Яблоко от вишенки

Я обреченно вздохнул:

— Да что мне терять-то?

— Ну, это ты зря, братан, всегда есть, что терять, — он открыл заляпанную жирными пальцами дверцу полированного шкафа, взял бутылку водки и рюмку. — Пить, поди, не будешь? Или за второй рюмкой сбегать?

— Не буду, — помотал головой я.

— Ну как знаешь, а нам, журналистам, без этого нельзя — работа нервная!

К предупреждениям Жорика, полупьяного пророка из пыльной редакции нищей газетенки, стоило прислушаться. Но кто же думает о таких пустяках по молодости…

Август подходил к концу: мы с дедом и бабушкой выкопали картошку. Вечером я сидел у костра, жег ботву, смотрел на взлетавшие в звездное небо искры и грустил: лето промчалось незаметно, отпуск подошел к концу. А Маруся так и не приехала. Сказки о принцессе и свинопасе бывают только у Андерсена. Хотя и у него счастливого конца не получилось. Кстати, мудрый был сказочник, несчастный датчанин, преподавший детям и их родителям уроки жизненной стойкости и добродетели.

В воскресенье вышла газета с моей статьей под заголовком «Обитель скорби под ковшом экскаватора, или Лишние люди в районе элитной застройки».

В понедельник я отправился на работу после долгого отпуска. Коллеги, обычно оживленно болтающие в первый рабочий день, показались мне на удивление притихшими и настороженными. Нинель Аркадьевна лишь нахмурила выщипанные в ниточку брови и сухо кивнула мне. Профессор Каменский — заумный сухарь, на лекциях которого безуспешно боролось с зевотой не одно поколение студентов — с усмешкой спросил о диссертации. Я пролепетал что-то невнятное: по правде сказать, своему любимому Джеку Лондону летом я уделял непростительно мало внимания.

— Лучше бы вы сосредоточились на науке, а не на жалких кляузах, неутомимый вы наш! — брезгливо поджал бескровные губы старик и отшатнулся от меня, будто боясь заразиться диковинным вирусом.

Бурные обсуждения за дверью кафедры моментально стихали при моем появлении. Я понимал их причину, но надеялся, что к началу семестра все успокоится. Поэтому, когда председатель профкома объявила, что в этом году моя очередь ехать со студентами «на картошку», я даже обрадовался. Мне всегда было спокойнее со студентами вдали от этого ядовитого клубка, где хороших людей, конечно, больше, но их почему-то не видно из-за нескольких кобр. Собираясь домой, в дверях я встретил еще одного своего бывшего преподавателя, профессора Петрова. Поздоровался, опустив глаза, думая, что и он не захочет со мной говорить. Но тот, напротив, пожал мне руку и сказал:

— Всегда знал, что ты настоящий человек, Арсений Сергеевич! Горжусь!

Никогда бы не подумал, что я, взрослый мужчина и почти кандидат наук, так зависим от чужого мнения. После встречи с Петровым я и впрямь почувствовал себя опальным борцом, правдолюбом уровня Джека Лондона, не ниже.

Домой я шел гордый и довольный собой.

А прямо у нашего дома, у забора из ровного деревянного штакетника, — джип Cherokee. Та, кому я мысленно написал уже с десяток прощальных писем, приехала ко мне сама. И почему по закону подлости я вечно предстаю перед ней в совершенно непотребном виде? То в видавшей виды олимпийке, то в пиджаке с заплатками? Сегодня — тоже красавец: мыл окна и вешал шторы в своем кабинете, так что пахну явно не орхидеями. Или орхидеи, красивые, но безжизненные, не пахнут вообще? Черт их знает!

