Шпион двух императоров

– «Пежо» в гараже?

– А где ж ему быть?

– Кто тебя знает, – фыркнул Анатолий.

– Да я, Ваше благородие… за вас, Ваше благородие…

– Прекращай ерничать. Самоуничижение паче гордыни, помни об этом! – изобразив кислую мину, нравоучительно заметил Анатолий.

– Слушаюсь!

– Ну раз слушаешься, тогда вот что: тащи чемодан в автомобиль, отвезешь меня сегодня вечером на вокзал. Я уезжаю. Живи здесь. Коридор и кухня в твоем распоряжении. Остальные комнаты замкну на ключ. Баб не води. Узнаю, отправлю в арестантские роты! «Пежо» поставишь в гараж РАО[15], там за ним присмотр получше будет, чем у тебя.

Закончив сборы, Анатолий приказал подать завтрак, после которого уселся за письменный стол наводить порядок в счетах и прочих документах.

* * *

За более чем 150-летнюю историю своего существования казино Монако обросло таким количеством легенд и «совершенно правдивых историй», что всего не перечислить. Вот одна из них.

В 1903 году в недавно построенном по проекту Гарнье казино был открыт великолепный Белый зал. Сначала он использовался не как площадка для игр, а для того чтобы гости, сами не желающие играть, а лишь ожидающие своих друзей, могли провести время в тишине и уединении. Огромные люстры в стиле барокко, окна, обращенные на море, ряды книжных полок – все располагало к приятному времяпрепровождению вдали от шума и суеты остальных залов. На одной из стен посетители могли лицезреть картину с весьма скандальным для того времени сюжетом известного французского живописца Поля Жерве «Флорентийские грации». На ней были изображены три прелестные полуодетые женщины. Пикантности ситуации придавало то, что в центре композиции современники легко могли узнать известнейшую парижскую куртизанку Каролину Отеро. Родившаяся в Испании Каролина Отеро в 1889 году перебралась в Париж, где быстро поняла ценность своей красоты. Многие влиятельнейшие господа того времени были готовы платить немалые деньги за обладание «прекраснейшей Отеро». Ей приписывали многочисленные романы с обладателями королевских и императорских титулов. Каролина много путешествовала, побывала она и в России. В 1898 году Михаил Врубель закончил «Портрет Каролины Августы Отеро».

Ходили слухи, поддерживаемые самой Отеро, что шесть человек из-за нее совершили самоубийство. Но у самой Каролины всю жизнь была только одна главная страсть – казино. Она была постоянной посетительницей Монте-Карло. Проигрывая, куртизанка, не задумываясь, клала на стол свои драгоценности, подаренные состоятельными любовниками. Говорят, в общей сложности к концу жизни она просадила сорок миллионов долларов. Однажды, проигравшись в пух и прах, она согласилась позировать для новой картины Поля Жерве в стиле ню, но с условием, что картина никогда не покинет стен казино…

Следуя письменным инструкциям, полученным от посыльного в одном из отелей Ниццы, Анатолий Николаевич Богачев купил билет на поезд Ницца-Монако и, потратив на дорогу всего сорок пять минут, оказался возле отеля «Де Пари», прямо напротив входа в казино. В инструкции было сказано, что ему следует пройти в Белый зал и, воздержавшись от необдуманных ставок, дождаться связного. В качестве пароля ему следовало заучить несколько нехитрых фраз, состоящих из вопросов и ответов. Такие маленькие разговоры частенько возникали между незнакомцами, без дела слоняющимися на отдыхе, и не могли вызвать особых подозрений.

Картина, висевшая на самом видном месте, немедленно привлекла внимание молодого человека. Он не мог поверить своим глазам. Та, что держалась в Петербурге столь высокомерно с такими как Анатолий, позировала французскому художнику абсолютно обнаженной!

Почувствовав укол самолюбия, Анатолий, отвернувшись от картины, подошел к окну и стал смотреть на волны Средиземного моря. Вдалеке виднелось несколько парусных яхт, несущих своих владельцев к только им известным горизонтам. Он немного успокоился, но, повернувшись обратно к картине, снова возмутился. Каролина до недавнего времени оставалась первой женщиной, не уступившей его чарам. Она не отказала ему в близости, но назначенная ею цена, независимо от ее величины, расставила акценты в отношениях между ними. Считавший платную любовь неприемлемой, Анатолий немедленно порвал с испанкой всякие связи. Сегодня здесь, за тысячи километров от Санкт-Петербурга, где неудачу с княжной Полонской исправить не представлялось никакой возможности, а успехи с Франческой только растравливали язвинку, оставленную в душе непревзойденной Каролиной, он вынужден был признать, что его моральные принципы существенно пошатнулись.

