Шёпот бумажных рогов

Она перевернула последнюю исписанную страницу. Запись оборвалась на фразе: «На все вопросы ответ один – любовь».

Дальше белые листы в клеточку ждут её мысли, её чувства, её слова, её правду, её любовь.

Пиши, дорогуша.

Глава 5. Три лыжника

Ночь выдалась тёмная, студеная. Снег скрипел под ногами, сухой, легкий, зернистый. Шум порогов разносился по морозному воздуху на километры вокруг, служа надежным ориентиром для охотников, возвращающихся домой.

Пороги шумели, «говорили», и никогда не засыпали под ледяным панцирем.

Они буквально кормили и поили водой древних людей, помогая им выживать.

Над песчаной терассой, у самого края берегового склона, курились два дымка. Сторонний глаз ни за что не отыскал бы здесь человеческой жизни. Жилища полностью сливались с ландшафтом: со стороны они казались единым большим двойным заснеженным холмом, который надуло зимними ветрами в береговых складках.

Лишь подойдя поближе, можно было разглядеть, что под толщей весеннего наста скрываются две полуземлянки, приютившие целое родовое племя. Их массивные прямоугольные основания были глубоко врыты в песчаный грунт, защищая людей от зимней стужи. Над землей возвышались лишь низкие, бревенчатые скаты крыш. Строители сложили их из толстого прибрежного плавника. На удивление прочная для того времени конструкция держалась на мощных бревнах, установленных стоймя вдоль стен и по осевой линии котлована. Эти вертикальные столбы-стойки, глубоко вбитые в землю, принимали на себя всю тяжесть кровли. На них опирались толстые продольные слеги, а уже на те ложились пологие бревенчатые скаты, уходившие краями прямо в плотный дерн берега. Скаты были плотно укрыты слоями бересты, присыпаны песком и дерном, а теперь – намертво скованы ледяной коркой. Холм казался двугорбым сугробом как раз из-за этих двух параллельных скатов, очертания которых едва угадывались под снегом. Внутри каждой полуземлянки стены обшиты деревянными плахами, утеплены мхом, берестой и засыпаны снаружи песком. Пол земляной, устеленный берестой и поверх неё – шкурами. Окон нет. Вдоль стен – деревянные нары, приподнятые над землей.

Жизнь обитателей двух полуземлянок тесно переплетена благодаря узкому крытому переходу, устроенному в глубине жилищ.

В первой, главной полуземлянке жил старейшина со своими сыновьями и их семьями, во второй – его брат со своим потомством. Вместе их было около тридцати – весь род. И хотя община было разделена на две полуземлянки, они оставались одним целым под началом старейшины. Они спали, дышали, грелись, ели, рожали детей и хоронили мертвых в этих полуземлянках уже много зим подряд, и сама земля вокруг центральных очагов пропиталась их запахом, их дымом, их жизнью.

Низкий свод полуземлянки дышит густым, тяжелым теплом. В самом центре, в каменном кольце очага, дотлевают сосновые плахи – они не горят, а едва теплятся, испуская сладковатый, едкий дым, который уходит в дымовое отверстие на крыше. Воздух пахнет дымом, старым тюленьим жиром из плошек-светильников, прелой берестой и хвоей.

За бревенчатой стеной, там, наверху, тихо. Ни ветра, ни птиц – только глухой, ровный шум речного порога. Здесь, под землей время словно замерло. Слышно только ровное дыхание спящих, треск остывающих углей и тихий, влажный шорох - это на нарах, укутанный в шкуры, ворочался кто-то из детей.

Пространство каждого жилища поделено раз и навсегда, как поделена сама жизнь рода. Вход смотрит на юг – это максимум тепла и света, и защита от господствующего северного ветра. Слева от входа женская половина. Здесь стоят берестяные туеса, лежат скребки и невыделанные шкуры. Справа – мужская, с оружием, развешанным на стенах. А напротив входа, за очагом, в самой дальней, северной части – почетное место старейшины и охотников. За ним вдоль стены рядами стоят в специальных лунках крупные сосуды с ямочно-гребенчатым узором. В них хранят сухие припасы: жир, сушеные ягоды, орехи, травы. Тут же вырыта глубокая яма. Туда складывают завернутые в бересту куски вяленого мяса и сушеную рыбу. На стене - пучки высушенных жил. Светлые, туго скрученные , они висят рядом с рогатыми черепами, как струны. Их потом размочат, разобьют на волокна и скрутят в тетиву – тонкую, звенящую, смертельно упругую. А пока они висят и ждут своего часа. Рядом - сети.

