Шпион двух императоров

Каждая уважающая себя партия считала необходимым иметь свою газету. Страницы одних занимали романы и фельетоны, другие становились трибуной для яростных антиправительственных дебатов, третьи называли себя «информационными» и старались придерживаться умеренных взглядов. И вот к самому концу XIX века среди печатных изданий определилась «большая четверка»: «Пти журналь», «Пти паризьен», «Матен» и «Журналь».

В решающей же схватке за читателя пришлось сцепиться, с одной стороны, «Пти журналь», лидирующей на рынке с 1860 года, чье число подписчиков к этому времени перевалило за миллион, и, с другой, «Пти паризьен», основанной только в 1876 году, с тиражом в 650 тысяч. Но, как часто бывает, все решил один случай. В 1894 году Франция раскололась на два лагеря, обсуждая резонансное дело Альфреда Дрейфуса, обвиняемого в шпионаже в пользу кайзеровской Германии. «Пти журналь» приняла сторону обвинения, активно поддерживая на своих страницах антидрейфусовские настроения. И прогадала. Уже к 1898 году газета потеряла 600 тысяч подписчиков, почти в полном составе перешедших к «Пти паризьен», которая не побоялась предоставить трибуну самому Эмилю Золя, выступавшему в защиту Дрейфуса.

Возглавивший «Пти паризьен» Жан Дюпюи долгое время жил в Америке и постарался использовать весь полученный там опыт на благо газеты. С целью повышения тиража на страницах газеты начали анонсировать проведение различных конкурсов. Один из читателей выиграл приз в двадцать пять тысяч франков, правильно назвав количество пшеничных зерен, уместившихся в винной бутылке. После этого число подписчиков в провинции превысило миллион.

Таким образом, появление в Ляояне корреспондента газеты «Пти паризьен» не могло вызвать никаких весомых подозрений. Расчет Александра Михайловича Безобразова на успешное вхождение своего посланца в самые осведомленные круги военной аристократии, властвовавшей в северном Китае, был сделан безошибочно.

* * *

В это же время деловое общество Санкт-Петербурга продолжало жить в ожидании предстоящих побед русского оружия. Вести о разгроме 1-й Тихоокеанской эскадры, о гибели ее командующего контр-адмирала Витгефта еще не дошли до широкой публики. Причастные к поставкам в армию и на флот дельцы шептались о тайном совещании, проведенном в Петергофе Николаем II. Круг вельмож, принявших окончательное решение о немедленной отправке в поход 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием контр-адмирала Рожественского, включал в себя только высшую аристократию. Руководствуясь самыми противоречивыми соображениями, такими как опасения из-за выплат неустоек зафрахтованным заранее пароходам с углем, которые ждали эскадру по пути ее почти кругосветного плавания, до надежд на присоединение к ней крейсеров из южноамериканских стран, чиновникам Морского ведомства удалось убедить императора в целесообразности этого похода.

* * *

Проспавшиеся после четырехдневного загула Шмидт и Бердыш, скучные и раздражительные как все алкоголики в состоянии вынужденной абстиненции, донимали окружающих расспросами о дальнейших перспективах. Склонная к фрондерству либеральная пресса копировала выражения запрещенных агиток, распространяемых социал-революционерами из-за рубежа, и позволяла себе все более частые нападки на Александра Михайловича Безобразова. Введенное в обиход с легкой руки одного из их лидеров Владимира Ульянова выражение «безобразовская клика» стало использоваться во всех разговорах, касавшихся темы войны на дальневосточных рубежах.

Причастность к клике угнетала Бердыша и Шмидта. Шел третий день их трезвого образа жизни, и каждый из дельцов проводил все время у себя в конторе, суммируя столбцы цифр, накарябанных грифелем на картонках и бумажках разных форм и размеров. Внесенное ими пожертвование на выкуп особняка для благотворительного фонда княжны Полонской не могло существенно повлиять на общий баланс сводимого ими дебета и кредита. Подарки танцовщицам, оплата дорогих французских вин в приватных кабинетах модных ресторанов, будучи приплюсованными к ежемесячным растратам, давали ничуть не менее внушительный результат. Разница крылась в подходе. Их собственная снисходительность к безродным танцовщицам, лелеявшая и взращивающая их чувство превосходства, не шла ни в какое сравнение по силе своего разрушительного влияния на их самооценку с пренебрежением к ним со стороны великолепной княжны Полонской. Иногда они даже желали успеха призывавшим к общему хаосу революционерам. Сладость падения, которое пророчили засевшие в Швейцарии социалисты, окрыляла. Конечно, раздайся сейчас телефонный звонок от непонятно куда и зачем исчезнувшего Анатолия Анатольевича с предложением забрать себе выгодный контракт, каждый из них немедленно забыл бы и думать о чем-либо другом. Однако время шло, а телефон молчал. Пересчитав по десять раз все цифры, они запомнили все статьи понесенных расходов, планируя афишировать их при каждом удобном случае. Все доступные наличные, напротив, подлежали изъятию из оборота с дальнейшим превращением их в удобные для хранения золотые слитки.