Калитка. Раскрошившаяся по краям цементная дорожка. Палисадник с разноцветными шапками астр. Ровно сорок шагов — меньше, чем полминуты — до контрольного выстрела по моему душевному спокойствию…

На лавочке у крыльца сидели мои красавицы: бабушка в фартуке с розовыми маками, с вафельным полотенцем в руках и Маруся, с аппетитом уплетающая огромное краснобокое яблоко. Сладкий сок тек по губам, а она, не обращая на это внимания, щурилась на солнце, как довольная сытая кошка.

— Сенечка, милок, наконец-то! А мы с Марусенькой уж заждались! Пошли в дом — у меня все уж на столе! — запричитала бабуля.

— Ба, сразу за стол как-то…

— Сень, да ты изверг! — вмешалась принцесса. — Здесь такие запахи с кухни, что слюни текут… У меня уже симфония голодного оркестра в животе, а ты «за стол как-то» …

— Пойдемте, детки, какое счастье, когда аппетит хороший — сердце радуется, — всплеснула руками бабуля.

— А дед? — спросил я.

— Что ж ты, старого ворчуна что ль не знаешь? Насупился, как сыч, и в дом ушел — лежит, поди, на диване, да к нашему разговору прислушивается! — нарочито громко заговорила бабушка. — Да ему-то, прости, Марусенька, ни одна девица не по нраву будет, раз на любимого внучка позарилась!

— Ба, она и не зарилась вообще-то! — возмутился я.

— А вот и зря! Парень золотой — красавец, руки золотые! — возмутилась бабушка.

— Ага! — раздался громкий оклик деда из дома. — И характер нордический, весь в меня.

Дед закашлялся, видно, слишком напряг голос. А потом хрипловато добавил:

— Один у него недостаток: все время кого-то тащит в дом! То собаку размером с теленка. То девушку на джипе, который стоит, как все наше село вместе с жителями!

Бабушка распахнула дверь в дом и замахнулась на деда полотенцем.

— Следи за языком-то, помело!

Я не знал, смеяться или ругаться. А Маруся хрюкнула и залилась хохотом.

— Завидный жених-то, дедуль! Особенно если характер ваш унаследовал.

— У нас, красавица, умные люди говорят: «Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе». Сенька, дурак, влюбится, а тебя папа-олигарх замуж-то за него не пустит! Так что может, перемотаем пленку, сразу сцену печальную, разлучную включим?!

— Дед, до женитьбы там еще как до канадской границы! — вмешался я.

— Смотря откуда драпать собрался до границы-то! Из Детройта вот только мост перейти — запыхаться не успеешь!

Дедулю несло. У нас на глазах от смеха выступили слезы. А бабушка — с ее годами закаленной суперсилой бронированного щита от колких нападок, — махнула рукой и позвала всех к столу. Дед нахмурился, но сел. Маруся пристроилась рядом с ним.

— Это хозяйкино место, рано на него метишь, — снова принялся дед за свое. — Еще и руки не помыла!

Бабушка придвинула деду тарелку и грозно покачала головой.

— Сень, — лучезарно улыбнулась Маруся, — как же я тебе завидую. Свой джип бы не глядя отдала за то, чтоб меня хоть кто-то с таким жаром отстаивал. Я-то в семье так, для мебели, да и то к интерьеру не подхожу.

— «Богатые тоже плачут», — вздохнула бабуля, — а на деда не серчай, любит он Сеньку больше жизни. Боится потерять — жизнь-то тогда смысла лишится!

— Я все понимаю и мечтаю хоть на минуточку не чувствовать себя лишней в этом доме, — вздохнула принцесса. — Для меня ведь семья, как секретный чертеж марсохода: сложно, шумно, взрывоопасно, но чертовски хочется понять, как это устроено.

Мы затихли, дружно стуча ложками по тарелкам. Пытаясь скрыть неловкость от произнесенных Марусей страшных слов.

— А твоя семья, девочка? — не сдержав любопытства, спросила настороженно бабуля.

— У меня не семья, а свобода строгого режима… — Маруся опустила голову и вновь принялась за бабушкин борщ.

