Шпион двух императоров

Опасения, что им предложат еще и поучаствовать в его реконструкции, разогнали последние алкогольные пары. Поддакивавший им Анатолий, украдкой поглядывая на часы, молил Бога, чтобы княжна приехала одна.

* * *

Легкая, очевидно предназначенная исключительно для летних прогулок по городу коляска, запряженная парой вороных ездовых кабардинской породы, появилась со стороны набережной около половины восьмого вечера. Солнце только-только опустилось за крыши, и все изъяны упомянутого выше особняка, столь бросавшиеся в глаза в слепящих лучах, стали незаметны и даже придали строению романтический вид.

– Княжна, позвольте представить вам моих друзей и щедрых меценатов Павла Александровича Шмидта и Михаила Ильича Бердыша. Как я вам говорил, благодаря их щедрым пожертвованиям, ваш благотворительный фонд сможет обрести постоянное место, – выговорил скороговоркой Анатолий, одновременно подавая руку княжне и делая знак Шмидту и Бердышу приблизиться.

– Благодарю вас, господа, – вложив в слова как можно больше теплоты, произнесла княжна.

Представленные ей ни при каких обстоятельствах не могли входить в круг ее общения, а их помятый вид и возраст, почти вдвое превышавший ее собственный, немедленно переместили их на позиции почти прислуги. Сконфузившись от опасения выдать эти чувства, она посмотрела на Анатолия, и в ее взоре читалась мольба избавить ее от общества этих добрых господ. Умевший понимать женщин без слов, Анатолий взглядом пообещал ей сделать это как можно скорее и не нарушая приличий.

– Господа! – торжественно обратился он к Шмидту и Бердышу, владельцам нескольких фабрик по производству сукна, конными заводами в Башкирии и Удмуртии, пайщикам нескольких выгодных концессий и землевладений, – княжна сердечно вам признательна и непременно желает видеть вас в числе ее гостей на одном из ближайших собраний правления благотворительного фонда. Я лично буду держать вас в курсе всех предстоящих мероприятий. А сегодня мы просим простить нас, ибо княжну ждут иные обязанности.

– Безусловно, – в один голос отвечали негоцианты, делая легкий полупоклон.

– В таком случае до встречи! – махнул им рукой Анатолий и, не тратя времени, проводил княжну к ее экипажу. По тому, как она сжимала его ладонь, он понял, что этот вечер они проведут вместе. Сев на мягкое сиденье прогулочной коляски, Александра демонстративно подвинулась, освобождая место для еще одного пассажира. Не говоря ни слова, Анатолий, одной ногой коснувшись подножки, запрыгнул внутрь. Тронув поводья и причмокнув, бородатый кучер немедленно перевел жеребцов на рысь.

* * *

Загородный дом княжны по обыкновению был пуст. Старым липам, высаженным вдоль дороги, ведущей от ворот к главному входу, было не менее ста лет. Со времени последней близости с Ольгой прошло не более пяти часов, но сейчас окрыленный Анатолий не придавал этому никакого значения. Они поднялись в спальню. Он уже приготовился говорить слова, обещающие заботу о безболезненности первого опыта и его способности предохранить ее от нежелательных последствий, когда княжна задернула занавески и включила ночник.

– Можешь не волноваться, – сказала она, начав раздеваться.

Неосознанно ожидая от княжны той же трепетной застенчивости и возбуждавшего его невольного стыда юной девы, когда-то охватившего дрожавшую от желания Ольгу, он почувствовал укол ледяной иглы.

Посчитав, что возбуждение придет в процессе ласк, Анатолий не остановил ни ее, ни себя. К своему ужасу, лежа рядом с обнаженной княжной, он не чувствовал ничего. Сердце его бешено колотилось, кровь прилила к вискам. Наконец, лежащая на спине без движения княжна повернулась и, приподнявшись на локте, посмотрела ему в лицо. Ее грудь, до этого скрытая под одеждой и такая заманчивая во время танцев, сейчас опустилась и нисколько не возбуждала его воображения.

– Не расстраивайся, у вас, мужчин, такое часто случается, – равнодушно произнесла она и, не дожидаясь ответа, начала одеваться.