Явившись в свои конторы утром четвертого дня, оба они с удивлением застали поджидавшего их курьера от княжны Полонской. Вскрыв конверт, Павел Александрович извлек оттуда открытку, на одной стороне которой были изображены херувимы, окружавшие поверженного в бою солдата. Каждый из изображенных херувимов, как мог, пытался облегчить страдания раненого. В самом низу, написанный выпуклыми золотыми буквами, красовался девиз благотворительного фонда княжны: «Amat victoria curam»[21]. Перевернув открытку и поднеся монокль к правому глазу, коммерсант ознакомился с тем, что было написано в несколько линий не лишенным изящества женским почерком. Сообщалось, что отныне Шмидт Павел Александрович является действующим членом попечительского совета благотворительного фонда, ближайшее заседание которого состоится восьмого августа. Знающий цену таким инаугурациям, Павел Александрович малодушно подумал, не прервать ли ему добровольно наложенный на себя отказ от потребления водки и других напитков, делающих человеческую жизнь хоть отчасти терпимой к бессмысленности бытия. Курьер, крепкий детина, явно из дворовых, продолжал топтаться рядом, нависая над невысоким Павлом Александровичем. Раздражение новоиспеченного члена попечительского совета, не имея возможности вырваться наружу, корежило его изнутри. Проклиная все и вся, он написал вежливый ответ, в котором подтверждал свое присутствие на заседании. Решив, что с этим покончено, он отвернулся от детины и намеревался проследовать в комнату, где располагалась его бухгалтерия, но тот, совершенно утеряв всякую субординацию, постучал пальцами ему по плечу. Подпрыгнув от неожиданности, Павел Александрович обернулся, готовый поставить наглеца на место, но посланец княжны изобразил смущение кающегося в прегрешениях ничтожного человечка и, очевидно кривляясь, попросил у барина на чай.

– Иди-иди, голубчик, бог подаст, – пробормотал Шмидт.

Спустя несколько минут раздался звонок от Бердыша.

– Ты получил приглашение от Полонской? – задал вопрос Михаил Ильич в ответ на «алло» Шмидта.

– Да.

– Я тоже.

– Что будем делать?

– Не знаю, – честно признался Павел Александрович.

– Приезжай ко мне, обмозгуем, – предложил Бердыш после небольшой паузы.

* * *

После поездки в Сестрорецк настроение графини Мансуровой все следующие дни оставалось приподнятым. Заверения в любви ее избранника многократно увеличивались в своей значимости рядом с той секретной и опасной миссией, которая должна быть им исполнена на благо Российской империи. Ольга готовилась к откровенному разговору с матерью. Она миллион раз повторила про себя все, что собиралась сказать, она готовила ответы на все возражения и увещевания… Иногда ей казалось, что подходящий момент наступил, и она уже собиралась начать, но в комнату заходил кто-нибудь из прислуги, и разговор снова откладывался. Единственным человеком, которому она могла довериться, оставалась княжна Полонская, но, во-первых, та в последние дни была страшно занята и все время проводила в своем благотворительном фонде, а, во-вторых, воспоминания о неприятных приступах ревности не отпускали сердце молодой женщины.

Все это не мешало графине продолжать тренировки. Прицеливаясь в мишень, она представляла себе злобного японца, маленького и желтого, с косыми, как у зайца, глазами. В фехтовании ей не находилось достойного соперника, и она мысленно благодарила Анатолия за уроки.