Он уже собирался снова повернуться к окну, как какой-то незнакомец, задев его плечом, остановился принести свои извинения. Акцент говорившего безошибочно выдавал в нем уроженца Наварры. Увлеченный своими переживаниями, посланец статс-секретаря Безобразова принял того за обычного невежу, который, принося нелепые извинения, ищет возможность раздуть незначительный конфликт до скандала. Только когда гасконец повторил слова извинения, Анатолий вспомнил, что диалог заученного им пароля начинался именно так. Немедленно сосредоточившись, он ответил:

– Je vous en prie, monsieur[16].

Дальше все прошло как по маслу. Уверенный в своем французском, Анатолий был любезен с незнакомцем, который представился Жаном-Батистом дю Прэ.

Публика, фланирующая по Белому залу, не могла не обратить внимания на двух атлетически сложенных мужчин. Понимая, что излишнее внимание может им помешать, они вышли на площадь и направились в сторону дворца князя Монако, рассчитывая найти приличное заведение для беседы. Им удалось быстро затеряться среди многочисленных прогуливавшихся господ. Зайдя в ресторан, с террасы которого открывался великолепный вид на бухту, они заказали бутылку белого вина и добрый французский антрекот с кровью. После обмена несколькими фразами о погоде и восторженным признанием красоты некоторых яхт, пришвартованных внизу у скал, они были готовы перейти к делу, как одно замечание Анатолия чуть было не внесло конфуз в разворачивающуюся идиллию.

– Я много слышал о фиесте, проходящей у вас на родине, – сказал Анатолий, не выдержав искушения блеснуть познаниями в географии наречий французского языка.

– Какой фиесте? – с неожиданным удивлением поинтересовался дю Прэ.

– Коррида и бег перед быками по улицам Памплоны, – все еще не чувствуя своей ошибки, уточнил Анатолий.

– Признаться, я там ни разу не был! – рассмеялся француз.

– Как, разве вы не из Наварры?

– Нет, с чего вы взяли?

– Но ваш акцент выдает в вас человека с севера Франции!

– Мой акцент?!

– Именно!

– Никогда бы не подумал, что у меня может быть акцент, я родился и вырос в Париже. Вы, кстати, довольно сносно говорите на нашем языке, и, если отбросить в сторону несколько устаревший способ построения фраз, особенно в прошедшем времени, то вас можно было бы принять за испанца из Каталонии или той же Памплоны. Не в обиду вам будет сказано, но у нас даже есть такое провербио: «Il parle comme une vaсhe espagnole»[17], что означает…

– Послушайте, любезный, вы переходите всяческие границы! – щеки Анатолия вспыхнули, и, забыв о важности своей миссии, он был готов проучить наглеца.

– Тысяча извинений, я действительно несколько увлекся. Для нас, парижан, правильное звучание нашего языка значит слишком много! Еще раз прошу принять мои извинения, – самым сердечным тоном произнес дю Прэ, протягивая руку взбешенному такой неучтивостью русскому.

Более мирным тоном Анатолий решил объясниться:

– В семье мы все говорили на французском. По сути дела, это мой родной язык. Русским со мной начала заниматься гувернантка, тоже француженка, когда мне исполнилось три с половиной года. Мне всегда казалось, что мой французский идеален, тем более что окружавшие сходились на том же.

– Как я понимаю, там, куда направит вас парижское издательство нашей газеты, никто не сможет заподозрить вас в том, что вы не совсем француз, – улыбнулся дю Прэ.

– Газеты? – переспросил Анатолий, который был уверен, что Безобразов отправит его туда как представителя одного из швейцарских банков, эмиссары которых рыскали по всему свету, предлагая всем, у кого могли завестись деньжата, надежную защиту вкладов.

– Вас не предупредили?

– Нет.