* * *

Появление Анатолия в публичном доме, где его друзья обычно проводили время, вызвало настоящий фурор. Не только Шмидт и Бердыш лезли с расспросами, но и те, кто имел к нему более опосредованное отношение. Одному из них, наглому бугаю, привыкшему вести себя слишком вольно в общении с товарищами, Анатолию Анатольевичу пришлось разбить нос, прежде чем тот уяснил, с кем имеет дело.

Из пестрого цветника свободных девиц он выбрал француженку с выраженным акцентом уроженки Гомеля. Девушка с легкостью произносила на языке галлов одну кое-как заученную фразу: «Voulez-vous coucher avec moi ce soir»[13], что, по ее мнению, одновременно означало клятву в вечной любви и обоюдное согласие. С Франческой – так девушка просила себя называть – у него все сложилось как нельзя лучше. Немного успокоившись, он вернулся в квартиру на Невском проспекте и, послав все к чертям, завалился спать.

* * *

На сопках Маньчжурии стояла глухая ночь, когда отряд всадников, среди которых находились ротмистр Сергеев и несколько китайских лазутчиков, выдвинулся к югу от Ляояна. Основную часть отряда составляли кавалеристы одного из эскадронов под командованием генерала-лейтенанта Мищенко. Их основной задачей было прикрытие от посторонних глаз китайцев-лазутчиков. Для надежности такого маневра на всех без исключения поверх традиционных синих курток были наброшены казачьи бурки, а вместо островерхих китайских шляп до поры до времени красовались мохнатые папахи.

Солдаты, дежурившие на заслонах боевого охранения, привычные к ночным вылазкам конных отрядов охотников, едва заслышав слова пароля в ответ на оклик «Стой! Кто идет?», пропускали отряд, не всматриваясь в лица наездников. Возможно, ротмистр перестраховывался, принимая столь тщательные меры предосторожности. Заподозрить в измене рядовых солдат 3-го Сибирского армейского корпуса, входившего в восточную группировку под командованием генерала фон Бильдерлинга, мог только сумасшедший. Однако упускать из внимания тот факт, что на протяжении почти двадцати километров пути, лежащего от стен древней крепости Лаояна до передовых укрепленных позиций российских войск, ни одна пара любопытных глаз не обратит внимания на этнический состав конного отряда, было бы непростительным легкомыслием.

После начала сухопутной блокады Порт-Артура свободное перемещение через линию фронта было затруднено. Никто не хотел рисковать жизнью даже ради куска хлеба. Часовые и с той, и с другой стороны действовали с необычайной жестокостью по отношению к пойманным ими простолюдинам, по неизвестным причинам пытавшимся пройти через заслоны.

Сегодняшней ночью ротмистр отправлял сразу несколько китайских лазутчиков, у каждого из которых было свое особое задание. В основном, это было получение сведений от местных жителей, по той или иной причине помогавших русским, о численности стоявших в этом регионе японских войск. Найти таких добровольцев становилось все труднее. Помимо жестокости, с которой японская контрразведка расправлялась с ними при малейшем подозрении в шпионаже, главным фактором негативных изменений по отношению к русским являлись бесчинства хунхузов, грабивших, насиловавших и убивавших местное население. «Краснобородые» занимались подобным ремеслом с самого первого момента своего существования. Разница с прошлыми годами заключалась в придании их деятельности законности со стороны не очень дальновидных, по мнению Сергеева, военных администраторов. Как все лихие люди, бородачи оказались склонны к бахвальству и преувеличению своих подвигов на службе у «белого царя». Вооруженные до зубов, они разъезжали по приграничным селам и вели себя как хозяева. Маньчжуры, в первые годы радостно встретившие русских, становились все озлобленнее. До окончания военных действий изменить положение вещей не представлялось возможным, и ротмистр учитывал такие негативные факторы. Как командир, не раз и не два участвовавший в кровопролитных стычках и сражениях с готовым к сопротивлению и неплохо вооруженным противником, Сергеев прекрасно знал, какие сведения, принесенные лазутчиками, заслуживают внимания, а какие нет.

Донесения вроде «японцы готовят покушение на наместника Алексеева» не вызывали у него энтузиазма. Летучие отряды конницы, возможно, весьма эффективные в войне с Наполеоном, теперь не вносили никакой ясности своими донесениями.