Впрочем, размолвка с княжной Полонской длилась совсем не долго. Получив от нее конверт с приглашением на собрание попечительского совета благотворительного фонда, Ольга немедленно позвонила подруге по телефону. Выяснилось, что означенное собрание предполагало не только скучные разговоры о взносах и отчетах за израсходованные средства. Княжна планировала дать небольшой дружеский ужин для самых близких друзей и сподвижников. Конечно, место ее лучшей и самой близкой подруги по-прежнему принадлежало графине Мансуровой. Пощебетав еще немного, начинающие светские львицы условились встретиться ближе к вечеру. Обеим не терпелось поделиться самыми свежими новостями из жизни столичного города.

* * *

Увидеть установленное за его больничной палатой негласное наблюдение для ихитуаня Ю не представляло никакого труда. Подозрительные звуки за стеной, незнакомый человек в белом халате, представившийся врачом, но совершенно не интересовавшийся тем, как идет заживление наложенных хирургом Оксиленко швов, безошибочно предупредили Ю об опасности. Времени на затягивание раны, полученной от крюка труповоза Ичана Ли, у него не было. Сведения, переданные им ротмистру Сергееву о готовящемся маршалом Ояма наступлении, были точны. Через несколько дней все вокруг Ляояна превратится в кромешный ад от подтянутой японцами к передовым позициям русских современной артиллерии. Английские промышленники постарались на славу. Согласись ротмистр Сергеев выполнить ключевые условия их договоренности о сотрудничестве, не откладывай их в долгий ящик, ссылаясь на приоритет посещения Нагасаки и Киото, Ю поделился бы с ним своими наблюдениями насчет неприятного соседства в находящемся от его палаты справа помещении. Все время их разговора ихитуань прикасался к повязке, наложенной поверх швов, пытаясь понять, есть ли у него кровотечение. Повязка казалась влажной, но это, возможно, была проступающая сквозь вату сукровица. Кроме того, медсестра, делавшая перевязку, могла не пожалеть спиртового раствора, который не успел подсохнуть. Ю одинаково презирал боль и смерть. Вся его жизнь с первого дня рождения не несла ему ничего, кроме тягот и испытаний. Человеческая внешность, способность к членораздельной речи, которой лишены животные, ничего не значили в азиатской культуре. Пытки, казни, бесправие носили обыденный характер. Но все это вовсе не означало, что ихитуань собирался смириться или продать свою жизнь за полушку.

Как только ротмистр вышел, Ю вытащил из-под одеяла руку и посмотрел на пальцы. С удовлетворением отметив розоватый, а не темно-красный цвет покрывавшей их влаги, он сел на больничной койке. Из одежды на нем оказалась только повязка, кое-как обернутая кем-то вокруг бедер, и бинты, опоясывавшие его туловище в том месте, где крюк Ичана Ли оставил две дырки. Умение входить в транс считалось одним из основных навыков, который боксеры-ихитуани оттачивали во время тренировок. Для потери чувствительности к болевым ощущениям и усталости Ю потребовалось чуть более трех минут.

Легко, почти бесшумно ихитуань спрыгнул на пол. Необычная форма его ступней указывала на многолетнюю подготовку их к использованию в качестве смертельного оружия. У пиратов, проводящих всю жизнь на раскачиваемой волнами бригантине, пальцы ног приобретают способность цепляется за палубные доски, у Ю же внешняя и внутренняя поверхность стопы обладала твердостью, сравнимой с металлом.

Прислонившись ухом к стене, вызывавшей его подозрения с самого утра, Ю задержал дыхание. Людей, находившихся в соседнем помещении, было не менее трех: три голоса лениво переругивались, выясняя, чья очередь идти менять дежурившего в коридоре шпика. Значит, на пути к спасению у него стоял лишь один человек. Правда, следовало еще и снять с него одежду и надеть на себя. На переодевание в любом случае потребуется время, и придется использовать соседнюю комнату. Словно тень выскользнув в коридор, Ю приступил к работе…