– Это ничего не меняет. Наличные получите завтра в казино. Приходите туда строго после обеда. Вся смена крупье предупреждена и будет стараться попасть шариком в сектора, где будут ваши ставки. Поэтому не играйте на цвет, дюжины и чет-нечет. Ставьте на цифры, находящиеся рядом. Пять, десять, двадцать четыре или двадцать шесть, зеро, тридцать два. Играйте сразу по-крупному. Как только вы начнете выигрывать, крупье немедленно сменят. Не волнуйтесь. Как я уже говорил, вся смена наша. Как только ваш выигрыш превысит лимит стола, его закроют. Больше не играйте. Обналичьте фишки и немедленно уходите! Любая дальнейшая игра не приведет ни к чему кроме проигрыша, который мы вычтем из вашей доли, – сказал дю Прэ, не спуская с Анатолия глаз.

– Что значит из моей доли? – спросил тот.

– Это значит, что послезавтра вы должны явиться по этому адресу, – дю Прэ протянул ему визитную карточку, – там в обмен на деньги вы получите все необходимые бумаги и французский паспорт. Вам остается половина выигрыша на расходы, связанные с вашим заданием.

– Половина?

– Мы хотели оставить вам только треть, но у вас могущественные покровители.

– Это много?

– Очень. А теперь я предлагаю отдать должное вину и антрекоту. Холодное мясо с кровью не так аппетитно как слегка остывшее, – усмехнулся француз, вооружаясь ножом и вилкой.

* * *

Утро следующего дня человек, покинувший Россию под именем Анатолия Николаевича Богачева, провел, как и полагается атлетам, за укреплением мышц. Зал для занятий физической культурой, входивший в перечень удобств, предоставляемых отелем «Де Пари», как нельзя лучше соответствовал этим целям. После завершения водных процедур и завтрака на открытом воздухе Анатолий отправился на прогулку. За пару часов до времени, определенного для посещения казино, Анатолий ощутил нараставшую с каждой минутой нервозность. По природе своей не склонный к участию в азартных играх, он редко садился за карточный стол, хотя многие из общества, к которому он принадлежал в Санкт-Петербурге, играли, и играли по-крупному. Почувствовав, что в таком состоянии ему будет сложно сосредоточиться и оставаться невозмутимым при любом варианте развития событий, Анатолий поспешил вернуться в номер. К счастью, у него была особая методика психологического настроя, которую он выработал сам и успешно применял в преддверии важных событий.

Войдя в распахнутые швейцаром двери казино Монте-Карло, Анатолий с непринужденной улыбкой обменял банкноты на игровые фишки и подошел к столу с рулеткой. Крупные ставки, разыгрываемые на этом столе, оберегали его от скопления простофиль, рассчитывавших с пятачка подняться до миллиона. Помедлив, Анатолий сделал первую ставку. Попрыгав по колесу, шарик замер на цифре «двадцать семь». Ставка Анатолия принесла ему выигрыш, умноженный в тридцать шесть раз. Он продолжил игру…

Вскоре в зале появился некий представительный господин. Подойдя к столу, где играл Анатолий, господин объявил, что стол закрывается. Любезно извинившись перед игроками, он предложил им занять места за другими столами и, обращаясь к самому удачливому, коим являлся Анатолий, заверил, что для его удобства зарезервирован отдельный стол со ставками, лимитированными только по нижней границе. Вежливо отклонив заманчивое предложение, Анатолий прошел к кассе, где ему выдали двести тысяч французских франков. Ничуть не смущаясь подозрительных взглядов неотступно следовавшего за ним господина и других работников казино, он вытащил из нагрудного кармана холщовую сумку, сшитую наподобие дорожного портфеля, и уложил туда пачки ассигнаций. Отодвинув зазевавшегося швейцара плечом в сторону, Анатолий открыл ведущую на улицу дверь и сам же кликнул себе дежурившего на площади извозчика. Спустившись вниз по ступенькам, он запрыгнул в коляску и велел отвезти его на вокзал.

* * *

Военный госпиталь в Ляояне жил своей будничной жизнью, когда ротмистр Сергеев, так и не найдя ни минуты для сна, зашел на его территорию. Большинство раненых и покалеченных солдат располагались в полевых палатках с деревянным настилом. Снаружи они ничем не отличались от тех, что ставились в расположении действующих полков, а внутри от солдатского обихода их отличали только одноярусные лежанки. Единственное городское помещение в два этажа занимали врачи и медперсонал. Несколько более комфортных палат предназначалось для раненых офицеров.