Они, скорее, создавали нервозность, когда, наткнувшись в дозоре на японский разъезд, вступали в быстротечный огневой контакт, стреляя наугад в сторону своего случайного противника. Понять, где это произошло, какие силы стоят за японскими разведчиками, было невозможно. Соприкосновение с отрядом в дюжину кавалеристов превращалось в бой с целой сотней.

По подсчетам генерал-квартирмейстера Харкевича, в сферу деятельности которого входила, в том числе, обработка разведданных, поступавших в штаб Маньчжурской армии по всевозможным каналам, численность войск под началом маршала Оямы значительно превосходила численность русских соединений. Данные, получаемые Сергеевым, говорили об обратном.

В силу неизвестных ему причин достучаться до небес не получалось ни у него, ни у полковника Нечволдова. Не поддаваясь отчаянию, он просто делал свою работу.

Миновав последний кордон русских войск, всадники, теперь уже не таясь и не стараясь прикрыть ехавших рядом лазутчиков, перешли на скорую рысь и, проехав так около пятисот метров, остановились. Один из тех, кому предстояло идти за линию фронта, спешился и, скинув бурку и меховую шапку, убрал их в притороченную к седлу сумку. Водрузив на голову остроконечную панаму, он посмотрел на ротмистра, как бы спрашивая, не хочет ли тот что-нибудь сказать ему напоследок. Сергеев, считавший, что повторение задания еще раз непосредственно перед переброской в тыл врага вносит только путаницу из-за общей нервозности, все же спрыгнул с лошади. Отойдя в сторону, он сказал маньчжуру несколько напутственных слов. Лазутчик был из местных. Все обходные тропы, ведущие в селение Сыфантай, он знал с детства. Ротмистр понимал, что, скорее всего, он видит этого безымянного героя, служившего русской армии, в последний раз. С таких заданий возвращались единицы. Как только его силуэт исчез в темноте, отряд отправился шагом на восток, в сторону селенья Вэйдягоу.

Следующий по очереди для отправки вглубь расположения японских войск агент до войны занимался торговлей скотом и имел обширные связи по всему Квантунскому полуострову. Его донесения даже после самой скрупулезной проверки всегда находили подтверждение. Первым на такую необычную осведомленность о трудно добываемых разведывательных данных обратил внимание начальник ротмистра полковник Нечволдов, и вот какой разговор состоялся тогда между ним и ротмистром: «Сколько еще времени этот хитрец предполагает скармливать нам правдивую информацию, которой мы не успеваем или опасаемся воспользоваться? – задал он Сергееву прямой вопрос. Будь такое заявление сделано в официальной обстановке еженедельного совещания в штабе генерала-квартирмейстера, ротмистр, защищая престиж своего безостановочного труда, выстроил бы ответ на аргументированных возражениях. Проблема „успеваем или не успеваем“, как категория временная, относилась к ответственности командиров, отдававших приказы к наступлению или отходу. Опасения же в правдивости полученных сведений во все времена дамокловым мечом нависали над руководителями разведслужб.

