Яблоко от вишенки

Она подняла камешек и бросила в реку, наблюдая за кругами, расходящимися по водной глади.

Вздохнула и сокрушенно покачала головой:

— У отца бульдожья хватка, он выгоду чует, как свинья трюфель. А там не место, а рай на земле. Парк, речка, чистый воздух, вроде и в черте города, а вроде и в стороне от суеты. Город у нас красивый, с историей, с Кремлем, с чудесной природой… Да и от Москвы недалеко! А вот единственная гостиница в центре — чисто совок с туалетом на этаже, тараканами и хамоватыми горничными. Так что отцовские планы — золотая жила!

Она опустила голову и чуть слышно добавила:

— Если все же осуществятся…

Я не придал значения ее странным словам. Лишь грустно добавил:

— Марусь, кажется, все совсем печально. Я ведь ввязался в борьбу, не зная всех подробностей, а сейчас …

— Сдрейфил? — хитро и без осуждения улыбнулась она.

— Нет, просто очень боюсь, что наш с тобой лай будет просто современной версией «Слона и Моськи».

— Ну, успеха-то мы точно не добьемся, – Маруся пожала плечами. — Богадельню по-любому снесут, а через год мэр будет перерезать красную ленточку и встречать первых высокопоставленных гостей. Может и отец тоже…рядом стоять будет.

— И что же делать? — ее логику я не понимал.

— Делать? — рассеянно спросила она. — Все равно бороться, иначе перестанешь считать себя человеком, рыцарь. А самоуважение не купишь ни за какие деньги. Да и старикам, может, выторгуем условия получше! И Зою с Котенькой куда-нибудь пристроим. Так что точи шпагу, полируй доспехи — мы еще повоюем!

— Марусь, но почему все так? — вздохнул я.

— Потому что сказки, где добро побеждает зло, пылятся никому не нужные на полке в городской библиотеке. А жизнь…— она замолчала, подбирая слова, — это казино, где бесполезно взывать к совести дилера. Этим миром правят холодный расчет и толстый кошелек. А доброта — лишь красивая фишка, которую первой смахивают со стола.

Маруся резко встала:

— Поехали, рыцарь, собаку домой отвезем. А тебя я забираю себе — будем всю ночь строить грандиозные, но безнадежные планы борьбы со вселенским злом. А в перерывах — заниматься любовью.

На Марусином монстре мы долетели до дома за считанные минуты. Мой благородный лохматый друг смирно сидел на переднем сиденье и смотрел на дорогу. Я устроился сзади и думал, как лучше сказать бабушке и деду, что впервые останусь на ночь не дома. Мы остановились у калитки:

— Ну, шуруйте, ребят, я в машине вас подожду. А то я вашего ехидного дедушку и вредного рыжика, честно говоря, побаиваюсь!

Мы вышли. Я отвел Фауста в вольер, где заботливая бабуля уже поставила миску щей и вошел в дом.

— Ну, что, Сень, валерьянки хряпнешь? Или лучше сразу водочки? — с порога спросил дед.

— Дедуль, ты чего?

— Как чего? Из собственного опыта! — наигранно жалостливо затянул он. — Я когда у бабки твоей в первый раз остался, всю ночь заснуть в чужом месте не мог. Под утро только закемарил, а бабушку твою на ласки потянуло. Она меня в щеку поцеловала, а я спросонья думал, собака моя меня лижет. Я ей возьми, да и брякни: «Жужа, отвали!» Ох, досталось мне тогда! А выпил бы и спал, как убитый без всяких казусов!

— Дед, а ты как узнал, что я к Марусе ночевать собрался? — обалдел я от его проницательности.

— Живу давно, вот и знаю! — Дед выдержал многозначительную паузу. — Да еще из-за угла выглянул, когда танк зазнобы твоей рев поднял!

На кухню вошла бабуля:

— Хорошо, Сень, что завтра суббота, если не выспишься, хоть на работу не надо. Ты пойди носочки новые надень. Белье-то постельное чистое, может, с собой дать?

– Бабуль, ну, ты чего? — насупился я.

– Да уж, не в палатке, чай, ночевать будет! Какое постельное? – вмешался дед. – Ты, Сеньк, лучше скажи: ты в обращении с дамами как, толк знаешь? Или провести тебе краткий курс молодого бойца?

— Дед! — я почувствовал, что лицо заливает краской.

Но деда было уже не остановить:

— И еще: если у нее там кран течет, или розетка искрит, ты сделай вид, что знаешь, что делать. Фамилию-то не позорь! А к следующему разу я тебя проинструктирую.

— Ну не до такой же степени я бестолковый! — возмутился я.

Так под шуточки и прибауточки я собрался, попрощался и вышел. Щеки горели, уши были ярко-красного цвета, но зато бабушка перекрестила на дорожку… Настоящий рыцарь перед крестовым походом!

Я плюхнулся на скользкое сиденье джипа.

— Ну что, на подвиги благословили? — насмешливо произнесла Маруся.

— Ну хоть ты-то…

— Поняла-поняла! Молчу! — и рассмеялась.

Я нажал кнопку магнитофона, чтобы заглушить ее смех.

Мы неслись по ночному городу под декадентский рок «Агаты Кристи». В зеркалах заднего вида затухали огни спящих кварталов, а фары пронзали мглу, выхватывая из темноты обрывки реальности. Манерный вокал Самойлова и депрессивный текст «Как на войне» потом долго ассоциировался у меня с той странной и волшебной ночью.

Мы остановились у одного из недавно построенных в пригороде домов, которые потом стали красиво называть таунхаусами. Массивные въездные ворота открылись, и я вновь оказался в чужом мире — уникальном заповеднике, где западная мечта о субурбии столкнулась с суровой российской действительностью эпохи первоначального накопления капитала.

— Это мой отец строил! — кивнула на ряды одинаковых домов Маруся. — Кого здесь только не встретишь: и вчерашние бандиты, и сегодняшние депутаты, и завтрашние миллионеры. И даже я, безработная девушка на содержании богатого папаши.

Мы вошли, и Маруся сразу потянула меня в гостиную с огромным телевизором на стене и электрическим камином. Здесь было меньше золота, роскоши и пафоса, чем в доме ее отца. Однако размеры поражали. А еще поражал беспорядок: все вокруг было завалено недорисованными картинами, масляными красками в тюбиках, карандашами, фломастерами, книгами, глянцевыми журналами, тетрадями и видеокассетами. На кофейном столике лежала футболка с незаконченным абстрактным узором, а перед камином на ковре уютно устроилась пара подушек в виде толстых котиков.

Маруся щелкнула кнопкой на пульте — комната погрузилась в мягкий фиолетовый свет. Из колонок поплыли надрывные звуки «Сигарет с ментолом». А Маруся уже стягивала с меня футболку. Я вновь чувствовал какую-то неправильность происходящего, но кто я такой, чтобы отказывать женщине?

Мы валялись на пушистом ковре перед камином. Курили одну на двоих сигарету с вишневым дымом. Потом я в первый раз в жизни попробовал странный зеленый напиток с романтичным названием «абсент», похожий на зелье средневекового алхимика. На запах — чистая аптека: полынь и анис. На вкус — колючий холодок и травяная горечь.

Так мы и уснули на ковре, накрывшись полосатым пледом, почему-то пахнущим шерсткой моего Фауста.

А утром меня разбудил запах кофе. И гулкая тишина. Я пошел на странно пустую и чистую кухню, диссонирующую с уютным хаосом в гостиной. Принцесса была удивительно веселой и энергичной.

— Садись, — кивнула она на высокий барный стул. — Я же сказала, что единственное, что умею готовить — это кофе. Пробуй!

Маруся протянула мне крохотную чашку. Кофе был похож на саму хозяйку дома: горячий и дерзкий, с обманчиво мягкой кремовой пенкой снаружи и непроглядно-черной, обжигающей сутью внутри.

Я наслаждался бархатным вкусом, разгоняющим абсентный туман в моей голове. А Маруся уже строила планы:

— Мы организуем сбор подписей в защиту дома престарелых. Потом устроим митинг или пикет прямо на месте строительства. Еще нужно сходить на прием к моему соседу — он, между прочим, депутат, должен прислушаться к мнению избирателей! Ну и в администрацию заглянем!

— Марусь, – наконец-то я решился задать волнующий меня вопрос, — а как же твой отец? Как он к этому всему отнесется?

— Сень, у нас с ним очень странные отношения.

Маруся села напротив меня. На минуту задумалась, а потом сказала:

— Поверь, наша возня для него — как слону дробина. А его девиз по отношению ко мне «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось».

— Почему странные отношения? Расскажи!

— Уверен, что тебе это нужно? — грустно улыбнулась она.

Я кивнул, и она тяжело вздохнула. На пару минут затихла, а потом начала свой рассказ:

— Мой отец — человек с мутным прошлым и туманным будущим. Опасный и жесткий. По закону я ему — абсолютно никто. Мать была… скажем так, женщиной легких нравов. У отца уже была семья, двое сыновей, когда он ее встретил. Мать меня и рожать-то не хотела, но быстро смекнула, что на ребенке можно неплохо заработать. Маруся встала, налила еще кофе. Поднесла к носу, вдохнула, жмурясь и наслаждаясь ароматом. А потом чуть севшим голосом продолжила:

— Отец со мной не виделся, но деньги отсыпал щедро. Мать не работала, жила в свое удовольствие. Только вот деньги ее совсем испортили: пьянки, чужие мужики в доме, постоянные крики, драки… А у меня не было ни нормальной еды, ни родительской любви, только этот бесконечный притон…

Она глотнула кофе и встала. Подошла к окну, приподняла жалюзи. Видно, рассказ давался ей нелегко.

—Однажды отец узнал, как я живу: вломился в квартиру, разогнал собутыльников, сломал кому-то нос. Матери пригрозил психушкой и перекрыл кран с деньгами. Помогло, но ненадолго. Мать меня возненавидела, обвиняла во всех бедах. В четырнадцать у меня начались проблемы со здоровьем, и когда отец приехал снова, все было совсем плохо.

Забрать меня к себе он не мог — жена и сыновья встали на дыбы. Он купил мне квартиру, нанял няню. Ни в чем не отказывал, но мне-то нужны были не шмотки и квартира. Любви и заботы он дать не умел, а ждать этого от чужих людей …тошно. Так и живем: он меня жалеет, считает неудачным проектом. Будто я не человек, а стройка, которую не закончили. Да так и бросили… нерентабельно. Подарил машину, квартиру и таунхаус этот — говорит, на будущее. А есть ли оно у меня, это будущее, его не колышет. Видимся мы редко: тяжело ему на меня смотреть, совесть грызет.

— Но ведь в прошлый раз ты у него была дома? — потрясенно спросил я.

— Да, они с женой тогда во Францию укатили. А меня оставили за домом присматривать, да за псами — все-таки не совсем чужая. Хотя жена его… — она лишь махнула рукой.

— А твоя мать?

— Не виделись мы с ней больше, не знаю, жива или нет. И знать не хочу.

— А ты? Как же ты жила все это время? — голос предательски дрогнул.

— Знаешь, Сень, я всегда любила картины. С раннего детства. Вот однажды уговорила мать купить пазл с «Мишками в сосновом бору», как на конфетной обертке. Собрала, неделю мучилась. А потом во время очередного мамашиного загула кто-то смахнул картину на пол. Я ползала на коленках, собирала детали. Потом снова складывала. Но одна деталька потерялась. Та, на которой лапка медведя, забравшегося на дерево. Без этой детали картина не получилась, дырка все портила. И мать пазл на помойку отнесла. А потом деталька нашлась, я ее, всю затертую, до сих пор храню.

Маруся замолчала и прикурила коричневую сигарету. А потом тихо произнесла:

— Сень, я та самая потерянная деталька. Никому не нужная. Лишняя. Всегда свободная и везде чужая. Если я тоже потеряюсь, всем только лучше будет. Спокойнее…

— Но ведь без этого кусочка…

— Нет, Сень, не говори ничего. Этому кусочку давно уж место на помойке.

Я вновь не знал, что сказать. А Маруся заледенела. Только «пока» я от нее и услышал в то утро.

Глава 13

О калитке в неизвестность

Трек: Кино «Пачка сигарет»

С понедельника энергичный сентябрьский водоворот закружил меня: торжественное начало учебного года, собрания, знакомство с первокурсниками. А следом — сборы в колхоз. Шумные, пахнущие бензином грузовики, крытые брезентом. Бесконечные грядки с морковкой и свеклой. Неподъемные пыльные мешки. И тут же — развеселые песни, первые романы с поцелуями на потрескавшихся губах. И бутылка дешевого портвейна, которую студенты передают по кругу. Атмосфера безудержной молодости, бесшабашности и юного задора.

Вечером мы возвращались в город уставшие, грязные, с обветренными лицами и заскорузлыми ладонями. Я не понимал, почему мне так нравилось это беспечное время, и еще не знал, что оно очень скоро закончится.

Каждую свободную минуту я проводил с Марусей. Моя амазонка развернула полноценную военную операцию против строительства гостиницы. Мы собирали подписи, расклеивали листовки, исписанные Марусиным причудливым скачущим почерком. А когда мне удавалось освободиться пораньше — обивали пороги администрации. Маруся фонтанировала идеями, громко смеялась, запрокинув голову, и говорила не умолкая. Как волк с корзиной на экране «Электроники», она без устали ловила задачи, будто в нее только что вставили свежую батарейку. Именно тогда я впервые заметил нечто пугающее в моем чуде. Она казалась Икаром, летящим слишком близко к солнцу на самодельных крыльях. Ослепленным восторгом и не знающим, что воск уже плавится. Странная обреченность чудилась мне в наших лихорадочных свиданиях, торопливых поцелуях и моих спонтанных ночевках в ее захламленной гостиной. Будто перед грозой воздух загустел, и духота становилась невыносимой.

Первый раскат грома настиг там, где я меньше всего ждал, — дома.

Вечером после ужина дед строго глянул на меня поверх очков:

— А ну-ка сядь, уважаемый! Разговор есть!

—Дед? — выдавил я, чувствуя, что сейчас мне вставят пистон по самое не балуйся. Как будто мне снова десять, и я разбил окно в школьной столовой.

— Ты мне здесь не мямли! На Маруське жениться-то собираешься?

—Ж-жениться?!

— У нас, дорогой внучок, в семье Сафроновых так: либо под венец, либо не морочь девке голову, — строго нахмурил дед густые брови. — И плевать, сколько у ее папаши заводов!

Я так резко встал из-за стола, что табуретка с грохотом шлепнулась.

— Дед, вот именно – заводы! А что я могу ей предложить?

— А когда в койку к ней прыгал, об этом думал? —ехидным голосом пропел он.

— Дед, откуда ты…

— Я, Сеньк, может и старый, но пока не в маразме. Когда ночуешь у ней, поди не стихи до рассвета декламируешь! Помни: кто без благословения и без честного имени в постель ложится — тот на пепелище проснется.

— На каком пепелище? — опешил я.

— На пепелище собственной совести! — ударил кулаком по столу дед и бабушка, которая не вмешивалась в наш разговор, вздрогнула. — Или приживалкой при ней будешь? Альфонсом заделался?

— Дед, ну ты вообще!

— Не вообще, а по делу! — дед чуть смягчил тон. — Мое слово последнее: либо женись, либо от себя отпусти. Собака ты на сене, Сенька, причем на чужом!

Я задумался. Строго говоря, инициатива в наших отношениях часто исходила не от меня, но дед был прав: ситуация выглядела двусмысленно, и как-то …не по-мужски.

Я не спал всю ночь. Как сделать Марусе предложение? У меня денег не было не то что на свадьбу, даже на самое простенькое колечко. Что делать? Можно найти подработку, взять еще репетиторство…

А куда привести молодую жену? К бабушке с дедушкой? Даже представить неловко… Жить у нее? Спать на кровати, купленной ее отцом? Жуть! Снимать квартиру? Что я позволю себе на свою ставку ассистента? Привести Марусю из таунхауса в убитую однушку на окраине — это же театр абсурда!

Заснул я только под утро, так ничего и не придумав, но твердо решив: поговорю с моей принцессой и хотя бы обозначу честные намерения.

А утром грянул следующий разряд грома. Месяц в колхозе закончился, и я пришел в институт на семинары. После первой пары меня вызвали к Нинель Аркадьевне.

Я вошел в кабинет и увидел завкафедрой со злобно поджатыми губами и декана, презрительно смотревшего на меня. Прямо по Гегелю: история повторялась дважды — и на этот раз, видимо, в виде фарса.

— Арсений Сергеевич, — начала было Нинель Аркадьевна, но ее обычно звонкий голос сорвался, и она закашлялась, издавая странные звуки, похожие на карканье вороны.

— Давайте я начну! — вмешался декан. — Вам, наверное, сложно говорить после такого разочарования в бывшем ученике. Тем более, что этот случай явно выходит за границы человеческой морали.

— Даже так? — осмелился спросить я. — И чем же я умудрился так оскорбить руководство нашего славного факультета?

— Вы еще спрашиваете?! — прошипела завкафедрой. Лицо у нее покрылось некрасивыми красными пятнами, и я невольно испугался за ее здоровье: не скакнуло ли давление.

— Нинель Аркадьевна, тратить эмоции на того, кто сознательно закрыл глаза на вечные человеческие ценности, — это слишком! — декан протянул мне чистый лист. — Я думаю, вам, Арсений Сергеевич, лучше просто и без скандалов написать заявление «по собственному» и покинуть наш коллектив.

— Что? Но почему? — я ожидал очередного строгого внушения, серьезного разговора, но увольнение… Это была катастрофа!

— Какая наглость! — снова начала Нинель. — Вы развернули целую политическую кампанию против администрации города, несмотря на то, что работаете в бюджетной сфере. Совсем забыли, кто платит вам зарплату!

— Значит, вот в чем дело? — протянул я.

— И не только в этом! Вера Сергеевна, — крикнула Нинель секретарше, — позовите нам Малышева!

— Кого? — искренне удивился я.

— Сейчас увидите, Арсений Сергеевич!

Похоже, этот Малышев ждал за дверью, потому что вошел буквально через пару минут.

— Алексей, — декан обратился к знакомому мне бальнику, брату быдловатого Гошана из приюта, — повторите нам те аморальные факты, о которых вы сообщили в своей докладной.

— Да, че говорить-то… Яйца он к моей Лариске подкатывает!

— Алексей! — взвизгнула оскорбленная выбором лексики, режущей нежные филологические уши, Нинель.

— А че сразу я? Это вы на него орите! — Лехины глазки суетливо забегали. — Он же с собственными студентками спит! Во, хорошо устроился! А эти дуры от него млеют и нормальных пацанов бросают!

— Это вы себя сейчас назвали нормальным, Алексей? — возмутился я.

— Идите, Малышев! – строго отчеканил декан, презрительно зыркнув на нас обоих. — А вы, Арсений Сергеевич, пишите заявление, пока ваши подвиги не стали достоянием общественности. Надо было бы, возможно, поступить с вами более сурово, но это косвенно ударит по репутации нашей альма-матер. А она — священна! — пафосно закончил он.

В кабинете стало так тихо, что я слышал тиканье часов на стене. Похоже, они отстукивали последние секунды моего пребывания здесь.

И я с абсолютной уверенностью осознал, что говорить сейчас что-то, — значит, просто сотрясать воздух. Терять последние крохи самоуважения.

Бороться бесполезно. Все уже давно решили за меня. Моя работа, которую я действительно успел полюбить всем сердцем, несмотря на маленький стаж, превратилась из священного места, хранящего книги и мысли гениев, в трясину. В топь, где вязнут любые оправдания, лишь глубже погружая в тошнотворное чувство коллективного осуждения за то, в чем ты не виноват.

Я написал заявление и положил перед Нинель.

— Отрабатывать две недели не надо! Забирайте в отделе кадров трудовую книжку и прощайте! — махнул рукой декан.

А завкафедрой просто промолчала, внимательно разглядывая свежий маникюр на своих холеных руках.

Вот и все! Я собрал в пакет свои нехитрые пожитки, запер дверь кабинета, ставшего за время работы родным, и поплелся домой.

Что я скажу своим старикам? И как? У них ведь возраст — нервы, давление... Они так мной гордились: их любимый внук — преподаватель, ассистент кафедры филологии, работает над диссертацией и пишет научные статьи. И вот — пшик, все разлетелось на мелкие осколки.

И куда я пойду работать? На завод, где зарплату выдавали китайскими пуховиками диких расцветок и мохеровыми кофточками, полученными по бартеру, а живых денег не видели уже больше года?

Можно попробовать в школу, но кто меня там ждёт в начале октября? Да еще и в городе с собственным пединститутом. Да и репутация: сарафанное радио работает без перебоев, и директора школ наверняка уже в курсе моего «морального облика». Как теперь быть?

Я бродил по улицам города, голова была пустой, ни одной спасительной идеи, конечно, не рождалось. У кого я мог просить помощи? У друзей, которых у меня не было? У бабушки с дедушкой, пенсионеров, давно не работающих? У мамы, которая всю жизнь жила за счет своих мужей? У Маруси? Тут стало совсем тошно… Я и так не чувствовал себя полноценным мужиком рядом с ней, так еще и это…

А ведь так все хорошо начиналось: благое дело — помощь дому престарелых — статья… Стоп! Газета! Мой перманентно нетрезвый однокурсник Жорик… Он ведь говорил что-то о вакансиях в газете, которая всегда нуждалась во внештатниках из-за мизерной зарплаты! Журналист — это звучит гордо!

Я рысью понесся в редакцию. Жорика на месте не было. Жаль, конечно, но делать было нечего, и я отправился к главреду, с которым был знаком только заочно — по рассказам однокурсника.

Войдя в обшарпанный тесный кабинет с серым прокуренным тюлем на окнах и засохшими геранями на подоконниках, я почти сразу понял — место тут поистине сакральное. В этом святилище печатного слова главным алтарем был колченогий стол, заваленный рукописями и счетами. Редактор восседал на своем потертом кожаном троне, перед ним стояла печатная машинка с полустертыми буквами, чашка с коричневым ободком от чая, блюдце с раскрошенным печеньем и каменными сушками и пепельница, полная окурков.

Главред с красным мясистым лицом, покрытым синеватой сеткой капилляров на крыльях носа и подбородке, с мутными выцветшими глазами под опухшими веками, производил не менее гнетущее впечатление, чем его кабинет. Услышав мой вопрос о вакансии, он замахал руками:

— Ты Брысина друг, что ли? Нет, ни для него, ни для его друзей мест тут нет и не будет!

— Почему? — возмутился я.

— Уволил я этого алконавта! Вечно подшофе! Надоел! То статью запорет, то сроки сорвет, то среди рабочего дня — за водкой в магазин бежит. А то и вовсе — такое написал, что газету закрыть пригрозили. Иди, мил человек, не маячь тут! — устало махнул он рукой и состроил жалостливое лицо мученика, несправедливо пострадавшего в неравной борьбе со злом. — Без тебя тошно!

— Но может все-таки…

— Не может! — отрезал он. — Сказал, нет мест! Твой дружок — гений вечно пьяный — мне тут такую обвинительную статью выкатил… А я, дурак, ему доверился, напечатал, не читая! Ох, чую, расстреляют меня за этот компромат, как Листьева, прямо на пороге дома, будет портрет с траурной ленточкой в холле стоять… — редактор стряхнул пепел куда-то мимо пепельницы, зашелся в кашле и отхлебнул остывший чай.

— Но…

— Без но! Не нужны мне молодые правдолюбы, мне еще пожить охота. Лучше сам статьи писать буду, чем вам, молодым дуракам, доверюсь!

Честно говоря, я с трудом представлял себя в этом пыльном царстве страха перед правдой. Под началом сизеносого труса с раздутым самомнением, возомнившим себя вторым Владом Листьевым. Вариант с газетой был совсем уж провальным. В сердцах хлопнув дверью с криво прикрученной ручкой, я уже лихорадочно искал новую лазейку, хоть какой-то шанс на спасение.

Интересно, а Жорик уже нашел новую работу? Этот проныра с вечным запахом застарелого перегара каким-то шестым чувством всегда находил выход из тупика. Его развеселые знакомые из абсолютно разных сфер, которых он заводил с невероятной легкостью, наверняка что-то ему уже предложили. Может, и мне помогут?

Только где его искать? Я решил начать с его квартиры, благо адрес виртуоза нетрезвого слова мне был знаком еще со студенчества.

Взлетев на пятый этаж пахнущего кошками подъезда хрущевки, я нажал на кнопку звонка, который неожиданно заиграл «К Элизе». Дверь открыла симпатичная уставшая женщина с истошно орущим младенцем на руках.

— К Жорику? — удивилась она. — А тебе-то этот маэстро недоделанный зачем? Ты вроде такой весь из себя чистенький и аккуратный, не чета моему Хемингуэю проспиртованному…

— Вашему? — опешил я.

— Ну да, муж он мой. А это — Константин Георгиевич, знакомься, в честь Паустовского папаня назвал, — женщина гордо указала на малыша.

— Папаня? — я был в шоке от насыщенной жизни Жорика. И когда только успевает и пить, и писать, и жениться, и детей заводить?

— Ну да! — кивнула она. — Только я его, Ирода, выгнала вчера! Мало того, что деньги пропил, так еще и с работы уволили!

— А как же вы с ним живете-то? — поразился я в очередной раз.

— А не хуже других! — уперла руку в бедро хозяйка. — Он, когда трезвый, знаешь, какой ласковый да щедрый? А в Костике и вовсе души не чает!

— А когда пьяный? — язык не повернулся сказать, что пьян Жорик почти всегда.

— Да как же с такой жизнью не пить-то? Он ведь талант, а им знаешь, как тяжело на этом свете живется?!

— А где он сейчас?

— Дак в беседке под балконом ночевал, поди и сейчас там!

В беседке Жорика не оказалось. Он бодро резался в домино с мужиками на лавке под раскидистой липой во дворе. Перед ними на покосившемся деревянном столе, обитом линолеумом в елочку, теснились одноразовые стаканчики, бидон с пивом и сушеная вобла с оторванной головой, от которой Жорик отгонял жадных осенних мух. Мужики звучно долбили фишками о стол, с упоением выкрикивая «рыба», «дупель» и «козел».