Хлопоты сестер милосердия носили непрерывный характер: перевязки, уколы, раздача таблеток. Тяжело раненые с начавшейся гангреной и те, кому уже ампутировали одну или две конечности, стонущие или умирающие, стоически хранившие молчание люди были окружены неустанной заботой.

Во время столкновений с горцами на Кавказе в рядах подразделений, где служил Сергеев, также случались потери и ранения. Ему доводилось видеть мертвецов, разрубленных шашкой пополам. Однако у противника, противостоящего русским в тех войнах, никогда не было современных пушек, стрелявших шрапнелью, которую японцы называли «шимозой». Не было в наличии дальнобойных орудий, снаряды которых разрывали в клочья любые фортификации. И, как следствие, Сергееву никогда не приходилось видеть такое количество собранных в одном месте калек. Те из них, кто не умер после операции и пережил горячечный бред первых дней, сейчас, ловко пользуясь костылями, помогали прикомандированным к госпиталю санитаркам и солдатам. Поняв тщетность своих надежд на встречу с Марией или Зинаидой, чтобы с ними объясниться по поводу вчерашнего недоразумения, ротмистр поспешил к Ю.

Он застал того в дальнем углу палаты, сидящим на коленях и поджавшим пятки к ягодицам. Сергеев сел на одинокий стул, стоящий рядом с больничной койкой. Хорошо знакомый со странными обычаями местных, он решил не прерывать сеанс медитации и не вызывать ненужного сейчас раздражения у своего лучшего агента.

Прошло еще минут пять, и Ю открыл глаза.

– Я ждал тебя, – сказал он, не меняя положения тела.

– И правильно делал. После приключений, выпавших на твою долю в прошлую ночь, лучше встретиться со мной, чем со святым Петром, – пошутил ротмистр.

– С кем?

– С одним из наших святых: он встречает умерших у ворот, ведущих в рай, так как наш бог доверил ему ключи, – пояснил Сергеев.

– Наш бог не доверяет никому, – ответил китаец.

– Возможно, твой бог прав, – согласился ротмистр.

– Как я оказался здесь?

– Тебя привез маньчжур по имени Ичан Ли. Ты знаком с ним?

– Первый раз слышу это имя. Где он меня нашел?

– Он нашел тебя на постоялом дворе вместе с трупами тех, кого ты убил. Те, кто вызвал этого перевозчика мертвецов, посчитали тебя мертвым и даже не стали обыскивать, – сказал ротмистр.

– Значит, они не за одно, – сделал вывод китаец.

– В этом я не уверен. Вчера днем, прихватив с собой конвой из казаков, мы с моими подчиненными окружили этот постоялый двор. Задержали и допросили всех, кого удалось поймать. Они отрицают причастность к произошедшему ночью. Говорят, русские пили у них в общем зале, потом с кем-то не поладили, пошли во двор разбираться. В итоге им пришлось вызывать труповозку, – закончив свой короткий рассказ, Сергеев встал и подошел к окну. Отсюда просматривалась бо2льшая часть территории военного госпиталя.

– Мои вещи были при мне? – в первую очередь имея в виду трубку-вездеход, спросил китаец.

– Да, вот, – ротмистр достал из кармана трубку и, не отрывая взгляда от окна, передал ее владельцу, – благодаря тому, что она оказалась при тебе, меня немедленно оповестили, и я смог найти тебя так быстро.

– Почему русские напали на меня?

– А ты не лучше ли меня знаешь ответ на этот вопрос? Как я понимаю, твое преследование того, кто подслушал наш разговор, было успешнее моего?

– В каком-то смысле да.

– Ты разглядел его лицо?

– Да.

– Это один из русских?

– Нет.

– Ты знаешь его?

– Я встречал его однажды, он занимался вербовкой агентов для одного еврея, который обещал хорошую оплату за службу.

– Как его зовут?

– Кого?

– Еврея.

– Яков Пирсиц.

– А китайца?

– Не помню.

– Хорошо.

Версию о кознях полковника Мадритова приходилось исключать. В какой-то мере ротмистр почувствовал облегчение. Китайский отряд, сформированный не только из китайцев, считался самым эффективным инструментом командования в добыче оперативных сведений о противнике.

