдруг это будет недостойно? Я же… я же просто…

Она не договорила. Библиотекарь внимательно слушала, кивала, и в её глазах не было ни капли насмешки. Только участие.

- Ох, милая, - сказала она наконец, тихо.

- Как я тебя понимаю.

Она отложила ручку и сложила руки на столе - маленькие, сухие, с выступающими венами.

- Ты знаешь, я ведь тоже когда-то писала. Давно, ещё до школы. Сказки, стихи – всё в тетрадочку, как ты. И тоже никому не показывала. И тоже боялась. А потом встретила одного человека – он был старше, умнее, талантливее меня. И я поняла, что никогда не смогу написать так, как он. Никогда не дотянусь. И я … сдалась. Перестала писать. Пошла работать в школу.

Она улыбнулась – чуть грустно, но светло.

- И знаешь, я ни о чём не жалею. Потому что поняла: работа с детьми – это моё призвание. Но тогда, в тот момент, я не справилась. Испугалась.

Это называется – «синдром Пушкина».

Девочка подняла глаза:

- Синдром… Пушкина?

- Да, так и называется. Это когда ты хочешь писать, но перед тобой стоит кто-то настолько большой, что кажется – всё, что ты можешь сказать, уже сказано. И сказано лучше. А ты просто… никчемная букашка.

Девочка кивнула. Именно так она и чувствовала.

- Это не только у нас, - продолжала библиотекарь. – Это у всех народов мира.

У каждого – своя великая тень. Немцы выросли в тени Гёте. Итальянцы – в тени Данте. Французы – в тени Гюго. У англичан – тень Шекспира.

И каждое новое поколение писателей боится: а вдруг мы никогда не сможем так, как они? А вдруг уже все написано?

Она помолчала, глядя куда-то в окно, за которым шумела школьная жизнь.

- А сложнее всего – китайцам и индийцам. В их культурах писателя блокирует вся цивилизация: «Я пишу ничтожно, я нарушаю вековую гармонию предков».

У индийцев к этому добавляются последствия колониального прошлого:

«Не выгляжу ли я западным подражателем?»

Она снова замолчала, потом повернулась к девочке.

- Представляешь? Ты пишешь – а над тобой висят тысячи лет. И все равно они пишут. Потому что понимают: даже самая маленькая новая история - она новая. Её еще не было. Твоя. Она как свежая кровь – питает культуру. А без неё бы всё засохло. Понимаешь?

Девочка посмотрела на неё, и в груди что-то понемногу разжималось. Тугой комочек становился мягче.

- А что мне написать ему? – прошептала она.

- А что ты хочешь сказать? – библиотекарь чуть наклонила голову.

- Не «что надо», а что хочешь. Ты ведь сказки пишешь. Вот и напиши ему сказку. Или просто расскажи, как ты боишься. Или как любишь его «Сказку о рыбаке и рыбке». Или как однажды летом ты смотрела на звёзды и думала: интересно, а Пушкин их видел такими же?

Письмо – это не экзамен, милая. Это разговор.

А он… он ведь тоже был живым человеком. Он тоже когда-то боялся – Жуковского, например. Переживал критику, но не сдавался. И всё равно писал.

Девочка впервые за день улыбнулась. Кривобоко, но живо.

- Спасибо, - сказала она.

- Приходи, – библиотекарь ласково похлопала её по руке. - Покажешь, что получилось. Если захочешь.

Девочка вышла из библиотеки и пошла по коридору. За окнами светило солнце. В рюкзаке лежала заветная тетрадь – та, которую она никому не показывала.

Она всё еще боялась. Но теперь к страху примешалось что-то другое. Что-то, похожее не любопытство.

А что, если получится?

Домой девочка шла медленно, не торопясь. Дождь ещё не начался, но небо уже наливалось серыми красками. Она несла рюкзак на одном плече и думала.

Думала о библиотекарше. О её словах – про Пушкина, про Данте, про Гюго, про тысячи лет, которые висят над китайскими и индийскими писателями. О том, что даже под этим невероятным грузом, люди всё равно пишут. Новые истории. Свои.

