Яблоко от вишенки

— Ух ты, какие люди! — радостно поднял руку в знак приветствия мой непотопляемый однокурсник.

— Жорж, это еще кто? — угрюмо зыркнул на меня бритоголовый крепыш с заплывшими глазками и толстыми пальцами, покрытыми синими наколками-перстнями.

— Так это ж ботан из моей группы! Однокурсник! Падай, Сень! — Жорик похлопал ладонью по деревянной лавке.

— Ну, раз из группы, то на, пива выпей! — радостно улыбнулся бритоголовый, сверкнув золотой фиксой.

Он налил из бидона мутно-желтого напитка, вынул пальцем утопившуюся в нем муху и поставил передо мной.

— На, горло промочи, жигулевское, свежак!

Я, слегка обалдев от искреннего гостеприимства, почувствовал подступающую к горлу тошноту.

— Не, Мих, не пьет он!

— Че, кодированный, что ль? — поморщился мужик.

— Может и кодированный, а может просто на голову больной, мне это неведомо! — засмеялся Жорик, и лучики-морщинки собрались в уголках его глаз. — Ты чего пришел-то, болезный?

— Поговорить с тобой надо!

— Опять обличительную статью написать хочешь? Или по какой другой нужде?

Я опустил глаза, эта сюрреалистическая картина казалась мне странной сценой из параллельной реальности.

— Мне работа нужна, — тихо проговорил я.

Мужики загоготали.

— Работа? — удивился Жорик. — Так мы вроде не в кадровом агентстве. Хотя… Мих, брат твой вроде продавца на лоток искал?

— Да было дело…

— Не нашел еще?

— А я почем знаю? — Миха почесал лысину. — Вроде бы нет…

— Ну вот, Сень, — гордо ухмыльнулся Жорик, — считай, работу мы тебе нашли!

Я скептически нахмурился.

— Ты морду-то не строй, — задорно подмигнул Жорик. — Работа не пыльная, как раз для вшивых интеллигентов, вроде тебя. Сема лоток с книгами держит на рынке, бизнес прибыльный, только вот он сам кроме «Репки» в жизни ничего не читал. А ты со своей диссертацией и красным дипломом филфака чудненько ему подойдешь! Согласен?

Я был согласен на все. А потом, книги — это святое. Уж точно лучше, чем китайские пуховики.

— Ну вот и славно! Мих, где братан-то твой? Жигуля его сегодня что-то во дворе не видать!

— Так за товаром в Москву укатил!

— О, так завтра с утра давай к нему и сходим! — похлопал меня по плечу Жорик. — Прям на рынок! Все и посмотришь заодно. Оценишь, так сказать, фронт работ!

Когда я пришел домой, думаете, я рассказал о своих злоключениях бабушке с дедом? Нет! Мне было мучительно стыдно. И еще жутко не хотелось их разочаровывать. Я дал себе слово рассказать обо всем завтра, когда определюсь с работой.

Наутро надо было как-то выйти из дома незамеченным: бабушка сразу бы начала расспрашивать, почему я вырядился в джинсы и свитер вместо привычного костюма и галстука, совершенно не подходящих для моего нового места работы — рыночного прилавка. Я встал пораньше, пока бабушка и дед спали, прокрался в коридор, чтобы обуть кроссовки, и услышал бабушкино сонное:

— Сень, покушать взял?

— Да, ба!

— Зонтик возьми, дождь передавали, и куртку надень…

— Хорошо-хорошо, спите!

— Приходи быстрее!

— Угу…

Утро было пасмурное и туман закрывал полупрозрачным тюлем наш сад. Я подобрал под антоновкой яблоко с желтым бочком — оно пахло свежестью и скошенной сырой травой.

Фауст, увидев меня, радостно затявкал в вольере, совсем как игривый щенок. Спешить мне, в общем-то, было некуда, поэтому я выпустил пса, который сначала полез ко мне лизаться, оставив отпечаток лапы на джинсах, а потом побежал по саду, спугнув стайку воробьев с куста шиповника. Байрон смотрел на наш утренний моцион, сидя на заборе и презрительно прищурив желто-зеленые глаза.