Когда тарелка опустела, она улыбнулась:

— Ничего вкуснее не ела, как вы умудряетесь не растолстеть на таких харчах?

— Секретный рецепт знаем: грядки, заботы по дому — работа в общем! — усмехнулся дед.

Тут в окно с грацией слегка нетрезвого ВДВшника, чей парашют раскрылся в метре от земли, прыгнул Байрон. Он басовито заорал, требуя внимания и еды. Маруся встала и снова, как в ветеринарке, протянула руку, чтобы его погладить. Глаза кота от такой наглости стали размером с блюдца: трогать благородного лорда немытыми руками не позволялось, тем более какой-то незнакомой девице! Он фыркнул, демонстративно развернулся и гордо вышел в сени, задрав пушистый хвост. Я поспешил за ним — кормить и вымаливать прощение.

Потом пили чай с чабрецом с бабушкиной грядки. Маруся нахваливала сливовое варенье, а бабуля сокрушалась, что не испекла шарлотку.

— Но ты, Марусь, еще приходи, — пригласила хлебосольная хозяйка, — обязательно чего-нибудь вкусненького приготовлю!

Дед ухмыльнулся, но от колкостей воздержался.

— Пора мне, засиделась, — задумчиво произнесла наша гостья.

Я вышел ее провожать.

— Опять теперь пропадешь на пару месяцев? — робко спросил я.

– Оставить тебя без присмотра? Ну, уж нет!

Я-то думала, ты вроде Ульриха фон Лихтенштейна — чудаковатый рыцарь, любитель гипербол и прекрасных дам. А ты, оказывается, Дон Кихот, которому без верного оруженосца не обойтись.

— Рыцарь печального образа с эспаньолкой и медным тазиком на голове? — рассмеялся я.

— Печального? — улыбнулась в ответ Маруся, и на ее раскрасневшихся щеках появились мои любимые ямочки. — Да я в жизни столько не смеялась, как за сегодняшний вечер… Вся семья у вас веселая: что дед, что кот, что ты!

— А почему тогда?

— Борешься с ветряными мельницами и не понимаешь бессмысленности своей борьбы — благородный, но наивный. Возьму тебя под защиту! Завтра вечером жди, повезу на свидание!

— Что?

— Ну да, что удивляешься… По самой стереотипной схеме: поцелуи на заднем сиденье — ресторан — постель.

— Марусь, но это как-то… — робко начал я.

— Это так, как я умею, – отрезала она. – Иные схемы мне недоступны. Надеюсь, потом поймешь…До завтра! — она махнула мне на прощание, завела машину и резко газанула.

Услышав затихающий шум мотора, дед с бабушкой вышли на крыльцо.

— Ну, Сень, удивил так удивил! — усмехнулся дед. —Я такие джипы только в «Брате» видел, самый что ни на есть бандитский внедорожник. Интересно, она тебя под цвет салона подбирала?

— Ну, дед! — промямлил я, ведь он вслух произнес то, о чем я старался не думать.

— Нет, Сень, ты, конечно, парень хоть куда: умница и красавец. Только у тебя в кошельке окромя иконки и нашей с бабкой фотографии отродясь ничего не лежало. Сук-то по себе рубить надо!

— Да неужто он слушать тебя будет? — возмутилась бабушка.

— Это да! — крякнул дед. — Шишек набьет, но учиться будет на своих ошибках, как все молодые!

— Будто ты не такой был! — ехидно посмотрела бабуля на деда.

— Такой, и не жалею!

— Ну, вот и внуку дай дышать, советчик!

— И руки она все-таки так и не помыла, меня не послушала… – задумчиво протянул дед.

— Ну и правильно сделала! Еще не хватало во всем тебя слушаться!

— Упрямая, говорю. Со стержнем…

Эта привычная перепалка успокоила мои нервы. Я решил плыть по течению и не торопить события.