Думала о заветной тетради. О том, как достаёт её по вечерам, когда никто не видит, и пишет – быстро, торопливо, будто боится, что кто-то заглянет через плечо. О том, как потом перечитывает написанное и морщится: не то, не так, глупо. И прячет тетрадь подальше.

«Черновик все стерпит»

Откуда всплыли эти слова? Она ещё не знала. Но они уже сидели где-то внутри, тёплым зерном.

Дома она поужинала, сделала уроки – механически, не думая, - и легла. Рано, непривычно рано. Мама удивилась, потрогала лоб: не заболела ли? Девочка покачала головой. Просто устала. Просто хочется спать.

Она лежала в темноте, слушала, как за окном наконец пошёл дождь – тихий, шелестящий, будто кто-то невидимый перелистывает страницы. И в этом шелесте, в этой мягкой осенней темноте, мысли понемногу отпустили её. Тревога отошла куда-то на край сознания, стала далёкой и неважной.

Она заснула незаметно для себя – как провалилась.

И оказалась в комнате.

В полумраке комната казалось просторной, с тёмными окнами, которые выходили на две разные стороны. От окон сильно тянуло сквозняком. У противоположной глухой стены стоял стол. На нём горела свеча – она освещала бумаги, разложенные в некотором беспорядке. На открытой книге лежал осенний лист – золотой, с загнувшимися краями, будто вчера принесенный с прогулки. В углу – чернильница, перо, еще несколько листов. Там пахло воском, чернилами и теплом от печки.

За столом сидел человек, отбрасывая огромную тень. Не старый, но и не молодой. Кудрявый, с бакенбардами, в просторном халате поверх белой рубахи с расстегнутым воротом. Он поднял голову, и девочка узнала его сразу – по портретам, по учебникам. Пушкин. Только живой. Настоящий. С усталыми глазами и чуть ироничной улыбкой.

- А, - сказал он, - ещё одна. Садись, не стой.

Девочка не могла двинуться. Ноги приросли к полу.

- Я… я не могу… - прошептала она. – Вы… вы же…

- Что? – он поднял бровь. – Памятник? На пьедестале? С голубем на голове?

Он засмеялся – коротко, легко, совсем не страшно.

- Садись, говорю. Вон стул. Только осторожно, на нём мои черновики. Я их везде раскидываю. Александра Сергеевна ругается, а я все равно раскидываю.

Девочка села. На колени её лёг лист бумаги – исчёрканный, с зачёркнутыми строчками, со стрелками на полях, с кляксами. Она невольно вчиталась. Строчки была перечёркнуты, исправлены, снова перечёркнуты. Рядом - каракули, какие-то заметки, опять кляксы.

- Это… - она подняла глаза. – Это ваше?

- Моё, - кивнул он. – «Онегин». Последняя глава. Никак не даётся.

Он потёр лоб, откинулся на спинку. Потом поднялся, подошёл к столику у окна, налил из графина в стакан и протянул ей.

- Держи.

Девочка взяла. Понюхала. Пузырьки щекотали нос.

- Это… лимонад?

- Лимонад, - кивнул он. – Я его люблю. Пей.

- Спасибо, - прошептала она.

Он снова сел, придвинул свечу ближе.

- Знаешь, что самое главное? Не бойся писать. Я не такой идеальный, как обо мне говорят. Я живой. Я злился, я плакал, я сомневался. Я перечёркивал и начинал заново. Я боялся, что не успею, что не смогу, что меня забудут. Вот смотри.

Он пододвинул к ней несколько листов.

- Вот тут я зачеркнул целую строфу. Хорошая была строфа, но не шла.

А вот тут – клякса. Я на неё смотрел и думал: все, конец, испортил. А потом понял: не испортил. Просто стало живое.

Девочка провела пальцем по зачёркнутым строчкам. Они были тёплые. Как будто только что написаны.

- Пиши, что чувствуешь, - сказал он тихо.

- Слышишь? Что чувствуешь.