Как же здесь, в саду, было уютно и спокойно! Как не хотелось открывать калитку в чужой мир, полный суеты, враждебности и злобы.

Я покормил своих верных друзей — черного и рыжего, как мог отряхнул грязь и налипшие на джинсы шерстинки и, тихонько притворив калитку, шагнул в неизвестность.

Глава 14

О рыцаре в латах и о лотке с книгами

Трек: Чиж&Co «А не спеть ли мне песню…»

Дождь действительно начал накрапывать, как только я подошел к пятиэтажке цвета бриллиантовой зелени, в которой жил Жорик. Поднявшись на пятый этаж, я глянул на часы — было уже девять, Константин Георгиевич, наверное, уже проснулся.

Нажав на кнопку звонка и в очередной раз услышав чуть дребезжащий мотив «К Элизе», я замер у двери. Замок щелкнул, Жорик в растянутой майке с серым пятном на пузе и семейных трусах в крупный горох открыл дверь.

— О, Сенька…— протянул он. — А ты чего приперся-то в такую рань?

— Так ведь рынок… — удивленно протянул я.

— Какой еще рынок? — нахмурился он.

— Ну, вчера же договаривались… Сема, брат Михи с золотыми зубами, ищет продавца.

— Братиш, погоди! — Жорик потер лоб, явно собираясь с мыслями. — Ты че, серьезно, что ль, вчера? Тебя реально Нинель с кафедры выперла?

Я кивнул, чувствуя, что мои шансы найти работу тают на глазах. Как я мог вчера поверить Жорику, наивный болван? Кто вообще говорит про поиск работы за колченогим доминошным столом, облитым вонючим пивом и усыпанным сухой рыбьей чешуей?

В квартире истошно заорал младенец.

— Ну вот, Костяна разбудили! А Валька на молочную кухню ушла, малой сейчас увидит, что мамаши нет, разорется — не успокоишь!

Жорик скорчил недовольную мину.

— Пойду я, наверное, — тихо произнес я.

— Куда? Зайди, поможешь мне с мальцом!

Я потоптался на пороге, но Костик надрывался все громче, а его непутевый папаша ждал у двери. Малыша было жалко, и я вошел в крохотную темную прихожую.

— Разувайся! — строго скомандовал молодой отец, — У нас все же маленький ребенок, гигиена…

По-моему, гигиена в этой квартире отсутствовала, как понятие. Полки в прихожей были завалены грязной обувью на все сезоны, начиная от сланцев и заканчивая суконными ботинками «Прощай, молодость». В углу стояли лыжи, на концах которых были надеты шапки, перед лыжами — детские санки. С потолка свисала тусклая лампочка на длинном шнуре. Коричневые обои с зелеными веточками клочьями свисали со стен. Теснота была такая, что я, не отличавшийся богатырским телосложением, задел висевшую на вешалке свалявшуюся цигейковую шубу, и она упала прямо мне под ноги. Кое-как повесив шубу за капюшон, ведь петелька была вырвана с мясом, я протиснулся в зал. На большой кровати без простыни прямо на полосатом матрасе лежал Константин Георгиевич с покрасневшим от рева носиком-кнопкой и шершавыми диатезными пятнами на щеках.

— Руки помой, да успокой ребенка, а я ему овсянку жиденькую быстренько сварганю! — крикнул молодой отец с кухни.

Я метнулся в ванную, боясь оставлять малыша одного в комнате. А когда вернулся, Костик уже не плакал, а только горестно поджимал подбородочек и хмурил светлые бровки. Я аккуратно взял малыша на руки. Он затих и доверчиво взглянул на меня. А потом произошло чудо — Костик улыбнулся беззубой улыбкой, и маленькая ладошка потянулась к моим волосам.

Жорик вошел в комнату с бутылочкой, когда малыш уже притих, пригревшись у меня на руках.