В штабе армии, да и самому ротмистру хорошо было известно, на кого работал Пирсиц. Его прямая связь с уголовниками, учитывая его прошлое, никого не могла удивить. Версия, что это он отправил одного из своих людей шпионить за ротмистром, заслуживала внимания. Теперь дело было за малым – оставалось поймать того, кто ночью осмелился подслушать его разговор с тайным агентом, а затем заставить того разговориться. Имея доказательства провокационных действий против своих товарищей по оружию, можно будет отправить Пирсица под трибунал. Ю, обладая всеми необходимыми для этого навыками, вполне мог решить поставленную задачу.

В наступившей тишине Сергеев еще некоторое время постоял у окна. Ему очень хотелось увидеть вчерашних сестер милосердия. То ли стараясь отпугнуть гнетущую тишину, то ли пробуя подманить удачу, он принялся костяками пальцев выстукивать по стеклу ритм народного танца, популярного на Кавказе.

При кажущейся простоте, научиться отстукивать ритм лезгинки у Игоря Викторовича в его бытность службы на Кавказе получилось не сразу. Пришлось прибегнуть к помощи одного человека из банды пойманных абреков. Молодой офицер потребовал простучать мелодию так медленно, как только возможно. Сергеев быстро ухватил ритм и, вручив горцу лепешку и кувшин воды, отправил того обратно в зиндан[18]. С тех пор в минуты размышления ротмистр частенько отстукивал лезгинку.

– Так что с моим делом? Вы, русские, собираетесь выполнять свои обещания? – прервал молчание китаец.

– У тебя есть сомнения?

– Да, я начинаю сомневаться. Иначе мне сложно объяснить самому себе, почему вы тянете, – со свойственной ихитуаням прямотой ответил Ю.

– Послушай, вчера нам не дали договорить. Я хотел сказать, что как только ты выполнишь еще одно мое поручение, мы дадим тебе то, о чем ты просишь. Возможно, тебя преследует злой рок. Иначе я не могу объяснить себе, как такое количество непредвиденных неприятностей могло возникнуть на твоем пути, – Сергеев говорил медленно, словно обдумывая каждое слово.

На самом деле эти неприятности мешали сейчас не только Ю. Планы полковника Нечволдова по переброске ихитуаня в Нагасаки, а оттуда в Киото с целью максимально быстрой аккумуляции сведений, собранных местной резидентурой, летели в тартарары. Вина Игоря Викторовича, не сумевшего уберечь лучшего агента военной разведки Маньчжурской армии, была очевидна даже ему самому.

– Позапрошлой ночью я принес вам достоверные кроки с очень точным указанием места расположения армии генерала Куроки. Я рисковал жизнью, и на пути моего возвращения мне пришлось не раз и не два убивать японских часовых. Выполните свое обещание, и я продолжу служить вам, – уперся китаец.

– Нет, – сказал ротмистр и снова начал отстукивать лезгинку.

– Тогда я не стану больше ничего для вас делать.

– В таком случае мы тебя повесим.

– А если я предам вас?

– Ты этого не сделаешь.

– Почему?

– Потому что только мы можем приблизить тебя к Юань Шикаю.

* * *

Утренние заботы, поглотившие все мысли и чувства Марии с самого восхода солнца, спасли ее от ненужных раздумий, связанных с переживаниями вчерашнего вечера. Мужское внимание, так обильно и откровенно проявляемое к ее персоне со стороны попадавших в госпиталь военных, не вызывало у нее никаких эмоций. Она, как и остальные девушки, прекрасно понимала природу такого влечения. Выбранная ею стезя самопожертвования до известной степени предполагала проявление теплых чувств ко всем, кто нуждался в ее заботе и милосердии. Она умела ладить и с выздоравливающими, и с умирающими. Музыкальные вечера, затеянные поручиком Григорьевым, казались ей милыми безобидными посиделками, которые она посещала, скорее, уступив мольбам своей подруги Зинаиды, чем по собственному желанию.

Как у всякой женщины, возраст которой приближался к тридцати, у Марии успели появиться свои тайны. Она умела хранить их за семью печатями, и даже в минуты откровенности ей и в голову не могло прийти поделиться ими с кем-либо из подруг. Легкий, едва заметный отпечаток грусти никогда не сходил с ее лица. За внешней мягкостью обращения с окружающими скрывался волевой характер, позволявший ей держаться на равных с военными хирургами. Даже главный врач Оксиленко никогда не обращался к ней иначе как по имени-отчеству. Возможно, именно ее присутствие на музыкальных вечерах, устраиваемых поручиком Григорьевым у него на квартире, удерживало молодых офицеров от откровенного флирта с Зинаидой.