В главной полуземлянке на широких нарах, укрытых медвежьими шкурами сидят трое. Они не спят. Готовятся к охоте.

Старший неторопливо провидит большим пальцем по острому, как бритва, краю кремнёвого наконечника копья-палки, проверяя, надежно ли он примотан сухими жилами к древку. Ему тридцать пять. Он зрелый, опытный охотник. Пришёл из соседней полуземлянки. Лицо в полумраке кажется высеченным из серого сланца, между бровей видна резкая вертикальная складка. Движения рук скупые и привычные. Его взгляд - быстрый, цепкий и холодный направлен в полумрак южной стороны полуземлянки, где у самого выхода висит тяжелый занавес из лосиных шкур и стоят лыжи.

- Снег за стеной стал жестким, как речная ракушка, - говорит Старший, и его голос звучит тихо, как хруст сухой ветки. – Лось будет резать ноги до крови. Утром рассвет застанет нас на лыжне.

Справа, у мужской стены сидит Средний. Он сила рода - плечи шире, чем проем входа, на груди белый клык медведя-шатуна. Он неторопливо проводит пальцем по кромке кремнёвого ножа. Нож звенит – чисто и хищно. На женской половине, спит его жена и двое выживших детей. Третьего, младшего сына, они потеряли в начале зимы.

- Мы добудем его, дядя, - Средний поднимает глаза, в которых отражаются угли. – Мой лук склеен на совесть, тетива из жил не вытянется на морозе. Пусть Хозяин Скалы укажет на путь, я пущу стрелу под левую лопатку вожака. Охотники нашего рода никогда не возвращались к пустому очагу.

Старший молчит. Он знает то, чего еще не понимает Средний в свои двадцать пять: тайга не прощает гордости. Он переводит взгляд на третьего.

Младший сидит ближе к выходу, поджав колени к груди. Летом ему стукнет пятнадцать. Его уже перевели на мужскую половину, и с тех пор он учится – держать лук, читать след, молчать на охоте. Новая оленья рубаха ещё пахнет свежей выделкой, а на шее качается скромный амулет – маленькая костяная ладонь с пятью растопыренными пальцами, которую он вырезал сам. Его пальцы дрожат, но не от холода. Завтра его первая большая зимняя охота.

- Дядя…- тихо шепчет Младший, касаясь амулета. – А если Хозяин не захочет повернуть зверя к нам? Если он закроет свою пятипалую руку и спрячет стадо в чащобе?

Старший откладывает свое занятие и протягивает руку к глиняному сосуду, что стоит у очага. Задумчиво проводит пальцами по ямкам. Сосуд этот лепила и обжигала старшая женщина рода прошлым летом. Узор на сосуде - её память о зимних лыжнях. Такие же сосуды стоят за его спиной у северной - самой холодной стены жилища.

- Хозяин Скалы держит все четыре стороны света, а пятая – это центр, где стоит наш дом, где горит очаг, где пламя устремляется к небу. – Старший смотрит подростку прямо в глаза.

- Смотри на сосуд. Видишь эти ямки? Это следы зверей на снегу. Видишь гребень! Это линии нашей лыжни. Мы нанесем этот узор на камень, когда вернемся. Древний увидит, что мы единый род, что мы идем втроем – старший, средний и младший. И его пятипалая ладонь останется открытой, даруя нам кровь зверя. Главное – не отставай. Слышишь? Не выпускай из виду мою палку. Она укажет дорогу через наст.

Палка у Старшего одна. Длинный шест из крепкого дерева. Один конец – копейный наконечник из кремня, примотанный сухожилиями и посаженный на смолу. Другой – тупой, с лопаткой из корня. Держат палку двумя руками, по диагонали. Верхний конец с наконечником – у плеча или чуть выше, нижний – тупой лопаткой в снег. Идешь – и она качается в такт шагу: опора, толчок, опора. А если зверь – перехватил, развернул, и она уже не палка, а копьё.

Средний резко прячет нож в кожаные ножны. Встает, расправляя плечи.

- Хватит разговоров. Пора спать. Утром солнце встанет над лесом, и мы должны быть уже у реки.

Они укладываются на шкуры, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Младший долго лежит с открытыми глазами, сжимая в кулаке костяную пятипалую ладонь. За стенами полуземлянки, в бескрайней черной тайге, огромный лось-вожак тяжело втягивает ноздрями морозный воздух, еще не зная, что на рассвете три лыжника из одного рода уже встанут на его след.