— Ого, да ты, ботан, прям как Мадонна с младенцем. На, корми, вон он как к тебе прилип! — командовал молодой папаша. — Поднимай бутылку повыше, а то воздуха наглотается, потом срыгнет!

Младенец довольно зачмокал, прищурив мутно-голубые глазки.

— Ну, и что делать-то собираешься, отличник? — Жорик сел рядом с нами.

— Работу искать.

— Ты бы лучше пошел к Нинель, повинился. Баба она отходчивая, может, простит, — вздохнул Жорик. — Загнешься ты без своего Шекспира. Жизни-то настоящей ты и не нюхал даже среди своих учебников …

— Да ты ж сам без работы, а меня учишь! — возмутился я.

— А ты почем знаешь? — исподлобья взглянул на меня однокурсник.

— В редакции был, твой главред сказал…

— А-а, Михалыч… — протянул он. — Да я просплюсь и вернусь назад в газету, она же без меня через неделю заглохнет!

— Вернешься? — удивился я.

— Конечно! Думаешь, Михалыч в первый раз меня гонит? Как бы не так! Стабильно раз в полгода увольняет, потом назад трудоустраивает. Кто ему статьи-то писать будет? — развел он руками.

— А что у вас произошло-то? — в душе я завидовал Жорику, который, в отличие от меня, не парится из-за увольнения. Да и сотрудник он, похоже, гораздо более ценный, чем я.

— Да помнишь твою статью про дом престарелых? Я там поглубже копнул, на мэра компромат собрал. Такая бомба получилась! Главред прочитал — аж прослезился! Правда, потом зассал, решил для подстраховки меня уволить — мол, виновные наказаны… Но ничего, думаю, завтра-послезавтра ко мне прикатит, еще в ногах валяться будет, умоляя вернуться. Ты знаешь, братан, — Жорик заговорщицки подмигнул, — как я, статью никто не напишет. Газету из-за меня только и покупают.

Да, самооценка Жорика была выше Эйфелевой башни.

— Твой главред сказал мне, что сам писать будет, — произнес я.

— Михалыч-то? — Жорик зычно загоготал. —Да он в жизни ничего кроме приказа на мое увольнение не писал! Его ведь теща в газету-то устроила! Он трудовиком в школе работал за копейки. А она — портниха знатная. Нашему заму по культуре брюки отшивает. Только ее штаны на его толстую жопу-то и налезают… Вот она этого зама и попросила зятька на теплое местечко пристроить. А журналист из него — как из говна пуля…

Я окончательно впал в ступор. Моя жизнь была невыносимо обыденной и скучной по сравнению с американскими горками Жорика и сюрреализмом ситуации с главредом.

—Ну что? — похлопал меня по плечу однокурсник. — Пойдешь к Нинель на поклон или все-таки решил вылезать из пеленок во взрослую жизнь?

— Решил… — тяжело вздохнул я.

— Ну, — развел он руками, — давай тогда, как Костяна докормишь, одевай его — вон его одежки и памперсы. С памперсами, кстати, поаккуратнее, дорогущие, заразы! А он, наследный принц из хрущевки, спать без них не может. Ревет белугой, в пеленках ему неудобно, видите ли! — Жорик погладил сынишку по войлочной головке.

А потом решительно встал с дивана.

— Готовьтесь, мужики! —строго прикрикнул он. — А я пока в душ — в божеский вид себя приведу. И на рынок рванем — жизнь твою, ботан, налаживать!

Малыш успокоился у меня на руках, но упорно таращил сонные глазки, рассматривая все вокруг. Ни игрушек, ни пустышки у него не было, поэтому я вложил в его пухлую ручку пластиковую коробочку с мятным тик-таком — купил специально для свиданий с Марусей. Звук твердых драже зачаровал мальца, и он спокойно позволил мне сменить памперсы и переодеть грязноватую распашонку с наполовину оторванной аппликацией-грибочком.

Когда благоухающий пеной для бритья молодой отец соизволил вернуться в комнату, мы с Костиком уже стали друзьями.