Остроту поставленного вопроса сглаживала почти домашняя обстановка в комнате, специально предназначенной для приватных бесед. Меблированное в стиле столовой загородного дворянского дома помещение находилось на этаже, где у полковника располагались личный кабинет и другие отделения вверенной ему службы. Оба офицера устроились чуть в стороне от большого круглого стола и пили черный кофе, что было весьма кстати в половине первого ночи, обещавшей быть бессонной. – Я уверен, что он не двойной агент, а агент-двурушник, – продолжил полковник. – Прикажете его повесить, Ваше высокоблагородие? – спросил ротмистр. Зная крутой нрав своего начальника, он не сомневался в утвердительном ответе и уже готовился перейти к обсуждению целесообразности выполнения обещаний, данных им своему лучшему лазутчику-шпиону Ю. – Нет. Давай-ка попробуем отплатить самураям их же монетой. Установи за ним наблюдение, пока он здесь. Посмотрим, с кем ему удается пообщаться, – объявил полковник, в чьих руках война сосредоточила право карать и миловать. – Будет исполнено, Ваше высокоблагородие, – ответил ротмистр.» Задавать вопросы относительно Ю теперь казалось не с руки, и они почти весь следующий час согласовывали план мероприятий по слежке за предполагаемым предателем. Время, ушедшее в ту ночь на обсуждение всех возможных планов и вариантов развития этого дела, принесло свои плоды почти немедленно. В первые дни наблюдения выявилась цепочка из пяти человек, имевшая на одном конце маньчжура, служившего у ротмистра Сергеева, а на другом – сразу несколько неприметных личностей, способных слышать обрывки фраз разговаривавших между собой офицеров или собирать данные во время осмотров ветеринарами лошадей, предназначавшихся для армии. Ротмистр Сергеев, доложивший полковнику о результатах, предложил задержать и перевербовать те звенья выявленной цепочки, которые наилучшим образом подходили для такого случая. Среди шпионской сети, состоявшей из местных жителей, было несколько семейных мужчин и женщин. Держа в заложниках их близких, военная разведка могла рассчитывать на их безоговорочное сотрудничество. Предложив ротмистру Сергееву сесть и разрешив курить, полковник Нечволдов высказал свои сомнения. Основным его опасением являлось полное отсутствие актерского мастерства у неподготовленных к таким трюкам людей. «Они станут стараться изо всех сил, но на их лицах будет проступать ужас от последствий возможного разоблачения. Маньчжуры прекрасно знают, что русские могут их казнить, но, в отличие от японцев, никогда не станут уничтожать их детей и стариков, – сказал он, объясняя свое категорическое несогласие с планом ротмистра Сергеева. – Тогда как обычно, Ваше высокоблагородие? – спросил ротмистр. (Разговор происходил больше двух месяцев назад, когда Сергеев только начинал карьеру военного разведчика и не успел отвыкнуть от прямолинейных решений кавалерийского рубаки.) Встав из-за стола, полковник Нечволдов подошел к вскочившему на ноги ротмистру и по-отечески похлопал того по спине: – Ни в коем случае. Я запрошу помощь у Владимира Ивановича[14], мы заменим всех, у кого шпионы крадут секреты на опытных в таких вопросах офицеров. Посмотрим, как самураям понравится такое блюдо…»

После еще получаса езды шагом отряд снова остановился. Все повторилось, как и в случае с первым лазутчиком. Бурка и меховая казацкая шапка были убраны в седельную суму, островерхая панама заняла свое место на голове маньчжура.

Прощаясь с ним, ротмистр невольно вспомнил слова полковника об актерском мастерстве. Сдержать гримасу презрения к изменнику оказалось нелегко. Только кромешный мрак ночи помог ему не выдать себя. Через несколько секунд силуэт и второго лазутчика скрылся в темноте. Отряд всадников из эскадронов генерала Мищенко двинулся дальше.

* * *

В эту ночь ротмистр Сергеев планировал не только отправку своих агентов-лазутчиков. Самым непредсказуемым и опасным мероприятием следовало считать встречу возвращавшихся с задания разведчиков. По понятным причинам их появление ожидалось в последние предрассветные часы. Их следовало подбирать в обусловленных заранее местах, ибо, пробираясь всю ночь по скользким от зарядивших дождей тропам, они выбирали из них не только самые забытые и удаленные от японских сторожевых постов, но и недоступные для конных разъездов.

Опасность таких встреч заключалась в том, что коварные самураи повадились устраивать засады встречающим командам, если пойманный агент, рассчитывая сохранить свою жизнь, на допросе выдавал место и время планируемого подбора. В первые месяцы военной кампании неготовые к такой ожесточенной борьбе на невидимом фронте несколько разъездных отрядов казаков угодили в ловушку и потеряли несколько десятков человек убитыми и ранеными. К счастью, ошибки, сделанные на первых порах, были немедленно исправлены. К месту встречи высылались наблюдатели, и, в случае обнаружения признаков засады, уже сами японцы превращались в предмет добычи.

До начала второго этапа сегодняшней экспедиции оставалось почти два часа, и командир конного отряда подъесаул Борисов предложил ротмистру вернуться за укрепленную линию русской армии. Даже час отдыха ценился в напряженной обстановке готовящихся к сражению войск.

