
Полная версия:
Яблоко от вишенки
— Отказали! Наотрез! Поздно уже.
Маруся повесила трубку, резко развернулась и пошла на выход. А я все стоял и смотрел ей вслед.
На крыльцо вышли две молоденькие медсестры в накинутых поверх халатов куртках. Закурили.
—Вон, пошла, принцесса! — язвительно проворчала одна, постарше, махнув рукой вслед удаляющейся Марусе. — К главврачу приходила скандалила!
— А чего ей надо-то? — выпустив колечко дыма, заинтересовалась другая, молоденькая блондинка.
— А то ты не знаешь, зачем сюда приходят да слезы льют! На аборт, конечно! — презрительно выплюнула старшая. — Деньги совала, папашей крутым угрожала.
Я застыл, не в состоянии ни пошевелиться, ни вдохнуть. Они говорили о Марусе. Моей Марусе, ведь именно так я до сих пор называл ее в своих мыслях.
Девушки продолжали сплетничать.
— А наш что сказал?
—А что он скажет? Все сроки прошли, ребенок уж шевелиться вот-вот начнет. А, может, уже… — мндсестра сплюнула и затушила сигарету. — Говорит, сразу и не поняла, что залетела…Денег до хрена, а предохраняться не умеют! Куры безмозглые!
Медсестры переключились на обсуждение других пациентов. А я, оглушенный, все стоял за деревом. «Ребенок шевелиться вот-вот начнет. А может, уже…» — звучало в моей голове. Я лихорадочно подсчитывал сроки. Июнь… Июль… Август… Лето! Когда мы с Марусей впервые были вместе…
Пошел снег. Хлопья падали на мой пуховик и не таяли. В голове была пустота, сердце бухало: «У меня будет ребенок». Перед глазами стояли диатезные щечки Костика и его беззубая улыбка. Надо было срочно что-то делать. За одной ниточкой в клубке потянулась другая, окрашенная абсолютно по-новому.
Я потер лоб. Как идиот стоял здесь, теряя время. А надо было бежать на парковку догонять Марусю. Чувствуя, что безнадежно опоздал, я рванул к воротам, но Cherokee там, конечно, уже не было. Я подошел к дремавшему в стареньком жигуленке пожилому таксисту.
— Подвезете?
— Садись, договоримся, — кивнул он.
Конечно, он удивился, когда я назвал адрес на выезде из города. Но протянутая мной стотысячная купюра с Большим театром быстро сделала его более благосклонным.
Мы поехали в поселок, где жила Маруся, остановились у ворот. Поблагодарив таксиста, я выскочил из машины. Охранник в камуфляже лениво вышел навстречу и вопросительно посмотрел на меня.
— К Марьяне Борисовне! — уверенно отчеканил я.
— О гостях не предупреждали! — отрезал он, изучающе глядя на меня.
— Она не знала о том, что я приеду. Но это реально дело жизни и смерти! Свяжитесь с ней, вы же можете.
— Да не ори ты, пацан! — Мужик покачал головой. — Нету ее дома.
— Но…
— Да пустил бы я тебя, — развел руками охранник, — знаю, хахаль ты ее. Помню, как она тебя сюда возила.
— Понятно, — протянул я и отошел от ворот.
Мужик вернулся в свою будку.
Я решил ждать Марусю здесь, прямо у КПП. Когда-то ведь она вернется?
Снег сыпал, не переставая. Погода в ноябре уже репетировала зиму. Я поглубже надвинул капюшон пуховика и убрал руки в карманы. Обязательно дождусь!
Охранник хмуро смотрел на меня из окна своей будки, подливая себе чай из термоса. Я топтался у него на виду, чтобы не вызывать лишних подозрений. Стемнело, зажглись оранжевые фонари. Пару раз проезжали машины, шлагбаум перед ними услужливо поднимался. На меня, занесенного снегом и почти превратившегося в сугроб, изумленно смотрели из окон авто, но ни о чем не спрашивали.