—О, ботан, ловко ты! К отцовству, я смотрю, готов! — загоготал Жорик. — Давай комбинезон ему напяливай и погнали.

— Мы с ребенком пойдем на рынок? — изумился я.

— Ну, да, а че такого? Пусть привыкает — по нынешней жизни с малолетства надо характер закалять! Сейчас коляску у Гальки-соседки одолжу и поедем.

— А мама мальчика против не будет? — поразился я.

— Да не, у нас с ней договор: когда я трезвый — я мальцом занимаюсь, а она отдыхает, — Жорик выдержал театральную паузу и подмигнул. —Только это редко бывает!

Мы с малышом ждали наш экипаж у подъезда, как велел Жорик. Я жадно вдыхал теплый молочный запах, прижимаясь носом к светлой челочке. Никогда не думал, что дети — это такое счастье…

Папаша спустился только тогда, когда у меня от увесистого комочка уже почти отсохли руки.

— Клади давай, — кивнул он на коляску.

Я уложил малыша, который недовольно засопел, ведь обзор из коляски был куда хуже, чем у меня на руках. А потом и вовсе, уголки рта опустились, светлые бровки насупились, и Костик сначала заныл на одной ноте, а потом разрыдался во всю мощь своих легких.

— Почему он так плачет? — спросил я у Жорика.

— Да спать, наверное, хочет! Или животик крутит — у него часто такое бывает: колики. Да, ладно, сейчас успокоится.

Но Костик продолжил кричать, время от времени срываясь на ультразвук. Я взял его на руки. Крики прекратились.

— Не балуй мне мужика, нечего к рукам приучать! — проворчал Жорик.

Костик покосился на отца и вновь приготовился заорать. А мне на ум вдруг пришли стихи — те единственные, что подходили моему крохотному дружочку с диатезными щечками и светлыми завитушками на лбу:

Я - рыцарь в латах и с мечом,

Мне враг ужасный нипочем;

Я знаю, что такое честь.

Моих побед не перечесть…

Костик застыл, затем уморительно сморщил носик и склонил голову в сторону — наверное, чтобы лучше слышать.

Я шел по улице, читая дальше:

Конечно, я не так силен,

Но я добрее, чем дракон.

Малыш затих, а потом и вовсе задремал, слюнявя мою куртку. Я аккуратно положил его в коляску. Он завозился, нахмурился. Пришлось читать еще.

— Да, ботан, всегда знал, что ты чудной. Но что ты английской классикой можешь Костяна убаюкать… Великая сила искусства! — засмеялся Жорик.

—Тихо ты, разбудишь! — зашипел я.

— Слышь, ботан, может, нянькой ко мне пойдешь? Костян вырастет, будет на пяти языках балакать и Шекспира в подлиннике… Хотя, кому это сейчас нужно? Лучше на карате его запишу! И в тир!

Мы подошли к воротам рынка. Было шумно, но мой маленький дружочек, любитель Милна, крепко спал.

— Ты чего в коляску-то вцепился? — хохотнул однокурсник. — Хотя, правильно! Пожалуй, скажем Семе, что ты отец-одиночка, а пацану жрать нечего…

— Жор, ты не в себе? — громко возмутился я, толкнув его в плечо.

— Да ладно-ладно, шучу, — поднял он руки, будто капитулируя. — А хочешь, с бабой тебя познакомлю? Здесь есть одна — на первой линии лифчиками торгует. Ох и горячая, она тебя сразу тройню родит! Постарше тебя, конечно, лет на … — Жорик задумался, — на двадцать… Или двадцать пять. Но при деньгах и при фигуре! Я как-то жил у ней, как сыр в масле катался!

— А чего ж ушел?

— Так у меня семья и ребенок… Это святое!

Мы шли мимо лотков с дерматиновой обувью — «Смотри, дорогой, натуральная кожа, бери, сносу нет».

Мимо носочно-чулочной палатки — «Носки чистый хлопок, большая упаковка со скидкой».