Гул речного порога затих лишь на мгновенье, когда сквозь сонное дыхание полуземлянки раздался шорох – это с хозяйственной северной стороны, со своего ложа из лучших медвежьих шкур, поднялся старейшина. Время пришло. В серой темноте предрассветного часа его согбенный, но все еще крепкий силуэт казался частью самого подземного жилища.

Весна принесла ему сорок пятую зиму. Для своего племени он был глубоким стариком, живой памятью общины, перешагнувшим порог возраста, до которого доживали единицы. Его лицо напоминало кору старой лиственницы. Глубокие морщины расходились от уголков глаз, словно насечки на памятных деревянных жезлах. Тронутые сединой волосы были перехвачены кожаным шнурком. Борода, похожая на весенний мох, местами еще сохраняла прежний темный цвет, но вокруг губ уже полностью побелела от инея прожитых лет. На нем была тяжелая рубаха из лосиной кожи, расшитая по подолу и рукавам белыми речными ракушками. На груди, тихонько постукивая друг о друга при движении, висело ожерелье из просверленных клыков медведя и резных костяных пластин – знаки его былой охотничьей доблести и связи с духами предков.

Он приблизился к тлеющему очагу бесшумно. Три охотника синхронно подняли головы. Старейшина не произнес ни слова, только кивнул им головой.

Он опустился на колени перед костром и бросил в него горсть можжевеловых веточек. Потом рука потянулась к стоявшему неподалеку горшку. Сосуд хранил остатки самого ценного припаса прошлого лета – густого, застывшего тюленьего жира, добытого на море. Глава рода зачерпнул пальцем холодную массу и бросил её в самую гущу углей. Очаг ответил мгновенно: голодное багровое пламя с треском вырвалось вверх, осветив бревенчатый накат потолка, ряды пустых остроконечных сосудов у северной стены и сосредоточенные лица мужчин. Густой, теплый, чуть горький запах палёного жира и можжевельника поплыл к дымовому отверстию, унося к небу безмолвную просьбу племени. Это было кормление духа огня и духа дома.

Затем старейшина повернулся к охотникам. Они поочередно протянули свои луки, стрелы и тяжелые копья над этим священным дымом.

- Наст крепок, но лось хитер, - глухо произнес старейшина, глядя в глаза Старшему. Он поочередно коснулся лба всех троих пальцем, оставляя на коже священный след золы и жира. Этот знак делал их невидимыми для злых духов тайги и даровал чуткость дикого зверя.

- Идите, пока луна не скатилась за сосны, - старейшина указал в сторону замерзшего входа. - Принесите роду кровь и тепло. Весна пришло, но земля ещё голодна.

Он опустил голову, давая понять, что ритуал окончен. Охотники беззвучно поднялись, быстро нырнули в меховые парки, затянули шнурки на капюшонах, подхватили снаряжение и шагнули из тепла полуземлянки в синий мороз рассвета.

Рассвет над рекой не принес света – он принес только сырую, глухую белизну. Густой морозный туман, поднявшийся от незамерзающих порогов, тяжёлым покрывалом лёг на прибрежную тайгу. Деревья казались в нём размытыми тенями. Воздух был плотным и холодным, изо рта вырывались густые клубы пара. Тут же оседавшие инеем на меховых капюшонах.

Троица стояла у самого края береговой террасы, там где песчаный склон уходил к скованной льдом заводи. На ногах у них были закреплены короткие, широкие лыжи, подбитые лосиным камусом.

Старший опустился на одно колено, проверяя кожаные ремни креплений. Мех на нижней стороне его лыж глухо шуршал, цепляясь за утренний наст. Он достал из мешка на поясе горсть деревянной золы, смешанной с сушенной и растертой черникой.

- Ослепшая тайга, - тихо бормотал он, бросая смесь в белый туман перед собой. – Хозяин Скалы, прими дым нашего очага. Открой нам глаза. Дай увидеть след до того, как солнце поднимется над верхушками сосен.

Средний стоял неподвижно, опираясь на свою палку. На его плече висел сложный лук, бережно укутанный от сырости в кожаный чехол. Его взгляд пытался пробить белую стену.

- Зверь не пойдет в чащобу в такой туман, - негромко сказал Средний, не оборачиваясь. – Они стоят на мысу, прижавшись друг к другу. Ждут солнца. Если пройдём низиной, наветренная сторона выведет нас прямо к ним.