Через час охранник все же не выдержал и вышел ко мне из будки:
— А если она сегодня не вернется? Всю ночь караулить будешь?
— Да, мне очень надо ее увидеть! — решительно ответил я.
— А если я ментов вызову? — нахмурился он.
— Но за что? Я просто стою на виду у всех!
— Нечего тут стоять! — гаркнул он. —Домой вали!
— Но мне правда очень нужно, это… — мысленно я уже прикидывал варианты, где ждать, если меня все же прогонят. И что делать, если Маруся действительно в ближайшее время не вернется.
— В будке тогда жди! — неожиданно смилостивился охранник. — Трупа влюбленного дурака мне еще здесь не хватало! Для полного счастья…
Я, ошарашенный неожиданными переменами, растянул замерзшие губы в улыбку и поблагодарил его.
— Эх, всыпать бы тебе, дураку! — ворчал мужик, наливая мне чая. — Замерзнешь здесь до смерти из-за своей любви! Бутербродик хочешь?
— А можно домой позвонить? — робко спросил я.
— Ну, глянь на него! Наглость — второе счастье! Так есть хочется, что переночевать негде! —он махнул рукой. — Ладно, звони давай.
Я набрал номер Людмилы. Трубку взял Олежек. Я предупредил его, что занятия у нас сегодня не будет и, услышав его тихое «Ура», попросил предупредить бабулю и деда, что я у Маруси. На всякий случай, чтоб точно не волновались. Олег клятвенно пообещал, что сходит к моим прямо сейчас. Я немного успокоился. Потом отогрелся и начал клевать носом.
— Эй, Ромео, — хохотнул охранник, — небось, надеялся на шелковых простынях сегодня поваляться, а приходится…
— Простите! — пролепетал я.
— Да ладно, сам молодой был. Иди вон на топчан приляг!
Я свернулся калачиком на узкой лежанке и сразу отрубился. Во сне мне чудилось, что я слышу рык Марусиного джипа, выбегаю навстречу, но вижу, что она в машине с Гошаном. Они целуются, а я понимаю, что все мои фантазии — просто туман. Я просыпался, испуганно оглядывался, но услышав «Спи» от охранника, снова опускал голову на подушку. В этом зыбком забытьи, на тонкой грани между сном и бодрствованием, я, наконец услышал «Приехала» и резко вскочил. Протер глаза, будто полные песка, и, в спешке застегивая пуховик, вышел вслед за охранником.
Черный джип стоял у ворот. Маруся была в нем одна. Она устало посмотрела на меня, даже толком не удивившись, и опустила окно:
— А ты здесь откуда?
— Марусь, — хрипло начал я, — давай поговорим.
— Говори! — развела она руками.
— Может, все же не здесь? — робко предложил я.
— Ты разве не понимаешь, что все закончено? — обреченно произнесла Маруся.
— Это просто так кажется, а на самом деле…
— Если ты скажешь, что все только начинается, я тебя ударю.
Я замолчал, ведь именно эта фраза крутилась на языке.
— Ладно, поздно уже и холодно, — Маруся нажала на кнопку, и стекло поднялось.
Она сейчас уедет. Я замолотил в окно:
— Пожалуйста, я просто хочу поговорить…
Она нехотя приоткрыла дверцу, но не вышла.
— О чем говорить? Ты ведь ничего не знаешь! И лучше бы тебе остаться в твоем уютном и чистом мирке. Не лезь в это дерьмо…
— Марусь, прости, —только и мог прошептать я.
— Простить? Тебя? — Она удивленно подняла глаза. — Ты бредишь?
— Марьян, он на улице два часа мерз, пока тебя дожидался, может, и правда бредит, — вмешался охранник. — Погреться хоть разреши, куда ему в четыре утра-то?!
— Ну ладно, садись, полярник! — обреченно махнула рукой Маруся. — Только в гости не приглашаю, не до этого сейчас. В машине поговорим, если так жаждешь.