Не что «надо», не что «правильно», не что «красиво». А что у тебя внутри.

Черновик - он для того и нужен, чтобы ошибаться.

Главное - чтобы ты была живая. В тексте. Понимаешь?

Она кивнула, хотя до конца не понимала.

Но что-то в груди отзывалось – тепло, как от свечи.

- А если… - начала она. – А если у меня плохо получится?

- Плохо? - он усмехнулся. – А ты знаешь, сколько у меня плохого?

Целые корзины. Я их жгу иногда. Но сначала пишу.

Потому что если не напишешь – вообще ничего не будет.

Ни плохого, ни хорошего. Ничего.

Он остановился и посмотрел ей прямо в глаза.

- И запомни: внутри тебя мощь. Снаружи страх. Так у всех.

Слушай свое сердце и стой на своём, невзирая на препятствия.

И тогда проблемы развеются как дым костра из осенних листьев.

- А как стоять?

- Хороший вопрос. Посмотри на свечу. Подумай куда тянет.

Вертикаль - куда.

Магнетизм - почему тянет.

Опора - что происходит с тобой, если ты не сопротивляешься этому притяжению. Она ощущается как ток между тобой и тем, что выше. Пока связь есть – стоишь. Связь рвется - падаешь, даже если физически стоишь.

Он загадочно улыбнулся.

- Парадокс: личный магнетизм сильнее всего у тех, кто не занят собой. Когда фокус смещен на что-то большее - на дело, на творчество, на другого, на истину

– притяжение возникает само. Оно побочный эффект.

- А если не получится?

Он взял перо и протянул ей.

- Получится. Держи.

Девочка взяла перо. Оно было лёгкое, почти невесомое. Она опустила его в чернильницу и … проснулась.

Утро было серое, дождливое. За окном всё еще шелестел дождь. Девочка лежала в своей постели, смотрела в потолок и чувствовала, что в руке всё еще тепло – словно она только что держала перо.

Она встала, достала заветную тетрадь. Открыла на чистой странице. И написала:

«Здравствуйте, Александр Сергеевич. Мне приснился сон…»

Перо – обычная ручка – чуть дрожало. Но она писала.

Зачёркивала. Начинала заново. Снова зачёркивала. Улыбалась.

Черновик всё терпел.

Она не станет Пушкиным. И не должна. Она останется собой – девочкой, которая пишет сказки в заветную тетрадь и которой ещё предстоит пережить немало творческих кризисов. Может быть, даже целую корзину.

Но это будет потом.

А сейчас – она писала.

И страх – тот самый, липкий, холодный, - впервые молчал. Как будто где-то далеко, в комнате со свечой, кто-то отложил перо и улыбнулся.

Глава 4. Кошка Которой Нет


За окном – сентябрьский вечер. На столе – пышный букет астр: лиловые и ванильные, как два настроения этого вечера.

Пахнет теплым яблочным пирогом и чаем с чабрецом.

Внучка – блогер. Ей десять, у нее телефон на штативе, кольцевая лампа. И она уже сняла, как разворачивает подарки, как все говорят «с днём рождения», и как дедушка украдкой съел кусок пирога до тоста.

Бабушка дарит коробку с картами Проппа. Внучка открывает - и сразу в камеру:

- Ребят, смотрите, что бабушка подарила! Это карты Проппа! Сейчас будем сочинять историю. Подписывайтесь, чтобы не пропустить!

Дедушка:

- Кому подписываться? Мы и так за столом сидим.

Внучка:

- Дедушка, у меня уже двести подписчиков!

Дедушка:

- А у меня сорок лет стажа на стройке. Вот это охват. Меня полгорода знает. По объектам.

Внучка:

- Дедушка, ты в TikTok не в тренде.

Дедушка:

- Я в тренде с семьдесят шестого года. Просто тогда TikTok назывался «планерка».

- Я начинаю, - внучка вытягивает карту «Калинов мост»:

- Так, ребят, это что вообще? Мост из калины? Ягоды вместо перил?