Отдав лошадей коноводам, вся команда разместилась под деревянным навесом, наскоро сколоченным солдатами. Сергеев устроился немного в стороне от казаков на вкопанной в землю лавке. Привалившись спиной к стволу пихты, служившей одной из опор для неказистого укрытия, он закрыл глаза. Ротмистр не спал почти вторые сутки. События предыдущей ночи и нелепая рана ихитуаня Ю не только смешали все карты планируемой им партии против своих омологов из штаба маршала Оямы, но и предоставили неопровержимые доказательства тайной слежки за ним со стороны китайского отряда полковника Мадритова.

…Приняв приглашение поручика Григорьева на музыкальный вечер, Сергеев руководствовался соображениями о том, чтобы история знакомства с переводчиком была менее драматичной. Мысль, что за Ю теперь будут следить подельники тех, кого ему удалось уничтожить в неравной схватке, у Сергеева не вызывала сомнений.

На вечеринке у поручика было несколько незнакомых ему молодых офицеров. Основным увлечением, объединяющим всех присутствовавших, было пение старинных романсов под гитару. Иван Ильич с наполовину прикрытыми глазами увлеченно перебирал струны гитары, извлекая из инструмента звуки одного из самых известных произведений Александра Варламова. Мысли Сергеева крутились вокруг перипетий стоявших перед ним служебных задач, что, однако, не мешало ему с интересом разглядывать обеих сестер милосердия, поющих: «Не буди ты ее, не буди, по утрам она сладко так спит…». Каждая из молодых женщин была по-своему мила. Со стороны казалось, что ротмистр Сергеев, пользуясь своим положением старшего по званию офицера, ведет себя немного бесцеремонно не только по отношению к чувствовавшим на себе его взгляд девицам, но и к самому поручику Григорьеву и его товарищам. Через некоторое время девушки почувствовали себя неловко и, прервав пение, заявили, что им пора. Ротмистр, просчитывавший все это время шансы на удачу задуманной им контригры против японцев, ничуть не смущаясь, предложил молодым женщинам их проводить. До выезда на ночную операцию оставалось более двух часов. Услышав вежливый, но холодный отказ, он удивился, не понимая, чем мог навлечь на себя немилость.

Обе молодые женщины, попрощавшись с остальными гостями поручика, немедленно удалились. На какое-то время в комнате повисла неловкая тишина. Наконец, Григорьев, на правах товарища ротмистра, отложил гитару и, закуривая очередную папиросу, сказал:

– Игорь, ты испугал девушек своими настойчивыми взглядами. Мне следовало предупредить тебя, что наша компания собирается здесь исключительно на товарищеских принципах равенства полов и взаимного интереса к исполнению музыкальных произведений.

– Прошу прощения, я и не думал ни о чем таком! – смущенно воскликнул ротмистр. Он был совершенно не готов к такому повороту событий.

– Девушки действительно очень хороши, – вступился за ротмистра единственный находившийся в компании штатский.

– В любом случае, я прошу у тебя, Иван Ильич, прощения, – сказал ротмистр Сергеев, поднимаясь и одергивая китель.

– Мне пора, господа, хорошего вам вечера, – добавил он, направляясь к выходу.

– Игорь, постой! – поручик Григорьев бросился к нему и преградил дорогу.

– Я действительно спешу. Мы поговорим завтра, – сказал ротмистр, решительно обходя Ивана Ильича.

Увлекшись воспоминаниями о музыкальном вечере, ротмистр не заметил, как задремал. В мимолетном сновидении ему приснились Мария со своей неразлучной подругой Зинаидой. Он проснулся так же внезапно, как и заснул, когда подъесаул Борисов, осторожно прикоснувшись к его плечу, сказал, что пришло время выступать.

Заключительный этап ночной экспедиции нельзя было считать удачным. Из десятка ожидаемых лазутчиков вернулся только один. Как и положено, он привез с собой доказательства своего присутствия в тылу у врага. К таким доказательствам относились солдатские и офицерские нашивки и знаки различия, принятые в японской армии. К зачету принимались также издаваемые японцами пропагандистские газеты и листовки. Однако ротмистр знал, что в последнее время получили свое распространение подпольные сувенирные лавки, торгующие подобным товаром. К еще большему его разочарованию этот северный китаец был из тех, кто совсем плохо понимал по-русски, и беседу с ним следовало отнести на дневные часы. В этот раз, в отличие от сложившейся практики приглашать переводчиков из китайского отряда Мадритова, ротмистр решил обратиться к своему новому товарищу.