Я сел. В салоне было тепло. Пахло кофе и кожей. Мерцали зеленые огоньки магнитолы. Маруся нажала на кнопку — «Наутилус» запел «Черные птицы». Мы развернулись и поехали прочь от поселка. Маруся неслась по темной дороге в своей привычной резко-скоростной манере. Мы молчали. Щелкнула зажигалка — Маруся затянулась, выпуская свой любимый вишневый дым.
Я опустил глаза, но не утерпел:
— Марусь, пожалуйста, не надо курить….
— Это еще почему? — резко произнесла она.
— Просто не надо и все…
Я видел, как слезы текут из-под ее ресниц, и не знал, что сказать. Ярко-оранжевые фонари, мелькающие за запотевшим стеклом, красили свежевыпавший снег в ржавый оттенок. Мы были одни в этом вымершем мире. Близко, только руку протяни и вместе с тем беспредельно далеко. Песня сменилась. Мрачная атмосфера «Крыльев» и усталый вокал Бутусова добавляли сцене драматизма. Наше с Марусей нескончаемое молчание начинало тяготить.
— Марусь, что нам делать? — произнес я почти шепотом, сглотнув горький ком в горле. — Почему мы так легко соглашаемся все разрушить?
Маруся резко затормозила и съехала на обочину. В глазах ее все еще стояли слезы, но она смотрела на меня с вызовом.
— Потому что я живу в аду. В комфортабельном двухэтажном аду с итальянской мебелью. И никого не хочу тащить за собой.
Я пытался подобрать слова, но все они казалась неуместными и банальными. Верил ли я ей тогда? Конечно! Мог ли я ей помочь? Я искренне хотел хоть что-то сделать, но уже тогда сомневался в своих силах. Ее внезапные исчезновения, безумные качели настроения, ее картины с кровавым закатом на фоне апокалипсиса, любимая тема обреченности в философских беседах, и даже депрессивный рок в динамиках — все указывало на то, что беспросветный колодец ее души глубже Марианской впадины. И, кажется, никто не пытался заглянуть в эту бездонную пропасть, полную монстров разных мастей.
— Ты так часто говорила мне, что я ничего о тебе не знаю. Может, пора рассказать?
— Зачем? — вздохнула она.
— А ты начни, — предложил я. — Хоть с чего-нибудь… А там разберемся.
Маруся обняла руками руль и опустила глаза.
— Слышал про царя Мидаса, рыцарь? — начала она.
Я кивнул. Кажется, она решила начать издалека.
— Его дар, одновременно проклятие, – сродни моему. Только все, к чему прикасаюсь я, превращается в угли. И пепел уносит ветер…
— Марусь, о чем ты?
— Дом престарелых в руинах. Приют для животных закрывается. Наши отношения разрушены. Моими же руками.
В груди потеплело. Значит, они были, эти отношения…, И она о них жалеет.
— Марусь, царь Мидас вымолил у Диониса прощение и избавился от дара, омывшись в реке Пактол. А в реке теперь находят золотые самородки…
— Нет, Сень, Пактол мне не подходит. Вот Лета или даже Стикс с ее безмолвным Хароном, — поморщилась она.
Помолчала, а потом неожиданно добавила нарочито весело:
— Я, кстати, по Средиземному морю на пароме в Афины ездила. Круто было: семь палуб, три бассейна, пять ресторанов…
И вымученно улыбнулась.
— Марусь, ну их, Стиксы и бассейны. Давай ребенка оставим…
Она замерла. Я зажмурился, предвкушая, что меня сейчас выкинут из машины посреди дороги, и домой я пойду пешком. Но Маруся — она, как сон: логика непостижима, образы хаотичны. Предсказать ее — высшее искусство, неподвластное смертному. Она лишь грустно посмотрела на меня:
— Так и думала, что ты уже знаешь. Иначе ты бы не приехал…
— Иногда надо наделать глупостей, чтобы понять, что реально важно. Может, еще есть шанс все исправить?
— Шанс есть, смысла нет. И будущего нет, Сень.
— Но хотя бы настоящее…
— Сень, и настоящее весьма неприглядно.
— Но почему? — пораженно выкрикнул я.
Мы сидели в джипе, в самом центре темной бесконечности. Нас заметал снег, путая следы. А Маруся вдруг сказала:
— Я защищала тебя, как могла от того запределья, в котором живу. Хочешь лишиться иллюзий прямо здесь и сейчас? Созрел? Нырнешь в бездну без акваланга?
Я подавил желание выпалить «да» и задумался.
Жить в неизвестности — страшно. Тыкаться наугад слепым котенком — невозможно. Попытаться понять непостижимо сложное явление с простым именем Маруся — жизненно необходимо.
— Марусь, я хочу знать правду. И из своего сказочно-уютного мирка я уже начинаю вырастать.
— Ну, как скажешь, герой. Дело твое! Хочешь увидеть мир с изнанки — ответь на пару вопросов-загадок. Готов? Уже мысленно сравниваешь себя с литературными героями? Давай, ты будешь Бильбо, а я — Голум.
— Марусь, я же не настолько идиот…
Но она не слушала, а просто прошептала:
— Первый вопрос. С чего ты взял, что ребенок твой? — ее слова кинжалом воткнулись куда-то под ребра.
—Но он ведь мой! Сроки… — пролепетал я.
— Ответ неверный, герой! Момент истины для чистеньких мальчиков из хорошей семьи: я понятия не имею, от кого он.
Я потрясенно молчал.
— Второй вопрос. Мне нельзя рожать. У меня поэтому спираль, не знаю, что там за сбой произошел в моем загадочном организме… Знаешь, почему нельзя?
Я лишь покачал головой.
— Я на учете в дурке стою. Даже в школе на дому из-за этого училась. Маниакально-депрессивный психоз у меня, рыцарь, — Маруся резким движением потерла глаза. — Таким, как я, не то что детей — аквариумных рыбок доверять нельзя. Да и законы наследственности никто не отменял!
Музыка стихла, лишь за окном завывал ветер. Знаете, о чем думает человек в критической ситуации? Правильно, о всякой чепухе. Вот и я вдруг поймал себя на глупом желании: пусть скажет есть ли у нас хоть какой-то шанс. И замер, прислушиваясь к первым аккордам. Бутусов запел «Я хочу быть с тобой». Интересно, было ли это хорошим знаком? Песня о трагической любви, или нет, скорее о безумной одержимости. О боли утраты и о робкой надежде. Эх, «Наутилус», ничего прояснить мне вы так и не смогли…
— Молчишь, рыцарь? А это я еще далеко не все тебе рассказала, — резко произнесла Маруся. — А теперь, как в сказке, третий вопрос: все-таки оставляем ребенка?
— Ты же сама знаешь, что да.
— Я? — усмехнулась она. — Ничего я не знаю!
Уголок ее рта чуть дрогнул.
— Марусь, а можно теперь я спрошу? — робко пробормотал я.
—Только не о нашей счастливой будущей жизни, пожалуйста! — отрезала она.
Я опешил:
— Почему?
— Потому что я вообще плохо себе представляю, что делать дальше.
— Мой дедушка говорит, надо просто подождать. Жизнь покажет.
— Единственное, что она может нам показать, это фигуру из трех пальцев, — вздохнула Маруся.
— А как же свадьба, любовь, «жили долго и счастливо»? — решил разрядить обстановку я.
Она вмиг посерьезнела:
— Никакой свадьбы не будет. Я тебя не люблю.
Я поднял на нее глаза. Внутри все окончательно онемело.
— Да, не люблю! — продолжила она. — Просто… Как объяснить? Вот по телеку фильм про гуманоидов с летающей тарелки показывали. Ты для меня — такой же гуманоид. Никогда не видела таких, как ты. Интересно, увлекательно… Но я-то с Земли. Мы из разных вселенных, на разных языках разговариваем — совместимость 0%.
— А выход? — спросил я. Все эти откровения будто пропустили меня через мясорубку, эмоций просто не осталось.
— Я рожу этого ребенка, другого варианта все равно нет. Но замуж за тебя я не собираюсь. И жить вместе мы не будем: я слишком ценю личное пространство, а ты не выдержишь психбольную рядом.
Она вырулила на дорогу и отвезла меня домой, больше не сказав ни слова.
А я? Еще утром я думал, что разберусь и с сочинением, и с работой, и со своей жизнью. А сейчас лишь чувствовал, что почва уходит из-под ног.
Глава 21
О сжатой пружине, мышеловке и о драконе Фафнире
Трек: Наутилус Помпилиус «Черные птицы»
Пружина событий сжималась все туже, дни мелькали, как оторванные листки численника: утро – вечер, день – ночь, понедельник – пятница.
Я убрался в бане Людмилы, поменял подтекающий кран, прибил карниз и повесил шторы на окна. Кузьмича вот-вот должны были выписать. По вечерам занимался с Олежкой, который каждый раз после урока оставался поболтать и выпить чая с бабушкиными плюшками.
На рынке все шло своим чередом: Маринина — Абдуллаев — Дашкова — Перумов — Шелдон. Мои новшества с заказом учебников пока были не слишком востребованы: не сезон, ведь уже наступил декабрь. Но первые заказы все же были.
Только с Марусей не клеилось: дважды я приезжал к ней домой, но ее так и не застал. Пришлось успокаивать самого себя, убеждая, что она, как дикая кошка — гуляет сама по себе и найдет меня, когда придет время. Тяготило одно: я так и не сказал бабушке с дедушкой о ребенке.
Наконец, пришло время забирать полковника из больницы. Я отвез его в новый дом. Он долго ходил по своему скромному жилищу и широко улыбался:
— Сень, а запах какой! Смолой пахнет! Хвоя!
Дыхание его сбивалось от переизбытка чувств, но голос звенел от счастья.
Я лишь кивал, радуясь его сияющему взгляду.
А он гладил рукой потемневшую вагонку в крохотной кухоньке:
— Теплое! Вот что значит дерево! Это ж сосна, Сенька!
Потом подходил к окну, за которым уже занимались ранние декабрьские сумерки:
— А вид-то какой, простор! Заснеженный сад, сирень голыми ветками в окно стучит. Красота! А воздух, скажу тебе! Не надышишься!
Он, кажется, даже про возраст и болезни позабыл, оставив свою палку с пластмассовым набалдашником в предбаннике — будто она ему больше не понадобится.
Сначала я опасался, что мой полковник останется неприкаянным чужаком в крохотном срубе, но через пару дней понял, что ошибался. Кузьмич приятно удивил меня. Сходил сам в сберкассу и в военкомат, добился восстановления потерянной на пожаре сберкнижки. Получил пенсию. Сам навел уют: купил синюю новогоднюю скатерть со снеговиками и елками, настольную лампу с оранжево-солнечным абажуром, картину-гобелен с рыцарским замком. Кастрюлю и сковородку.
— Я ж готовить люблю, Сень! Только особо не удавалось раньше, — развел он руками.
Бабушкино сердце Кузьмич покорил, когда попросил у нее черенки герани — ему захотелось украсить окошки.
Людмила объявила себя его преданной фанаткой, когда он починил ей утюг.
Фауста полковник подкупил неторопливым почесыванием за кудлатыми ушами и вкусными мозговыми косточками:
— На, милый, я щи вчера варил, а кость специально не обгладывал, тебе приберег.
Только Байрон и дед оставались непреклонны, и принимать чужака не торопились. Рыжий лорд игнорировал ласковое «кис-кис» и смотрел свысока. Дедушка отпускал язвительные реплики, на которые полковник отвечал остроумно и метко. Испытывали друг друга.
— Николай Кузьмич, это куда же вы ходили-то с самого утра? — начинал дед.
– К Людмиле, — объяснял полковник, — у нее розетка искрит! Помочь хотел по-соседски.
— Временным мужем, что ль, заделались? Смотрите, аккуратнее с ее розетками-то, баба одинокая, горячая! — ухмылялся дед. — Кстати, поделитесь планами! Завтра опять встречаетесь или уж с первого раза управились?
— Управились! Долго ли умеючи! — подмигивал полковник.
— Главное, не переусердствуйте там! — с серьезным лицом поучал дед, — А то в следующий раз как бы из вас искры не посыпались.
— Хорошо хоть не песок, — притворно вздыхал Кузьмич.
— Песок тоже неплохо, по радио на завтра гололедицу передавали.
Я улыбался их пикировкам. А бабушка ворчала:
— Не вредничай, старый! Что ты все цепляешься к человеку!
— Так это у нас вроде зарядки…— хитро улыбался дед.
В понедельник, свой законный выходной, я вновь собрался к Марусе. На КПП меня встретил знакомый охранник.
— Дома она, — кивнул он, — только вот…
— Что? — устало спросил я, привычный к Марусиным сюрпризам.
— Да ладно, ничего, — махнул он рукой. — Иди уж!
Я подошел к дому, нажал на кнопку звонка.
Подозрительно быстро открылась дверь. На пороге стоял крупный лысоватый мужчина средних лет в очках в тонкой оправе с аккуратной седой бородой и усами, отдаленно похожий на Марусю. Он пристально посмотрел на меня:
— Арсений, значит! Давно нужно было познакомиться, — сказал он, будто упрекая меня в чем-то. — Заходи!
— Борис Евгеньевич, как я понимаю, — взглянул я на него исподлобья.
— Правильно понимаешь! Пошли, о жизни поговорить надо.
Я разулся, снял пуховик и шапку. В гостиной потрескивал камин. Мне кивком указали на кресло.
— Выпьешь? — спросил Марусин отец.
—Нет, — решительно покачал я головой.
— А я выпью, пожалуй. Может, разговор легче пойдет.
Он подошел к зеркальному шкафу и достал пузатую бутылку с надписью «Connoisseur's Choice» на зеленом фоне. Плеснул напитка соломенного цвета в квадратный стакан, чуть поболтал в руке и сделал глоток.
— Хороший виски, — задумчиво произнес он, — слегка маслянистый и пряный. Может, все же плеснуть? Разговор лучше пойдет…
— А с Марусей все в порядке? Она дома? — я смотрел на стакан, который Борис Евгеньевич нежно обнимал своими ухоженными пальцами с аккуратными ногтями. И почему-то не волновался, находясь на территории «великого и ужасного». Сам себе удивляясь…
— Марьяна наверху, — спокойно произнес он. — Запретил ей спускаться, пока мужчины говорят. И к тебе бы присмотреться надо. Наслышан я о твоих подвигах, хотел теперь свое собственное мнение составить.
Он замолчал. Лишь завороженно смотрел на жидкость в стакане, и пальцы его чуть подрагивали.
— Я должен оправдываться? —мое терпение закончилось раньше, чем его.
— Пока нет, может, позже, — его густой голос был холоден, но он говорил неторопливо и размеренно. — Сначала просто послушай. Очень внимательно. И подумай, пока есть время.
Я кивнул и откинулся на спинку кресла.
Борис Евгеньевич усмехнулся и начал степенно:
— Марьяна рассказала тебе о ее проблемах со здоровьем?
— Да, — кивнул я.
— И ты уверен, что знаешь, в чем они заключаются?
— Да.
Он нахмурился и вопросительно посмотрел на меня, явно ожидая объяснений.
— Читал в медицинской энциклопедии, я ведь не врач, — добавил я тихо.
— Значит, интересовался. Уже неплохо, — он устало откинулся на спинку стула. Только одно дело в умной книге прочесть, а другое — своими глазами видеть.
Марусин отец вздохнул, чуть помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил:
— Ну, так послушай, что я расскажу. Полезно таким молодым, да шустрым вроде тебя. Приземляет слегка.
Я хотел возразить, но он царственным жестом попросил помолчать.
— Иногда период у нее — бегает, смеется, идеями фонтанирует, — начал он негромко. — На подвиги ее тянет — машины, скорость бешеная, танцы до утра, мужики вокруг, деньги тратит направо и налево. То спасать мир рвется, то рисует запоем, то куда-то сорвется и уедет вдруг. А потом, как в пропасть — лежит лицом к стенке и молчит. Не ест, не говорит ни с кем, спать не может. Он сделал глоток из стакана, прикрыл глаза, будто пытался оживить забытые воспоминания. И продолжил:
— Я как-то приехал, Марьяна еще девчонкой совсем была, и ужаснулся — бледная, худая, щеки ввалились, на голове колтуны, под глазами синяки.
Он вновь плеснул себе виски — совсем чуть-чуть, чтобы потянуть время, наверное. А потом подошел к шкафу, достал шоколадку и разломил на дольки.
—Я допытывался у врача, откуда это у нее, — с трудом проговорил он, тяжело сглотнув. — Говорит, наследственное. Я своих-то предков знаю: отец летчик-испытатель, мать военный хирург. Нет у нас в роду таких ужасов, — он задумался. — А вот мамашу Марьянину родители-алкоголики в детдом сдали. Что там, с той стороны, одному Богу известно. Я ведь с дочерью и не общался сначала. У меня жена, сыновья. Деньгами откупался. А ее мамаша, шлюха, на ребенка плевать хотела. С мужиками развлекалась, да деньги мои тратила. Может, спровоцировало что-то Марьянину болезнь. Только вот что? И думать не хочу. А дочка ни мать, ни прошлую свою жизнь и не вспоминает. Как блок какой-то…
Борис Евгеньевич встал с кресла и подошел к окну. Эта исповедь явно давалась ему непросто. За маской опасного человека, богатого бизнесмена, проглянуло его настоящее лицо — несчастного, виноватого перед собственным больным ребенком отца.
— Она, бедолага, и в психушке лежала еще подростком, — еле слышно продолжил он. — И в частную клинику мы обращались. Нет волшебных средств, чтоб ее нормальной сделать. Таблетки пожизненно, уход. И люди рядом. Те, которые ее на этом свете держать будут.
Он посмотрел на меня хмуро:
— Ты готов быть рядом с ней? Теперь, когда все знаешь?
—Я хочу быть рядом, — голос чуть дрогнул, хоть я и старался звучать уверенно. — Только вот она… И еще… у нас ребенок будет…
Я чуть зажмурился, решив, что он сейчас не сдержится и ударит меня. Но он, такой же непредсказуемый, как дочь, спокойно сказал:
— Про ребенка я знаю. Твой ли он — не уверен. Да Марьяна и сама, думаю, не знает. А то, что она не хочет… Пойми, боится она. — Чего? — поднял я глаза на Бориса Евгеньевича.
— Жизнь твою никчемную разрушить…
Я закрыл ладонью глаза. Меня, конечно обидело это слово — «никчемную». Но, может, не так уж этот суровый мужчина и ошибается.
Марусин пазл в моей голове сложился. Все встало на свои места. Ответ от меня, кажется, требовался немедленно, а я был не в силах выразить то, что творилось в моей голове. Борис Евгеньевич молчал. Равнодушно потрескивал камин. Где-то там, наверху, Маруся ждала моего решения. Или ей было все равно? Если бы я только мог понять… И ребенок… Оставить его одного, с несчастной больной матерью?!
Я поднялся с кресла и посмотрел прямо в глаза Борису Евгеньевичу.
— Я не брошу ребенка. Он мой. И Маруся тоже.
— Знаешь, Арсений, ты, конечно, много раз пожалеешь о своем решении. Но и благодарить судьбу за него ты будешь неоднократно. Ясно вижу это, хоть я и не пророк.