Потом мимо купальников — «Финальная распродажа, меряйте, женщины, проходите за шторку».

Мимо картонки, где, неловко хватаясь за плечо продавщицы, девушка мерила джинсы на ледяном ветру.

И наконец, мимо видеокассет, подписанных сбоку корявым почерком «Парк Юрского периода», «Крепкий орешек (все части)», «Маска», «Король Лев». Этот лоток был самым шумным. В колонках надрывался «Лесоповал» со своим «Белым лебедем на пруду».

— Семин лоток в крытом рынке, товар-то деликатный, для ценителей. Нам туда! — указал Жорик на вывеску.

Мы подошли ко входу, и Жорик придержал нам с Костиком дверь. Справа на прилавках было разложено мясо. Здоровяк в заляпанном фартуке с огромным топором рубил свиную тушу. Напротив гости из Азии продавали курагу и изюм. А слева аккуратные девушки в белых фартуках и накрахмаленных платочках торговали сметаной и творогом.

— А вот и Сема, поворачивай сюда!

Сема оказался мужиком средних лет, одетым в серую ветровку, треники с растянутыми коленями и шлепанцы поверх серых носков. Потная лысина блестела, как бильярдный шар, а мощные кожаные валики на затылке напоминали пачку сосисок, забытых на солнце. Щеки, тяжелые и румяные, как спелые помидоры, скрывали щелочки глаз. Солидный живот выступал вперед, будто живя своей отдельной жизнью. Пальцы, короткие и толстые, как сардельки, проводили неизвестный мне ритуал, зачем-то обмахивая товар денежной купюрой.

Я вопросительно посмотрел на Жорика.

— Это он деньги так привлекает! — прошептал тот.

Тем временем бегемотообразный Сема увидел Жорика.

— О, явился, — визгливым бабьим голосом пропел мой будущий работодатель, — долг, никак отдать хочешь?

— Какой долг? — промямлил Жорик.

— Знамо какой, двести тыщ гони, родимый. Али память у тебя, у суки, отшибло? — ехидно улыбался Сема.

— Сем, погоди, не про долг сейчас. — прервал его Жорик. — Глянь какого пацана тебе привел! У тебя работать хочет, ты ж продавца на лоток-то искал?

— Этот, что ль? — мужик скептически оглядел меня. — Да его соплей перешибешь!

— Да ты че, Сем! — возмутился однокурсник. — Он деревенский, жилистый! Просто пожрать не на что купить было, в институте преподавал…

–— Совсем, что ль, малохольный, на государство-то в наше время работать? — подозрительно поджал синеватые губы мужик. — Сейчас такие возможности…

— Он филолог, на пяти языках говорит, диссертацию пишет, всю университетскую библиотеку тебе наизусть расскажет! – продолжал расхваливать меня Жорик точно так же, как мужик пару минут назад свою убогую обувь из дермантина.

— Че, и Дашкову с Марининой читал? И «Бешеного»?

— Конечно! А ты как думал! — подмигнул Жорик.

— Слышь, мелочь! А коробки с книгами таскать пупок не надорвется? — он указал толстой рукой с печаткой, намертво врезавшейся в кожу, на толстые тома «Я познаю мир».

— Не-е, я смогу! — закивал я.

Тут Костик, которого перестало укачивать мерное движение коляски, недовольно захныкал. Я забрал выпавший из ручки младенца тик-так и потряс им прямо перед недовольным личиком. Младенец удивленно прищурился. Тогда я вновь начал читать про рыцаря, и Костик довольно улыбнулся и закрыл глазки.

— Не, Сем, ну ты смотри, и с детьми управляется, и стихи читает, и тик-так купил, чтобы твоих покупателей несвежим дыханием не отпугнуть! Где ты еще такого найдешь? — Жорик сиял, как начищенный самовар.

— А считать-то умеешь, филолог? — вновь подозрительно нахмурился Сема, поиграв вторым подбородком.

— А то! — ответил вместо меня однокурсник. — Он на олимпиаде по математике победил в девятом классе! На городской, между прочим!