Младший молчал. Его ладонь в толстой меховой рукавице то и дело ощупывала сквозь одежду костяной амулет – пятипалую ладонь Первопредка. Подростку казалось, что в этом тумане сам Хозяин невидимо идёт рядом, протягивая свои огромные белые руки над лесом.

- Малый, - Старший резко поднялся и положил тяжелую ладонь на плечо племянника. – Смотри только на спину Среднего. В тумане легко сойти с ума и пойти по кругу. Если потеряешь его из виду – стой на месте и бей палкой по дереву. Три раза. Понял?

Подросток молча кивнул, крепче сжимая древо своей палки.

Старший оттолкнулся. Мех под его лыжами гладко скользнул вперёд по ледяной корке наста. Следом, мерно и мощно работая плечами, пошёл Средний. Младший глубоко вдохнул сырой, пахнущий рекой и лесом туман и сделал первые шаг, встраиваясь в ритм троицы.

Охота началась. Они уходили в белизну, где время, стороны света и сама жизнь зависели от того, чья пятипалая ладонь окажется сильнее – человека или Хозяина тайги.

Шли долго. Туман не расходился, но становился тоньше, словно кто-то невидимый тянул его за края. Старший замедлил ход. Под его лыжами наст пошёл трещинами – здесь, на открытом месте, мороз сковал снег крепче. Где-то далеко, впереди, за белой стеной, послышался глухой, тяжёлый стук. Стук копыт по наледи.

Средний вскинул голову. Младший затаил дыхание.

А потом туман разорвался.

Солнце ударило в глаза – низкое, холодное, слепящее. И в тот же миг мир обрёл пугающую чёткость: на ослепительно белом насту, прямо у подножия гранитной гряды, они увидели Их.

Три тени. Огромный лось-вожак с широкими, лопатообразными рогами, самка и молодой лосёнок. Звери шли ходом, но наст, который так легко держал лыжников, для них был проклятием. Тяжелые копыта с хрустом проламывали ледяную корку, уходя в снег по самое колено. На белом снегу горели свежие алые мазки – лоси резали ноги о ледяные края ямок.

- Настигаем! – выдохнул Средний, и его лыжи яростно запели, рассекая наст.

Ритм погони стал бешенным. Это больше не был бесшумный шаг следопытов – это был бег за выживание рода. Старший шёл первым, задавая траекторию. Его широкие лыжи летели по прямой, срезая углы лесных петель. Он работал своей единственной палкой так часто и мощно, словно грёб веслом по быстрине. Каждым движением показывал: нельзя дать зверю уйти в густую чащобу, где деревья затормозят охотников. Нужно прижать его к открытому пространству у скал, к владениям Хозяина.

Младший задыхался. Морозный воздух обжигал горло, во рту стоял соленоватый привкус крови. Мышцы ног горели от непривычной судорожной работы. Один раз носок его левой лыжи зацепился за скрытый под снегом камень, подросток кубарем покатился по насту.

- Вставай! – не оборачиваясь, рявкнул Средний, пролетая мимо. – Если упустим – к полной луне в доме не останется живых!

Младший переборол боль, рванулся и снова встал в колею. Он видел впереди широкую спину Среднего, на которой в такт бегу качался чехол лука. Младший сжал зубы. Обида, страх и гордость смешались в нём. На миг он прижал правую руку к груди и сжал амулет.

«Держи меня на снегу, Первопредок, не дай упасть», - мысленно умолял он.

Лоси почуяли погоню. Вожак обернулся, его огромная горбоносая морда выдыхала густые клубы пара. Он издал глухой, яростный рёв и попытался совершить прыжок, но наст снова подвёл его – тяжёлая туша с треском рухнула в сугроб, теряя драгоценные мгновения. Лосиха и лосёнок испугано замерли рядом.

- Мой! Он мой! – тяжело дыша, Средний на ходу сорвал кожаный чехол с лука. Его пальцы, привыкшие к морозу, мгновенно наложили тяжелый листовидный наконечник на тетиву.

- Стой! Не стреляй на бегу! – крикнул Старший, резко разворачивая лыжи боком, чтобы погасить скорость.

Но Средний уже не слышал. Горячая кровь затмила разум. Он вылетел на поляну прямо перед тяжело дышащим зверем. Скрипнуло дерево сложного лука. Тетива зазвенела – коротко и хищно, как лопнувший на реке лёд.