Вернувшись с отрядом в Ляоянь, он посадил привезенного им лазутчика в карантин, а сам, вместо того чтобы поспать хотя бы несколько часов, отправился в военный госпиталь проведать Ю. Возможно, им в большей мере руководило желание случайно встретить вчерашних сестер милосердия и, объяснившись с ними, вернуть их доброе расположение.

* * *

Неизбежный шум большого города назойливо проникал в мозг Анатолия даже сквозь пуховую подушку, которой тот накрыл голову. Вчера он выпил лишнего. Шампанское смешивали с коньяком, водку с куантро и ромом. Он звал Франческу с собой в путешествие по Европе, обещал жениться и почитать как Афродиту.

Возвращение из клуба домой на Невский проспект он помнил смутно. К счастью, в постели с ним никто не лежал. Еще некоторое время и абсолютно безуспешно Анатолий пробовал скрыться от угрызений совести в лабиринтах сновидений. Настойчивый звонок колокольчика у входной двери отвлек его от самобичевания.

Присев на край кровати, он замер в надежде разобрать разговор визитера со своим слугой, тем самым, которому вчера была поручена забота об автомобиле. Слов ему понять не удалось, но колокольчик задребезжал сильнее. Накинув халат, Анатолий вышел в коридор и открыл входную дверь.

Посыльный статс-секретаря Безобразова передал ему пакет и удалился. Вооружившись специальным ножом для резки бумаги, Анатолий, не задумываясь, сковырнул сургучную печать. Внутри он обнаружил свежий паспорт на имя дворянина Анатолия Николаевича Богачева, бумаги, разрешающие указанному дворянину покидать границы Российской империи, и билет на вечерний поезд до Ниццы. Такое изменение графика пребывания в столице Анатолий объяснил себе информированностью начальства о его вчерашних приключениях. Видимо, Безобразову стало известно об улаженных отношениях с графиней Мансуровой. Про ночной загул тоже было кому рассказать всезнающему статс-секретарю. Про его встречу с княжной Полонской вне рамок финансирования ее благотворительного фонда, он надеялся, не знал никто.

Растворив в воде из чайника две таблетки аспирина, новоиспеченный дворянин Богачев еще раз спросил себя, куда мог запропаститься слуга, который сейчас перед отъездом был нужен как никогда, достал чемодан и начал складывать в него самое необходимое в первые дни путешествия. Зная об отставании от модных тенденций даже в столице, Анатолий рассчитывал полностью обновить гардероб в той стране, гражданином которой, по легенде Безобразова, ему предстояло явиться в Ляоянь. Все инструкции и полномочия ему должны были передать в МонтеКарло, как и обеспечить наличными деньгами и документами.

Первая часть путешествия его нисколько не страшила. Возможно, Безобразов связан с масонами: такие предположения звучали ото всех, кто когда-то слышал это слово. Власть их зиждилась, по слухам, на клятвах, даваемых неофитами при прохождении сложных и загадочных ритуалов. Сами масоны нигде не распространялись о своей деятельности, никогда не брали на себя ответственности за злые или добрые дела. Все, что было о них известно, принадлежало перу беллетристов и нытью обывателей о своем скучном существовании. Так как наш герой не принадлежал ни к первым, ни ко вторым, фантазирование не входило в список его изъянов. Масоны не могли причинить ему значимого вреда на территории старой доброй Европы. Вторая же часть его миссии, связанная непосредственно с получением неких воображаемых доказательств некомпетентности командования, могла стоить ему не только карьеры, но и жизни. Анатолий мог рассчитывать только на свою хитрость и осторожность.

Он закончил собирать чемодан и, почти не рассчитывая на успех, еще раз позвонил в колокольчик. На этот раз двери распахнулись. На пороге как ни в чем не бывало стоял Семен.

– Ты где запропастился? Я искал тебя все утро, – выговорил ему Анатолий, стараясь не показывать радость от появления слуги.

– С автомобилем, барин, возился со вчерашнего вечера. Горючее подорожало, еле сторговался. Э… никудышный народец эти выкресты, так и норовят нажиться, – вдохновенно врал Семен. Сам он никогда не оставлял себе менее двадцати процентов в качестве «чаевых на водку» от любых трат, совершаемых им от лица своего хозяина.