Я, честно говоря, такого факта о своей биографии не знал. Да и Жорик появился в моей жизни только на первом курсе…

— А чего он молчит-то? — продолжал допрос Сема.

— Так молчание — золото! Вот про книги он тебе целую лекцию прочтет, а по жизни — молчун, — уверенно нес ахинею Жорик.

Сема задумался, на лице его отражалась внутренняя борьба. Наконец он вынес вердикт:

— Ладно, морда у тебя смазливая, бабы таких любят. А они — самый наш контингент, кому еще книжки-то нужны? С детьми ты вроде тоже поладишь, недалеко от них ушел… Завтра суббота, самый денежный день, чтоб к семи как штык здесь был. Вместе торговать будем. Все тебе покажу и в деле посмотрю. Справишься — деньгами не обижу!

Жорик победно хлопнул в ладоши, отчего Костик в коляске вздрогнул, но не проснулся.

— Ну, с почином тебя, ботан! Теперь настоящая диссертация начнется — про жизнь.

Мы вышли на свежий воздух из царства разрубленных туш и матерного говора.

— Ну, все, братишка! Пока! Костяна домой к Вальке вези, а у меня дела, — Жорик указал рукой за угол.

— Какие еще дела? А ребенок? — возмутился я.

— Да ты с ним носишься, как наседка, не пропадет... А я, раз уж здесь оказался, к Томке в первую линию заверну. Баба она огонь, без мужика такой тяжко. Потискаю ее, да приголублю — мож, Костяну на памперсы подкинет. Она нежадная.

— А что я жене твоей скажу?

— Скажешь, долг пошел отрабатывать! — захохотал Жорик.

Костик так же мирно спал, когда я вернул его сонной мамаше в бигудях и застиранном халате.

— Мой-то кобель благоверный где? — резко спросила она.

— Сказал, долг должен отработать.

— Тогда или пьет, или по бабам пошел, Казанова недоделанный! Думала, рожу — остепенится, да куда там! Горбатого могила исправит!

Она хлопнула дверью, а я пошел домой, чувствуя, что за сегодняшний день прожил целую жизнь. Новую — диковинную и абсурдную, будто в Зазеркалье у Кэрролла.

Ну, ладно. Главное, работа у меня теперь есть. Или все-таки нет? Завтрашний день покажет… Теперь осталась еще одна проблема — как рассказать все бабушке и дедушке.

Я осторожно повернул ручку калитки, от волнения сердце билось где-то в горле…

Бабушка в теплой куртке и резиновых сапогах подгребала опавшие листья. Грязновато-оранжевая куча под ее ногами непослушно разлеталась от резких порывов ветра. Дед развел цемент в огромном заскорузлом корыте и замазывал трещины на дорожке у дома.

— О, Сеня, давай раздевайся, сейчас обедать будем, — крикнула мне бабушка.

— Дед, давай помогу! — предложил я.

— Да не-е, я уж почти все. Надо было цемент использовать, а то скоро зима, намокнет и закаменеет.

Они будто бы и не удивились, что я сегодня не в костюме и галстуке. Это слегка напрягало.

За столом дед достал бутылку водки.

— Ну, что? Выпьем за новую жизнь?

— За что? — переспросил я.

— Сеньк, бабка трудовую в твоей сумке увидела. Ну и не удержалась, глянула…

— Баб… — хотел было возмутиться я.

— Сень, ну, я в твоей комнате убиралась, а там сумка, чем-то набитая. Вот я и решила ее разобрать. А там книги твои, кружка с работы, папки какие-то… И трудовая…

— Сень, что случилось-то?

— Уволили, дед… — опустил я голову.

— Из-за статьи? Или из-за собачьего приюта, куда девиц своих таскал?

У меня окончательно отвисла челюсть, и я замер в позе памятника когнитивному диссонансу.

— Вы все знаете?

— А то, — хитро прищурился дед. — Мне Людка, соседка, каждый день про тебя байки рассказывает. Половину — выдумает, половину — по городу соберет. Но хвалит тебя, дурака идейного.