Через полчаса в окно настойчиво постучали. Бабушка смотрела сериал, дед читал газету, поэтому во двор вышел я. Людмила, соседка слева, заговорщицки прошептала:

— Сень, это что ж, бандиты тебя убивать приезжали?

— Кто? — опешил я.

— Ну, эти… На черном бронированном танке. С автоматами!

Я расхохотался.

— Все из-за статьи твоей! Так я и знала! А дед-то с бабушкой читали?

Не дождавшись ответа, она продолжила:

— Твои пусть из дома пока не выходят! Я прослежу! От окна отходить не буду, телефон рядом поставлю, у вас-то его нет! Чуть что — в милицию звонить буду.

Убеждать ее в чем-то было бесполезно. Она сама придумывала истории — сама искренне в них верила. Теперь вся улица будет в курсе моих дел, существующих и выдуманных.

Чтобы успокоиться, я решил прогуляться с Фаустом. В сумерках встретил чудика Федора, живущего через два дома. Он неожиданно пригласил зайти в дом и в сенях прошептал:

— У меня охотничье ружье на чердаке, от деда осталось. Прицел, правда, сбит и курок чуть отломился, но дед-то твой с руками, починит! Возьми, для себя берег на черный день, но тебе нужнее! Ты ж вон какую кашу заварил!

Надо было срочно поговорить с бабушкой и дедом о моей борьбе, иначе сердобольные соседи с их домыслами и преувеличениями напугают моих родных, но сегодня я так устал…

Я вошел в дом, собираясь с духом, и услышал обрывок разговора:

— Хороший парень у нас, дед!

— Да уж, все мы, Сафроновы, не пальцем деланы! Нас голыми руками не возьмешь!

Перед дедом на столе лежала газета с моей статьей, в которой он что-то отмечал ярко-зеленым текстовыделителем.

— Дед, — у меня от волнения перехватило горло, — прости…

— За что? — вмешалась бабуля. — Гордимся мы тобой, Сень.

— Я б и сам не смог иначе, — обреченно вздохнув, добавил дед. — Только вот… А ладно, прорвемся! — махнул он рукой.

На следующий день Марусин глянцево-черный монстр стоял на парковке института, затмив своей роскошью даже квадратный мерин декана с трехлучевой звездой на капоте. Правда, пялиться на чудо американского автопрома, стыдливо скрывая свое любопытство, могли только преподаватели. Большинство студентов еще не вернулось с летних каникул, наслаждаясь последними августовскими денечками. Маруся курила диковинную коричневую сигарету, опираясь на капот, жмурилась, подставляя мягкому августовскому солнцу лицо, и игнорировала повышенное внимание к своему железному другу. Когда я подошел к ней, она повисла у меня на шее, яростно целуя мою щеку.

— Достали твои коллеги, — шептала она, щекоча дыханием с привкусом табака и вишни мое ухо. — Пялятся, будто машин никогда не видали! Дикие люди с учеными степенями!

Я затих в ее объятиях, чувствуя, что обеспечил родную кафедру темой для сплетен на месяц вперед. Маруся шлепнула меня по спине:

— Садись давай, че застыл? Поехали!

— Марусь, куда?

— Твои второй день подряд, боюсь, меня не выдержат. Дед твой, поди, в последнем томе советской энциклопедии уже статью про яды изучает на всякий случай.

Я хмыкнул, а она бодро продолжала:

— А кот? Он на меня подозрительно смотрел, видать, планировал что лучше: кроссовки мои пометить или лицо расцарапать. Да и у меня сегодня планы поинтереснее сливового варенья и кошачьего презрения, прости за неординарную рифму.

— Посвятишь в эти планы меня?

— Конечно. Одна сигарета на двоих, романтический ужин в ресторане, секс. Ненапряжно, приятно, предсказуемо…

— Марусь, курил я последний раз в тринадцать лет в открытое окно школьного туалета, — робко признался я.