Бабушка:

- Калина, внученька, поздно созревает. Позже всех. Последняя ягода. Когда все уже собраны, листья опали – она висит. Красная. Ждёт.

Внучка (в камеру):

- Записываем: калина – ягода-интроверт. Созревает, когда все ушли. Понятно.

Дедушка вытягивает карту «Герой»:

- Герой у нас кто? Пусть будет ветер. Осенний. Залетел в сад, сорвал последнюю кисть калины и понёс через реку.

Внучка:

- Дедушка, ну какой ветер? Герой должен быть блогер. С телефоном. Идёт по мосту, снимает контент.

Дедушка:

- Ветер с телефоном? Он же все уронит в огненную реку.

Внучка:

- Вот это и будет драма! Контент сам себя не снимет!

Мама вытягивает карту «Трудная задача»;

- Задача: мост спит. Он из сухих веток. Чтобы ожил – нужно его напоить. Не водой. Вареньем из калины. Кто сварит – тот мост и разбудит.

Внучка:

- Мася, а можно я сварю? У меня как раз видео «Что будет, если сварить видео из последней ягоды». Спойлер: будет вкусно. Или нет.

Внучка вытягивает карту «Волшебное средство»:

- У меня волшебное средство! Это бабушкины руки. Они горькое делают сладким. Бабушка варит варенье – мост расцветает. Ветки красные, как калина. Перила липкие, но красиво.

Бабушка:

- Спасибо! Хоть кто-то меня оценил. В то всё «бабушка, отойди, ты в кадр попала».

Дедушка тянет карту «Ложный герой». Смотрит на неё. Хмыкает. Откладывает:

- Ложный герой. Это, значит, кто-то, кто притворяется главным. Мешает. Путает всех.

Внучка:

- Ну? Кто?

Дедушка (торжественно):

- Кошка.

Пауза.

Внучка:

- Дедушка, у нас нет кошки.

Дедушка:

- Вот именно! Она ложный герой! Её нет, а она уже мешает! Сидит где-то, смотрит. Ждёт. Когда мост построят – придет и ляжет на него. И всё. Конец истории. Мост есть, а пройти нельзя. Кошка лежит.

Бабушка;

- У нас и, правда, нет кошки.

Дедушка:

- Тем и опаснее. Ложный герой – он же невидимый. Как прораб в пятницу вечером. Вроде нет его, а работа стоит.

Внучка (в камеру, шёпотом):

- Ребят, дедушка сорок лет на стройке. Он знает, что говорит.

Мама:

- Но у нас действительно нет кошки.

Дедушка:

- А кто тогда вчера сметану съел?

Пауза. Все смотрят друг на друга.

Бабушка:

- Это был ты, Петя.

Дедушка:

- Вот! Вот она, работа ложного героя! Все на кошку свалил, а кошки нет! Классика!

Внучка:

- Дедушка, ты гений. Записываю.

Бабушка вытягивает карту «Даритель»:

- Бабушка – даритель. Даю герою три ягоды. Съешь первую – вспомнишь, откуда ты. Съешь вторую – поймешь, куда идёшь. Съешь третью – узнаешь зачем.

Внучка:

- Бабушка, а можно пять? У меня сторис на три дня.

Бабушка;

- Три. И не торгуйся. Я тебе не спонсор.

Дедушка тянет карту «Бой»:

- Ветер дует, Разгоняет дым Смородины-реки. Ветки калины горят, но не сгорают. И по мосту идёт…

Внучка:

- Девочка с картами! Я! Иду, под ногами ягоды. Наступаю – слышу голоса. Бабушкин. Дедушкин. Мамин.

Мама:

- А папин?

Пауза. Внучка смотрит в телефон. Потом в камеру:

- Папа в командировке. Но он на связи. Сейчас позвоню.

Звонит. Папа на громкой:

- С днём рождения, доча! Что там у вас?

Внучка:

- Пася, мы мост строим. Калинов. Ты на другом берегу. Ты – тот, кто ждёт.

Папа:

- Я всегда на другом берегу. В командировке. Ладно, жду. Только не сожгите ничего.

Внучка:

Не обещаю. У нас ложный герой – кошка.

Папа:

- У нас нет кошки.

Дедушка (из-за стола):

- Вот и я говорю! Нет – а мешает!

Папа:

- Понял. Передаю привет кошке. Которой нет.

Внучка:

- Пася, ты в кадре. Скажи что-нибудь для подписчиков.

Папа:

- Подписчики, слушайтесь маму. Всё, у меня «планёрка».

Бабушка встает и выходит на кухню. Возвращается с банкой:

- Вот варенье из калины. Прошлым летом сварила. Поздно созревает – поздно и в дело идёт.

Все едят. Внучка снимает. Дедушка поднимает чашку:

- За именинницу! И за мост. Который просился в историю – и наконец попал.

Внучка:

- И за блог! Ребят, ставьте лайк, кто досмотрел. Бабушка у нас – краш. Дедушка – комедиант. Мама – сценарист. Папа – в командировке, но он молодец. А кошка…

Дедушка:

- А кошки нет!

Бабушка:

- Петя, прекрати.

Дедушка:

- Что? Я сорок лет на стройке. Я ложных героев за версту чую. Даже тех, которых нет.

Внучка:

- Это ты, дедушка. Ты у нас самый крутой.

Дедушка:

- Ну, наконец-то. А то всё «отойди, ты в кадр попал».

Когда все доели пирог, бабушка тихо говорит внучке:

«Ты карты не убирай далеко. В следующем году – новый день рождения. Новый стол. Новые карты. И новый мост. А про меня не забудь в блоге написать. Что бабушка у тебя – огонь. Как калина».

Внучка кивает. Прячет карту «калинов мост» в карман – поближе к сердцу.

Потом достает телефон:

- Так, ребят. Финальный сторис. Бабушка сказала «краш». Дедушка придумал кошку, которой нет. Мама моет посуду. Папа был на связи. Всё, всем спасибо, все свободны.

Дедушка (из-за стола):

А кошка?

Внучка:

- Дедушка, нет кошки.

Дедушка:

- Вот именно. И это её главная сила.

Астры стоят в вазе – лиловые и ванильные. Сентябрь смотрит в окно. Калина поспела. Мост построен. Кошка, которой нет, где-то гуляет. Папа – на другом берегу, но он в курсе. Всё хорошо.

Эпилог. Через семь дней в пятницу вечером

Свет выключили час назад. На столе – противни с калиной. Ягоды помыть не успели: вода кончилась на середине. Насосы не работают – света нет. Жизнь остановилась.

Бабушка стоит у окна, вытирает руки о фартук. На подоконнике, рядом с раковиной, сидит кошка. Та самая, Которой Нет.

Точнее, которая есть. Просто дедушка про неё не знает. Или знает, но молчит. У них в семье так принято: кто-то же должен съесть сметану.

Кошку зовут Бася. Полное имя – Бастет, как у богини-кошки. Родина - Египет. Оттуда её привез папа. Тот самый, который «в командировке». Папа строит в Египте атомную электростанцию. Чтобы преодолеть мировой кризис нехватки энергоресурсов. А дома, в Сибири, в пятнадцати километрах от крупнейшей гидроэлектростанции, - тьма. И генератор не включишь. Старый вышел из строя. На новый – нет денег.

Бабушка ворчит:

- Испытание калиной. Калинов мост - всегда про испытание.

Она перебирает ягоды в темноте.

- Помыть, отжать нагреть. Косточки заморозить. Отвар на них - от простуды. Настойка – для деда. У него сорок лет стройки. Ему надо. Всё просто. Если есть свет.

Света нет. Вода кончилась. Соковыжималка молчит. Плита электрическая. Бася молчит.

- Живём рядом со станцией, - не унимается бабушка. – И сидим в темноте. Как так?

Бася не отвечает. Она Кошка. Она умеет молчать так, что это звучит как «я знаю, но не скажу».

bannerbanner