Все убитые им были маньчжурами или китайцами, внешне ему сложно было различить, к какому племени они принадлежали. Никаких документов, способных подсказать, на кого они работали и кому служили, у них не оказалось. Одежда одного из шпиков пришлась Ю почти впору. Он быстро переоделся, получше спрятал полученную от ротмистра Сергеева трубку-вездеход и спустился вниз. Он не собирался пользоваться пропуском для выхода с территории госпиталя и поэтому на несколько мгновений задержался, стараясь сориентироваться и понять, где стоят казаки и в какую сторону не следует идти. Две сестры милосердия, спешившие куда-то по своим делам, с удивлением посмотрели на него. Ю немедленно узнал обеих. Вчера они спасли его, а сегодня ему придется отобрать у них жизнь. Допустить, чтобы девушки подняли тревогу, он не мог. Расстояние между ними было не более шести метров, и Ю приготовился к прыжку. В последние мгновение он встретился взглядом с одной из них. В глазах Марии Сергеевны он не увидел страха, но лишь сочувствие. Ю понял, что они не станут поднимать шума. Вежливо поклонившись, боксер исчез.

* * *

Все пространство у кабинета полковника Нечволдова напоминало пчелиный улей. Пришедший к начальнику разведки со срочным докладом ротмистр Сергеев, перекинувшись понимающим взглядом с флаг-офицером Белоусовым, получил категорический отказ в оказании протекции. Разрешения переговорить с полковником ожидали люди выше Игоря Викторовича по чину и по должности. Оставалось ждать. Большие напольные часы, словно нарочно медленно передвигая стрелки, усердно отбивали каждую четверть часа. Вспомнив разумную поговорку, что в ногах правды нет, ротмистр присел на один из стульев, стоявших вдоль стены. После двух бессонных ночей и утреннего визита в военный госпиталь он все-таки нашел время для сна и сейчас чувствовал себя бодрым и готовым к осуществлению намеченных им мероприятий. Оставалось только согласовать их целесообразность с полковником Нечволдовым, который, поощряя инициативу, вместе с этим отрицательно относился ко всякой самодеятельности.

Умение ждать необходимо всем рассчитывающим добиться успеха. Привычно закинув ногу на ногу и покачивая начищенным до блеска мыском сапога, ротмистр обдумывал наиболее оптимальный порядок доклада. Самым неприятным эпизодом должно было стать упоминание о невозможности Ю немедленно отправиться в Нагасаки. Вопрос о передаче в его распоряжение в качестве переводчика поручика Григорьева, уже согласованный с генералом Жилинским, не мог вызвать никаких возражений. Отрицать сомнения в точности переводов, даваемых китайцами из отряда Мадритова, никто бы не осмелился. Скользким местом могли стать подозрения в адрес Якова Пирсица. И, чтобы получить соответствующие полномочия, требовались нешуточные навыки в дипломатии. Так или иначе Сергеев только внешне находился в состоянии бесцельного ожидания. На самом деле мозг его интенсивно работал.

Очередь двигалась медленно и неравномерно. Некоторые, прождав несколько часов, задерживались у Нечволдова менее чем на полминуты. Иногда в кабинет, только что покинутый посетителем, подолгу никого не приглашали.

Обдумав все нюансы предстоящего доклада, ротмистр позволил себе на минуту отвлечься, и где-то далеко, словно за дымкой тумана, появилось лицо Марии Сергеевны. Ее убегающий и словно моливший о помощи взгляд, который он лишь раз поймал вчерашним вечером, теперь в его грезах был открыт ему, и ротмистр мог разговаривать с девушкой без слов. Он собирался сказать ей много романтических вещей и признаться, что все утро надеялся встретить ее в госпитале и извиниться за вчерашний конфуз.

Резко усилившийся гомон и металлический лязг кавалерийских шпор, сопровождавший прибытие какого-то важного лица, вернул его к действительности. Присутствовавшие подобрались и предпочли встать, предполагая, что лучше так встретить известие об отмене всяческих аудиенций на сегодняшний вечер. Словно в подтверждение всеобщей догадки на пороге появился флаг-офицер Белоусов и сообщил, что в связи с прибытием в штаб армии главнокомандующего все доклады переносятся на завтрашний день. Даже в отчаянии, охватившем ротмистра Сергеева, ему удалось подметить, что многие из ожидавших отнеслись к такому известию с нескрываемой радостью. Проходя вместе с остальными мимо Белоусова, он надеялся, что ему удастся убедить флаг-офицера доложить о себе полковнику Нечволдову. Поравнявшись с ним, он уже собрался заговорить, но Белоусов незаметно потянул ротмистра за рукав, шепнув следовать за вторым адъютантом, прикрепленным к начальнику разведки.