— И как? — удивленно сдвинула светлые брови Маруся.

— В тот день — тошнило, а на другой — пятая точка болела из-за дедова ремня.

— Печально! Тогда первый пункт плана опустим, — махнула рукой она.

— Может, второй тоже? Я в ресторане был только на выпускном в институте…

— И…?

— Я ногу новыми туфлями натер. И мне пьяного однокурсника, Жорика, пришлось практически на себе домой нести. А еще там было невкусно и шумно.

Маруся засмеялась:

— Бабушкина радость ты, Сеня! Придется плохому тебя научить!

— Зачем? — насупился я.

— Выбор должен быть осознанным, а не потому, что ты ничего слаще морковки из собственного огорода не пробовал!

— А морковка у нас в этом году уродилась…

— Сень, заткнись и не нуди!

Я робко скользнул на кожаное сиденье, а Марусин монстр так мощно рванул с места, что, наверное, у всех коллег в радиусе ста метров непроизвольно втянулись животы.

Мы летели по улицам города с такой скоростью, что, казалось, законы гравитации кто-то отменил. При каждом перестроении черный монстр угрожающе кренился, распугивая «Жигули», которые врассыпную шарахались к обочинам, лишь бы не попасть под его безжалостный кенгурятник. Салон, пахнущий, как новая кожаная куртка, которую я однажды мерил на Черкизоне, но так и не купил из-за безумной дороговизны, был сумрачным и прохладным из-за наглухо тонированных стекол. Маруся нажала на кнопку, и мелодично-суровые аккорды наполнили салон: «Зверь» Бутусова напомнил о герое-одиночке Даниле Багрове.

Что я чувствовал в тот момент? Странный микс из страха, адреналина, опьянения скоростью, ощущения нереальности происходящего, будто я снимаюсь в кино. Нравилась ли мне моя роль? Да! Но вот-вот режиссер крикнет «Стоп, снято!», я покину съемочную площадку и пойду домой гулять с Фаустом.

Маруся прикурила сигарету и протянула мне:

— Кури! Так и быть, деду ничего не скажем! Пятая точка в безопасности!

На темном фильтре остался отпечаток ее помады, и я, как под гипнозом, вдохнул вишневый дым.

— «Captain Black», мои любимые!

Она потянулась ко мне, забрала сигарету обратно, и мы выкурили ее — одну на двоих. Потом так же, не снижая скорости, она потянулась к бардачку, достала фляжку и глотнула, открутив крышку. Протянула фляжку мне. Я настороженно вдохнул тяжелый густой запах кураги, грецкого ореха и старой потертой кожи.

— Что это?

— Пей, «Балвени», односолодовый скотч. Тебе понравится!

— Марусь, но ты за рулем, да еще и на такой скорости…

— Сень, я не собираюсь жить вечно…

Я не знал, что сказать. Нет, вечная жизнь и меня не прельщала, но как я могу сейчас оставить бабушку с дедушкой, если что-то случится?

А Маруся? Почему разгон от жизнерадостной девчонки до трагической героини у нее за считанные секунды? Как она так живет? И зачем ей я со своей скучной предсказуемостью?

— Пей, алкоголь снимает маски. Хочу тебя настоящего…

— Я настоящий.

— Настоящий кто? Филолог-зануда? Нищий учитель? Бабушкин любимчик? Последний рыцарь ускользающего тысячелетия?

Я не знал ответа. Просто я, Арсений.

Сделал глоток из фляжки: мягкий маслянистый вкус не обжег, а согрел, как теплый чай. Во вкусе я ощутил мед, спелые яблоки и бабушкин ванильный кекс.

— Понравилось? —улыбнулась Маруся.

— На вкус как ползарплаты.

— Какая мелочь, эта твоя зарплата.

Она как всегда была права. Я никогда в жизни не чувствовал себя убогим неудачником, однако сейчас был близок к этому, как никогда.