Дед достал из шкафа рюмки и налил по половинке.

— Ну, давай! Хай живе — дай Бог, не последний! За Сенькину новую работу!

Водка пошла не в то горло, и дед заботливо двинул мозолистой рукой мне меж лопаток.

— На, компотиком запей! — засуетилась бабуля.

Я кашлял так, что из глаз текли слезы, а дед смотрел на меня и хихикал.

— Ну и когда про рынок-то хотел нам с бабкой рассказать?

— Дед, вас с бабушкой бы в МИ-6, к Джеймсу Бонду! Вы бы там дали жару!

— Не, мы уж тут, на печи… Подальше от начальства, поближе к кухне!

— А про рынок-то что знаете?

— Все, конечно! — весело подмигнул мне дед. – В деталях и с подробностями! Людка на рынок ходила, тебя там видела. Людей расспросила, в чем дело разузнала — и сразу к нам с новостями.

Людмила, наша соседка, всегда знала все.

Если она увидела меня на рынке, значит, все соседи были уже в курсе перемен в моей жизни, причем подробности наверняка были самые невероятные.

Я осмелел и спросил:

— И что вы думаете?

Дед взъерошил рукой жесткие седые волосы.

— Жизнь твоя, Сень. И дороги в ней не всегда прямые. А работа … Не место красит человека, а человек — место. Пробуй, время сейчас такое — профессора дворы метут, а зеки на мерседесах ездят. Все с ног на голову!

Так, за рюмкой водки под золотистую жареную картошку, я получил благословение от бабушки с дедушкой и пожелание удачи на новом поприще.

Глава 15

О советах, сомнениях и том, что обложка решает всё

Трек: Звери «Районы-кварталы»

Старый будильник дребезжал, подпрыгивая на пожелтевшей от времени кружевной салфетке, прикрывающей пятно от дедушкиного паяльника на прикроватной тумбочке. Было темно, только далекий фонарь красил яблоню у забора в оранжево-желтый. По окну стекали извилистые дорожки дождя, в стекло скреблись ветки сирени с пожелтевшими листьями. Ветер завывал в трубе. Видно, даже погода была скептически настроена к резкому повороту в моей судьбе.

Но отступать я был не намерен. Наскоро попив чая с бутербродом, я накинул куртку. Байрон сначала лениво наблюдал за мной одним глазом, но сладкий сон сморил его, и он свернулся калачиком, прикрыв лапой розовый нос. Фауст, ночевавший летом в будке, на осень переехал в сени. Я вышел к нему с поводком, предлагая прогуляться, но он недовольно посмотрел на меня, всем видом намекая, что сомневается в моем здравомыслии. В результате мы с псом выскочили за калитку буквально на пару минут: он быстро отлучился по своим собачьим делам, а потом побежал назад, и я следом. Пес поел и лег на свой уютный матрасик, набитый свежим сеном.

А я подошел к мирно спящим в теплой постели бабушке и деду, попрощался с ними. Дед сонно буркнул «удачи», бабушка перекрестила, и я отправился на рынок. Старый зонт с заржавевшими спицами был абсолютно бесполезен на ветру, и, чтобы окончательно не промокнуть, я решил пойти на остановку. К пешим прогулкам погода не располагала.

Было еще темно, тротуар влажно отражал ядовито-оранжевые огни фонарей. На центральной дороге я увидел Марусин джип с густо тонированными стеклами. Он несся в привычной резкой манере, распугивая несчастных бабулек с тяжеленными клетчатыми баулами, которым не спалось в это субботнее утро. Я махнул рукой, но огромная машина не притормозила. Лишь обдала меня с ног до головы грязными брызгами из лужи, радужно переливающейся разноцветными разводами бензина. Странно! Маруся уже два дня не приезжала ко мне. Может, обиделась? Или что-то случилось? Или это был не ее джип, просто я перепутал спросонья? Номер-то в утреннем туманном сумраке я не разглядел. Да и что ей делать на улице в такую рань?