Совсем молодой подпоручик – на вид ему было едва больше двадцати – незаметным кивком подтвердил, что он готов сопроводить Игоря Викторовича. Спустившись на первый этаж, они свернули в сторону от выхода из здания и по коридору, заставленному всяким барахлом, дошли до ведущей наверх винтовой лестницы.

– Вы, ротмистр, простите нас за такие маневры, но сами понимаете, среди ожидавших было три полковника. В штабе и без того хватает интриг. Не каждый понимает, что длина сабли не имеет значения. Бряцанье оружием в кабинетах все больше входит в обиход, – жаловался молодой адъютант.

Идущий следом ротмистр предпочитал хранить молчание. Его собственные соображения на этот счет могли показаться еще более радикальными, однако высказывать их вслух казалось ему бестактным. В конце концов, их начальники прошли ни одну войну и победили ни в одном сражении.

Миновав еще одну загроможденную мебелью комнату, они подошли к незаметной двери. Адъютант тихонько постучал по дверному косяку. Дверь не открывали. Изнутри слышались приглушенные голоса. По повышенным интонациям можно было догадаться об остроте спора, разгоревшегося между присутствующими там военачальниками. Выждав, адъютант осмелился напомнить о себе еще раз. Дверь приоткрылась.

– Здесь ротмистр Сергеев, как вы и приказывали, господин генерал, – доложил адъютант и, получив в ответ распоряжение, которое Игорь Викторович не расслышал, повернулся к нему, жестом пригласив проследовать внутрь.

Такое количество генералов, собравшихся вместе, Сергеев наблюдал только однажды на параде, в котором ему посчастливилось участвовать еще до службы на Кавказе. Помимо главнокомандующего Маньчжурской армией генерал-лейтенанта Куропаткина, здесь, в тесном кабинете начальника разведки, находились командующий южной группировкой русских войск генерал-адъютант Зарубаев и командующий восточной группировкой, только совсем недавно отступившей от реки Ялу, барон фон Бильдерлинг. Еще несколько офицеров, незнакомых ротмистру, разместились по периметру кабинета.

Все присутствующие как по команде повернули к нему лица и теперь смотрели почти в упор, разглядывая ротмистра Сергеева с холодным любопытством. Шестое чувство безошибочно подсказало ему, что прибывшее начальство не устраивали переданные его агентами данные. Привыкший содержать свой внешний вид в безукоризненном состоянии, стоя навытяжку, Игорь Викторович решил держаться ровно и быть готовым к любым поворотам судьбы.

– Так вот кто вам, Александр Дмитриевич, приносит данные о малочисленности японских войск! – обращаясь к стоявшему в стороне полковнику Нечволдову и не пытаясь скрыть сарказма, бросил барон фон Бильдерлинг.

– Ротмистр Сергеев – один из моих лучших офицеров. Ни для кого не секрет, что кадровый состав управления разведки оставляет желать лучшего. Многие занимаются этим от склонности к азарту. Они составляют охотничьи команды и пробираются в тыл к японцам больше для того, чтобы избавить себя от скуки и потешить самолюбие. Да, данные, предоставленные ротмистром Сергеевым, кардинально отличаются от тех, которые массово поставляются нам в штаб такими охотниками! Как я понимаю, вы, Алексей Николаевич, – сказал Нечволдов, обращаясь к генералу Куропаткину, а вовсе не к барону фон Бильдерлингу, – хотели услышать это лично от ротмистра.

– Что дает вам, ротмистр, основания утверждать, что армия генерала Куроки, находящаяся на нашем левом фланге, располагает недостаточным количеством личного состава для успешного наступления? – задал вопрос один из неизвестных Сергееву офицеров, который не обратил внимания на пояснения, данные полковником Нечволдовым.

– Все мои донесения основываются на данных моих агентов, – ответил Сергеев.

– Тогда каким образом все это соотносится с обозначенной вами же датой предполагаемого наступления японца? Они что, обезумели, если собираются атаковать наши позиции, не имея численного превосходства? – вторил штабному офицеру еще один из присутствующих начальников.

Поняв, что попал под перекрестный допрос, Сергеев, вместо дачи подробных объяснений, которые могли счесть за оправдания, счел правильным промолчать.