— Марусь, «Балвени», «Captain Black» … Боюсь, ресторан я уже не выдержу! Поедем лучше к реке!

— Сень, я жрать хочу!

— Дома поедим.

— Где? У меня? — возмутилась она. — Сразу предупреждаю, дома я только чайник могу вскипятить.

— Давай я приготовлю…

— Что? Макароны с сосиской?

— Почему? — возмутился я. — Могу все, что угодно…

— Ну, че, поехали тогда в гастроном, мяса купим и овощей, борщ мне сварганишь!

Я завис.

— Шучу, Сень, у меня домработница, наверняка что-то в холодильнике есть, надо глянуть. А к реке все-таки съездим на полчасика, уговорил!

Мы сидели на берегу, смотрели на гладкую, как зеркало, воду. Пахло сыростью, прибрежной тиной и вечерней прохладой, которая тянулась от воды туманными лентами. Я накинул Марусе на плечи пиджак, а она, доверчиво завернувшись в него, положила голову мне на плечо и забыла о своих коварных планах на вечер. В воде плеснула крупная рыба, и Маруся будто очнулась ото сна:

— Сень, я никогда так уютно не молчала. Не будем портить такой вечер моей любимой банальной пошлятиной — отвезу сейчас тебя домой.

— Хорошо, Марусь, как скажешь.

— Что, даже не обидишься, что я тебя продинамила? — грустно спросила она.

— Марусь, это не гонка, а жизнь. Мы все успеем, только ты не пропадай, пожалуйста!

— Уверен, что это лучший вариант для тебя? — нахмурилась она.

— Да, — уверенно ответил я.

— Думаю, пожалеешь ты об этом своем «да», но кто я такая, чтобы сопротивляться… Надеюсь, завтра до секса все же доедет. Скажи бабуле, что у друга переночуешь!

— У кого? – поперхнулся я, сразу вспомнив Серегин памятник на кладбище.

— Прости, порой чушь несу! — махнула Маруся рукой.

Мы расстались у нашей калитки, и я пошел домой, где меня ждала бабушка с голубцами и расспросами.

Той ночью я плохо спал. Две тревожные мысли бередили душу: о моей Марусе, загадочной, как волшебный замок с комнатой, дверь в которую нельзя открывать, и о доме престарелых, закрытия которого я не должен допустить. Спешить к разгадке первой тайны не нужно — у нас вся жизнь впереди, а видеть каждый день иную, неизведанную грань бриллианта — отдельное наслаждение. А вот вторая проблема требует немедленного решения. Статья — это, конечно, хорошо, но это только искра. Нужны более решительные действия. Завтра что-нибудь придумаю — с этими мыслями я заснул.

Глава 12

Трек: Агата Кристи «Как на войне»

О том, как мы строили планы, а жизнь строила нас

В институте я наткнулся на глухую стену: коллеги меня старательно не замечали. Только профессор Каменский сквозь зубы прошипел:

— А вы, Арсений Сергеевич, скатываетесь в пропасть все ниже! То сомнительные авантюры, вроде походов с собственными студентками в собачий приют, то кляузы в газете, то хамовато-вульгарные девицы на монструозных машинах, неизвестно чем заработанных. Что дальше? Квартирное мошенничество? Финансовые махинации? Преступные схемы?

Он скривился, будто от зубной боли, а потом назидательно произнес:

— Остановитесь, пока не поздно, молодой человек!

Я притих, не зная, что ответить.

Всегда ненавидел в себе это: у меня на подкорке записано, что к человеку старше по возрасту и выше по положению нужно относиться со всем уважением. Откуда у меня это? Прислушиваться к авторитетному мнению сомнительной ценности….

Дерзко и остроумно ответить могли бы Маруся и мой язвительный дед. Вот они-то за словом в карман не полезут, не станут комплексовать ни перед профессорами, ни перед министрами. А я весь день в мыслях перебирал варианты хлестких и едких ответов на несправедливые обвинения, зная, что никогда не осмелюсь их произнести.