Стрела ушла вперед, но в последний миг зверь дёрнулся, и наконечник увяз не под лопаткой, а глубоко в мышцах крупа. Вожак взревел от боли и ярости. Вместо того чтобы бежать, раненый великан развернулся всем телом навстречу охотникам, поднимаясь на дыбы и выставляя вперед сокрушительные передние копыта.

Средний оказался прямо перед ним, не успевая ни натянуть лук заново, ни увернуться на лыжах.

Охота замерла на долю секунды перед финальным, смертельным ударом.

Мир сузился до размеров одного мгновения. Огромные, обледеневшие копыта вожака взметнулись над головой Среднего.

Он замер. В глазах, расширенных от близости смерти, отражалась лишь черная громада зверя.

По законам тайги, один мертвец – это горе, но двое мертвецов – это гибель всего рода. Суровая логика Старшего не знала страха или сострадания, она знала только расчёт. Если погибнет Средний, племя лишится своей главной силы.

- Держать! – хриплый крик Старшего разорвал морозный воздух.

Он не бросился вперед, чтобы закрыть племянника своим телом. Вместо этого заложил крутой вираж, заходя к разъярённому вожаку сбоку, с подветренной стороны, где зверь не мог его учуять. Изменив положение тела, Старший перехватил палку как копье. Наконечник хищно блеснул на солнце.

С коротким, яростным выдохом он вонзил острие наконечники прямо в морду вожака, метя в уязвимую, покрытую шкурой ноздрю.

Зверь взревел от боли и неожиданности. Острый укол дезориентировал великана. Вожак качнулся на задних ногах, на мгновение потерял равновесие, и его сокрушительный удар копытами пришелся мимо, в полуметре от головы Среднего, взметнув тучу ледяной крошки.

Зверь начал разворачивать свою массивную шею в сторону нового, более дерзкого обидчика. Старший принял всю ярость Хозяина тайги на себя.

Этих секунд хватило, чтобы замкнулась третья вершина священного треугольника.

Младший летел следом по колее. В его ушах еще звенел приказ дяди: «Не отставай!». Перед его глазами разворачивалась гибель его семьи, но страх отступил, сменившись звенящей пустотой. Подросток на ходу сбросил меховую рукавицу на снег. Пальцы мгновенно обожгло лютым морозом, когда они коснулись ледяного дерева лука. Намертво примерзая к тетиве из жил, он вскинул оружие.

Он не целился в сердце – он знал, что промахнется. Он целился в огромный, беззащитный бок зверя, который повернулся к нему, преследуя Старшего. На его шее качалась костяная пятипалая ладонь Первопредка, и Младшему казалось, что чьи-то чужие, невидимые и могучие пальцы направляют его собственную дрожащую руку.

Тетива запела. Кремнёвый листовидный наконечник ушёл в цель. Стрела со свистом вонзилась глубоко в брюхо вожака.

Зверь вздрогнул. Нападение с трёх сторон сломало волю лесного великана. Раненый в круп Средним, уколотый в морду Старшим и пробитый в бок Младшим, огромный лось потерял опору. Его подрезанные настом ноги подогнулись. С тяжёлым, глухим вздохом, похожим на шум падающего векового кедра, вожак рухнул на заснеженные гранитные плиты. Лосиха и лосёнок, испуганно хрюкнув, бросились наутёк в чащобу, но охотникам они были уже не нужны.

Вожак хрипел, пытался поднять голову, передние ноги еще дергались, взбивая снег. Из брюха и крупа хлестала темная кровь.

- Добей, - коротко сказал Старший и бросил Среднему свою палку.

Средний поймал её на лету. Перехватил древко обеими руками. Со спины нацелил кремнёвое острие под лопатку зверя. И вогнал копье глубоко, всем телом навалившись на древко.

Зверь дернулся. Еще раз. Потом обмяк.

Средний вытащил копье, вытер острие о снег. На его лице не было радости победы – только бледность человека, заглянувшего в бездну. С палкой он подошел к Старшему и молча опустился перед ним на колени на окровавленный наст, подставив голову под удар.

Он нарушил закон, он проявил гордость перед лицом Хозяина Скалы и чуть не погубил род.

Старший долго смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было злости. Он достал кремнёвый нож, вонзил его в шею затихшего зверя. Зачерпнул ладонью горячую, густую кровь из раны и размазал её по лицу Среднего.

- Земля приняла твою кровь, а Хозяин принял твою глупость, - тихо сказал Старший. – Встань. Ты снова рука нашего рода.

Затем он повернулся к Младшему. Подросток стоял, баюкая обмороженные пальцы правой руки. Старший подошел к нему, взял висевший на шее парня костяной амулет и с силой прижал пятипалую ладошку к ране лося, пока кость полностью не окрасилась в багровый цвет.

- Твой круг начался, малый, - Старший впервые за время охоты улыбнулся. – Твоя стрела удержала зверя. Теперь ты имеешь право говорить с Древними.

Туша лежала на граните, и от неё еще шёл пар. Охотники знали: медлить нельзя. Через полчаса мороз схватит шкуру, и снять её будет уже нечем.

Старший сделал глубокий прокол ножом в основании шеи, чтобы слить остатки крови. Все трое, обессиленные погоней, по очереди припадали к ране, пили горячую, соленую кровь, и сила возвращалась в онемевшие руки.

Средний взрезал брюшину. Охотники вынимали внутренности и бросали их прямо на снег. Тащить эту тяжесть домой было незачем. Легкие, печень, сердце, почки и язык бережно укладывали в кожаный мешок – это лучшая часть добычи, её понесут домой, к очагу, где сварят и съедят всем родом.

Младший в разделке не участвовал. У него было другое дело. Отрезав кусок лосинного уха как доказательство победы, подросток встал на лыжи и изо всей сил побежал назад к дому. Его задача – принести роду весть: «Еда есть!»

Услышав добрую весть, из полуземлянок поднялись все мужчины, кроме стариков. К их приходу от зверя остались только крупные куски. Старший и Средний рубили тушу сланцевыми топорами – отсекали ноги, голову, пластали ребра.

Шкуру расстелили на снегу мехом вниз, навалили на неё мясо и кости. Сородичи впряглись в ремни и поволокли добычу по лыжне к дому. Кто-то нес куски в кожаный мешках на спине.

Настоящая разделка и сортировка началась уже дома. Тут в дело вступили женщины.

Вечером весь род собрался в полуземлянке старейшины. В очаг подбросили смолистых плах, каменное кольцо накалилось докрасна и по всему жилищу растекался густой, жирный запах парного мяса. Такого здесь давно не было. На левой половине женщины хлопотали у очага – одна помешивала варево, другая выкладывала готовые куски на бересту. За их спинами на нарах сидели дети разных возрастов, прижавшись к матерям, и не сводили глаз с кипящих сосудов.

На почетном месте за очагом сидел старейшина рода. Рядом с ним, по правую руку сидел Старший. По левую – брат старейшины.

Средний сидел среди охотников на мужской половине. На скулах у него ещё остались бурые разводы крови. Жена среднего сидела на женской половине у входа, и не смотрела на мужа. Она уже знала, что было на охоте. Знала и молчала.

Старейшина поднял руки. Все стихли.

Он взял из сосуда кусочек жирного мяса и бросил его в огонь. Пламя вспыхнуло ярче. Ещё кусок. И третий. Три куска – по числу тех, кто ходил на зверя.

Потом заговорил. Негромко. Но так, что услышали все. Сначала – не к людям. К тем, кто был на этой земле до них, кто держал тайгу и воду, кто отдал зверя. Он поблагодарил Хозяина Скалы за то, что тот не закрыл свою пятипалую ладонь. Поблагодарил духа зверя за то. Что тот позволил взять себя. Поблагодарил огонь, что не погас этой зимой.

Только потом он опустил руки и посмотрел на людей.

- Сегодня, - сказал он, - наш род не умрёт от голода. Эти трое сделали то, что должны были сделать мужчины.

Он обвёл взглядом полуземлянку. На мужской половине, у самого входа, где сквозит от занавеса, сидели подростки – те, кто ещё не ходил на большого зверя. Среди них – Младший.

- Иди сюда, - позвал старейшина подростка.

Младший вздрогнул. Он посмотрел на мать у очага. Посмотрел на Старшего. Тот едва заметно кивнул.

Младший поднялся. Перешел по мужской стороне через всю полуземлянку. И сел между Старшим и Средним. В самый цент мужской триады, где ещё никогда не сидел.

- Слово Старшему, - сказал старейшина.

Старший кивнул. Он вынул из сосуда лопатку, отделил лучшую часть и протянул её Младшему.

- Ешь. – коротко сказал Старший. – Сегодня ты охотник.

Младший взял кусок обеими руками. Не сразу поднёс ко рту. Сначала он поднял его – чуть-чуть, и показал огню. Как учили. Потом поклонился старейшине. И только тогда впился зубами.