Весь вчерашний вечер, старательно отводя взгляд в сторону и как бы не замечая неуместного внимания, Мария с ужасом чувствовала, как, погребенный под остывшим пеплом навсегда ушедшей любви предательски разгорается крошечный уголек надежды. Всю ночь она отдала молитве и слезам. Она поклялась себе больше не посещать квартиру поручика Григорьева и сто раз повторила в воображаемом диалоге с уговаривавшими ее изменить это решение Зинаидой и Иваном Ильичом фразу о невозможности любых развлечений, пока не закончилась война. Догадываясь, что ротмистр придет к своему агентукитайцу, она нарочно избегала любых дел под окнами палаты, где лежал раненый ихитуань. Поэтому сколько Сергеев ни выстукивал лезгинку, всегда приносившую ему удачу, в этот день ему так и не удалось увидеть Марию.

* * *

Выйдя из поезда на вокзале Ниццы, Анатолий даже не пытался определить, следует ли за ним кто-либо из людей, призванных оберегать финансовые авуары князей Гримальди. Пестрая публика, запрудившая всю привокзальную площадь, спешила по своим делам, и, вертя головой, ничего другого, как вызвать подозрение у полиции, достигнуть не представлялось возможным.

Послуживший в молодости, хоть и совсем недолго, в кавалергардском полку Анатолий умел постоять за себя в той среде, где напористость и отвага, переходившие порой в неприкрытую задиристость, приводили к стычкам с людьми, общества которых никак невозможно было избежать. Сейчас, двигаясь к назначенному ему дю Прэ месту рандеву, он намеренно не скрывал своей военной выправки. Если у кого-то из администрации игорного заведения появилось бы желание обвинить его в сговоре с персоналом, а следовательно, и в мошенничестве, он не собирался сдаваться без боя. Во внутреннем кармане у него лежал особый кастет, позволявший не только дробить челюсти, но и наносить неглубокие, но болезненные порезы.

Анатолию удалось добраться до места назначения без всяких инцидентов. Дю Прэ поджидал его, сидя в глубоком кресле, с почти полностью докуренной сигарой и стоявшей на столе полупустой бутылкой коньяка. Поморщившись от дыма, синеватыми пластами расползавшегося в спертом воздухе, Анатолий с удовлетворением подметил нервное состояние парижанина. Видимо, несмотря на гипотетическую надежность его схемы с играющими на их стороне крупье, последняя имела зоны определенных рисков, и все могло закончиться иначе, не прояви русский хладнокровия и собранности. Ограничившись сухим рукопожатием, они немедленно перешли к делу.

Как и было договорено, Анатолий получил французский паспорт и бумаги, свидетельствовавшие о его принадлежности к газете «Пти паризьен»[19]. Теперь конфидент Безобразова снова изменил способ своей идентификации. С этой минуты Анатолий Николаевич Богачев исчез, и миру явился журналист Антуан Моро.

Бум французской журналистики приближался к своему апогею. Корреспонденты ежедневных газет и еженедельных журналов проникали во все сферы деятельности, правильное освещение которых могло увеличить тираж. Конец XIX и начало XX века можно смело назвать золотым веком французской печати. 29 июня 1881 года национальным собранием почти единодушно – 448 «за» и 4 «против» – был принят «Закон о печати». Некоторые из обсуждавших впали в такую эйфорию, что даже предложили отменить наказание за ложные новости. Но большинство здравомыслящих депутатов благоразумно отклонило принятие таких изменений. И все-таки некоторые послабления были сделаны: отменялись цензура, предварительное разрешение, залог, гербовый сбор, а также ряд других ограничений.

Принятие «Закона о печати» привело к активизации политической жизни. Введение бесплатного обязательного образования для детей снизило число неграмотных. Добавьте к этому дешевизну печатной продукции и voila1[20]: это привело к почти удвоенному росту числа газет за три последующих года. Отныне достаточно было иметь двенадцать су, для того чтобы начать выпускать новую газету. Именно столько стоила марка, которую необходимо было наклеить на письмо прокурору, в котором требовалось указать название газеты, а также имя и адрес владельца и издателя.