Была пятница, впереди последние выходные лета. В понедельник — организационные собрания на факультетах. А потом — месяц в колхозе. Вновь студенческий шум, неуемная энергия, и беззаботное разгильдяйство. Но сегодня, среди пустых коридоров института, я впервые почувствовал душную атмосферу родной кафедры. Неужели пройдет несколько лет, и я стану таким же высокомерным снобом, как Каменский? Или тоже предпочту закрыть глаза и заткнуть уши, стараясь сделать вид, что несправедливость меня не касается?

Маруси в тот день не было ни на парковке у института, ни у калитки нашего дома. Мы поужинали, и я пошел с Фаустом к реке. Ноги сами вели к тому месту, где вчера Маруся, завернутая в мой пиджак, доверчиво положила мне на плечо голову. Я прокручивал в памяти наше красноречивое молчание, вспоминал чаек над водой и последние лучи солнца, окрашивающие Марусины волосы в цвет античного золота. Такой же сложный и многослойный, как и она сама.

Мы с псом вышли на наше место на берегу. На бревне у воды сидела Маруся, обняв руками колени.

Увидев нас, она пригладила растрепанную челку:

— Ребят, я уж заждалась!

— Что? — опешил я. — Ты ждала меня здесь? А почему тогда не сказала, что придешь?

— Потому что близкие люди понимают без слов, а далекие мне не нужны, — она подозвала Фауста, и он доверчиво лизнул ее руку. — А потом, ты ведь пришел, чуть позднее, чем я думала, но до тебя всегда не быстро доходит…

— Умеешь же ты удивить! Сплошные сюрпризы, — развел я руками.

— Ты прав, Сень, — грустно протянула Маруся, — хотя и половины правды не знаешь. Я — это один сплошной сюрприз. Только вот моя жизнь кажется мне бесконечным пазлом, детали которого то и дело меняют форму и цвет. И остановить это — не в моих силах.

Она тяжело вздохнула:

— Цельная картинка поэтому просто не складывается!

— Марусь…

— Не говори ничего, рыцарь! И жалеть не вздумай! — она закрыла глаза ладонью. — Я знаю, что жить на бесконечных американских горках невозможно, но не могу по-другому.

Я сел на бревно рядом с ней. Так близко, что ощущал тепло ее кожи. Она была напряжена, как натянутая струна. Дзынь — и оборвется!

Я погладил ее замерзшую ладонь, пытаясь согреть. Тонкие пальцы без единого кольца чуть подрагивали. А я лишь тихо произнес:

— Я и правда ничего о тебе не знаю, расскажи, мы с Фаустом умеем слушать.

Она промолчала, а потом заглянула прямо в глаза:

– Уверен, что после моего рассказа захочешь со мной общаться? Свои гнусные тайны я могу доверить только собакам в приюте, да и то после такой информации мой черный Космос — она кивнула на Фауста, яростно ловившего зубами волны от прошедшего по реке катера, — из приюта ушел и сменил имя.

— Мне идти некуда, да и имя мое меня устраивает, так что…

— Рыцарь, скажи, что будем дальше делать с домом престарелых? — вдруг резко сменила тему Маруся. — Начало положено, твоя статья всколыхнула здешнее болото. Городская администрация очкует, но давать заднюю не решается: собственный карман им интереснее мнения местных. А планы там грандиозные и многомиллионные.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Ты — мой любовный интерес, — нарочито жеманно произнесла она и вымученно улыбнулась. — Я теперь твоя верная лайка — куда бы ты ни вляпался, буду стоять рядом и гавкать в ту же сторону.

— Марусь, я же серьезно…— насупился я.

— Если серьезно, мой отец — инвестор проекта по строительству гостиничного комплекса на месте дома престарелых. Его же компания и застройщиком будет.