– Все наши агенты проходят постоянную проверку, их данные сверяются. Кроме того, мы требуем от них доказательств их присутствия в тех зонах, из которых они приносят нам добытые сведения. Безумны или нет планы маршала Оямы, ни они, ни мы судить не беремся. Нельзя исключать, что японцы после ряда успешных столкновений с нашими войсками поймали кураж и рассчитывают на нашу нерешительность и растерянность, – заговорил полковник Нечволдов вместо молчавшего ротмистра.

– Послушать вас, Александр Дмитриевич, так нам в пору самим переходить в наступление, – сказал генерал Куропаткин.

– Полковник, я продолжаю настаивать на немедленной контрольной встрече с теми, кто, по словам вашего подчиненного, принес сведения столь провокационного характера, – вступил в разговор генерал-адъютант Зарубаев.

– Мы используем этот метод, и все без исключения лазутчики и резиденты время от времени встречаются не только с их непосредственным куратором, – уперся Нечволдов, – у меня нет никаких сомнений в их лояльности!

– Вы, полковник, отрицаете сам факт существования двойных агентов? Не мне вам рассказывать о врожденном коварстве азиатов! – сказал первым начавший допрос ротмистра Сергеева штабист. По его уверенной манере держаться можно было сделать вывод о его близости к высшему руководству, возможно, даже в стане наместника адмирала Алексеева.

– Тех, кто потерял доверие, я приказал повесить, – буднично ответил полковник Нечволдов.

– Тогда вас, Александр Дмитриевич, ждет очень неприятный сюрприз, – заговорил молчавший до этого офицер из генеральской свиты, – по данным моих сотрудников, среди людей, всячески привечаемых ротмистром Сергеевым, есть бежавший от справедливого суда ихитуань, которого в отчетах обозначают буквой Ю.

– Что это меняет? – забыв о субординации и вспомнив Кавказ, вспылил ротмистр. Для него, как для человека дворянского происхождения, такое обращение было неприемлемым.

– У меня есть сведения, что ихитуань получает жалование в штабе генерала Куроки, а вы, Александр Дмитриевич, выдаете ему пропуск-вездеход, который дает право не только прохода, но и вообще нахождения на укрепленных позициях нашей армии, – продолжил офицер, обращаясь исключительно к генералу Куропаткину.

– Это выходит за всякие рамки! – воскликнул барон фон Бильдерлинг.

– Николай Александрович[22], где сейчас находится этот субъект? – спросил генерал Куропаткин, обращаясь к взявшему на себя инициативу обвинений в адрес Игоря Викторовича офицеру.

– До последнего часа он находился в военном госпитале, где главным врачом служит подполковник Оксиленко. Три дня назад я поручил своим людям следить за ним. Этот ихитуань имел неосторожность вступить в стычку с моим человеком и получил ранение. Стараниями присутствующего здесь ротмистра он оказался в отдельной палате забитого под завязку медицинского учреждения, – доложил тот, кого Куропаткин назвал Николаем Александровичем.

– Что значит до последнего часа? – предчувствуя недоброе, спросил полковник Нечволдов.

– А то и значит, что, почувствовав выставленное за ним наблюдение, пригретый ротмистром шпион-лазутчик исчез! – выкладывая на стол козырного туза, расплылся в победной улыбке офицер.

Теперь Сергеев, наконец, понял, с кем имеет дело. Все его подозрения относительно Якова Пирсица подтвердились без всякого расследования. Никому, по крайней мере, до сегодняшнего дня, информация, собираемая и передаваемая им в штаб главнокомандующего, не вредила так, как метившему на должность начальника транспорта и разведки полковнику Ухач-Огоровичу. Да, этот представительный мужчина, державшийся во время моральной экзекуции, проводимой над ротмистром Сергеевым, с таким апломбом, был не кто иной, как уже ставший притчей во языцех из-за загулов с женщинами легкого поведения, вынырнувший из захолустного забытья полковник Ухач-Огорович.

Приняв к сведению, что ихитуаню в очередной раз удалось скрыться, ротмистр собирался доложить, что не далее как вчерашней ночью он не только занимался переброской агентов, но и встречал шпионов, возвращавшихся с другой стороны. Все сведения были абсолютно свежими и подтверждали добытые ранее. Он несколько раз пытался начать говорить, но старшие по званию спешили высказаться по поводу услышанного. Так продолжалось несколько минут. Наконец, генерал Куропаткин сделал знак остановиться: