Яблоко от вишенки

— Отказали! Наотрез! Поздно уже.

Маруся повесила трубку, резко развернулась и пошла на выход. А я все стоял и смотрел ей вслед.

На крыльцо вышли две молоденькие медсестры в накинутых поверх халатов куртках. Закурили.

—Вон, пошла, принцесса! — язвительно проворчала одна, постарше, махнув рукой вслед удаляющейся Марусе. — К главврачу приходила скандалила!

— А чего ей надо-то? — выпустив колечко дыма, заинтересовалась другая, молоденькая блондинка.

— А то ты не знаешь, зачем сюда приходят да слезы льют! На аборт, конечно! — презрительно выплюнула старшая. — Деньги совала, папашей крутым угрожала.

Я застыл, не в состоянии ни пошевелиться, ни вдохнуть. Они говорили о Марусе. Моей Марусе, ведь именно так я до сих пор называл ее в своих мыслях.

Девушки продолжали сплетничать.

— А наш что сказал?

—А что он скажет? Все сроки прошли, ребенок уж шевелиться вот-вот начнет. А, может, уже… — мндсестра сплюнула и затушила сигарету. — Говорит, сразу и не поняла, что залетела…Денег до хрена, а предохраняться не умеют! Куры безмозглые!

Медсестры переключились на обсуждение других пациентов. А я, оглушенный, все стоял за деревом. «Ребенок шевелиться вот-вот начнет. А может, уже…» — звучало в моей голове. Я лихорадочно подсчитывал сроки. Июнь… Июль… Август… Лето! Когда мы с Марусей впервые были вместе…

Пошел снег. Хлопья падали на мой пуховик и не таяли. В голове была пустота, сердце бухало: «У меня будет ребенок». Перед глазами стояли диатезные щечки Костика и его беззубая улыбка. Надо было срочно что-то делать. За одной ниточкой в клубке потянулась другая, окрашенная абсолютно по-новому.

Я потер лоб. Как идиот стоял здесь, теряя время. А надо было бежать на парковку догонять Марусю. Чувствуя, что безнадежно опоздал, я рванул к воротам, но Cherokee там, конечно, уже не было. Я подошел к дремавшему в стареньком жигуленке пожилому таксисту.

— Подвезете?

— Садись, договоримся, — кивнул он.

Конечно, он удивился, когда я назвал адрес на выезде из города. Но протянутая мной стотысячная купюра с Большим театром быстро сделала его более благосклонным.

Мы поехали в поселок, где жила Маруся, остановились у ворот. Поблагодарив таксиста, я выскочил из машины. Охранник в камуфляже лениво вышел навстречу и вопросительно посмотрел на меня.

— К Марьяне Борисовне! — уверенно отчеканил я.

— О гостях не предупреждали! — отрезал он, изучающе глядя на меня.

— Она не знала о том, что я приеду. Но это реально дело жизни и смерти! Свяжитесь с ней, вы же можете.

— Да не ори ты, пацан! — Мужик покачал головой. — Нету ее дома.

— Но…

— Да пустил бы я тебя, — развел руками охранник, — знаю, хахаль ты ее. Помню, как она тебя сюда возила.

— Понятно, — протянул я и отошел от ворот.

Мужик вернулся в свою будку.

Я решил ждать Марусю здесь, прямо у КПП. Когда-то ведь она вернется?

Снег сыпал, не переставая. Погода в ноябре уже репетировала зиму. Я поглубже надвинул капюшон пуховика и убрал руки в карманы. Обязательно дождусь!

Охранник хмуро смотрел на меня из окна своей будки, подливая себе чай из термоса. Я топтался у него на виду, чтобы не вызывать лишних подозрений. Стемнело, зажглись оранжевые фонари. Пару раз проезжали машины, шлагбаум перед ними услужливо поднимался. На меня, занесенного снегом и почти превратившегося в сугроб, изумленно смотрели из окон авто, но ни о чем не спрашивали.

Через час охранник все же не выдержал и вышел ко мне из будки:

— А если она сегодня не вернется? Всю ночь караулить будешь?

— Да, мне очень надо ее увидеть! — решительно ответил я.

— А если я ментов вызову? — нахмурился он.

— Но за что? Я просто стою на виду у всех!

— Нечего тут стоять! — гаркнул он. —Домой вали!

— Но мне правда очень нужно, это… — мысленно я уже прикидывал варианты, где ждать, если меня все же прогонят. И что делать, если Маруся действительно в ближайшее время не вернется.

— В будке тогда жди! — неожиданно смилостивился охранник. — Трупа влюбленного дурака мне еще здесь не хватало! Для полного счастья…

Я, ошарашенный неожиданными переменами, растянул замерзшие губы в улыбку и поблагодарил его.

— Эх, всыпать бы тебе, дураку! — ворчал мужик, наливая мне чая. — Замерзнешь здесь до смерти из-за своей любви! Бутербродик хочешь?

— А можно домой позвонить? — робко спросил я.

— Ну, глянь на него! Наглость — второе счастье! Так есть хочется, что переночевать негде! —он махнул рукой. — Ладно, звони давай.

Я набрал номер Людмилы. Трубку взял Олежек. Я предупредил его, что занятия у нас сегодня не будет и, услышав его тихое «Ура», попросил предупредить бабулю и деда, что я у Маруси. На всякий случай, чтоб точно не волновались. Олег клятвенно пообещал, что сходит к моим прямо сейчас. Я немного успокоился. Потом отогрелся и начал клевать носом.

— Эй, Ромео, — хохотнул охранник, — небось, надеялся на шелковых простынях сегодня поваляться, а приходится…

— Простите! — пролепетал я.

— Да ладно, сам молодой был. Иди вон на топчан приляг!

Я свернулся калачиком на узкой лежанке и сразу отрубился. Во сне мне чудилось, что я слышу рык Марусиного джипа, выбегаю навстречу, но вижу, что она в машине с Гошаном. Они целуются, а я понимаю, что все мои фантазии — просто туман. Я просыпался, испуганно оглядывался, но услышав «Спи» от охранника, снова опускал голову на подушку. В этом зыбком забытьи, на тонкой грани между сном и бодрствованием, я, наконец услышал «Приехала» и резко вскочил. Протер глаза, будто полные песка, и, в спешке застегивая пуховик, вышел вслед за охранником.

Черный джип стоял у ворот. Маруся была в нем одна. Она устало посмотрела на меня, даже толком не удивившись, и опустила окно:

— А ты здесь откуда?

— Марусь, — хрипло начал я, — давай поговорим.

— Говори! — развела она руками.

— Может, все же не здесь? — робко предложил я.

— Ты разве не понимаешь, что все закончено? — обреченно произнесла Маруся.

— Это просто так кажется, а на самом деле…

— Если ты скажешь, что все только начинается, я тебя ударю.

Я замолчал, ведь именно эта фраза крутилась на языке.

— Ладно, поздно уже и холодно, — Маруся нажала на кнопку, и стекло поднялось.

Она сейчас уедет. Я замолотил в окно:

— Пожалуйста, я просто хочу поговорить…

Она нехотя приоткрыла дверцу, но не вышла.

— О чем говорить? Ты ведь ничего не знаешь! И лучше бы тебе остаться в твоем уютном и чистом мирке. Не лезь в это дерьмо…

— Марусь, прости, —только и мог прошептать я.

— Простить? Тебя? — Она удивленно подняла глаза. — Ты бредишь?

— Марьян, он на улице два часа мерз, пока тебя дожидался, может, и правда бредит, — вмешался охранник. — Погреться хоть разреши, куда ему в четыре утра-то?!

— Ну ладно, садись, полярник! — обреченно махнула рукой Маруся. — Только в гости не приглашаю, не до этого сейчас. В машине поговорим, если так жаждешь.

Я сел. В салоне было тепло. Пахло кофе и кожей. Мерцали зеленые огоньки магнитолы. Маруся нажала на кнопку — «Наутилус» запел «Черные птицы». Мы развернулись и поехали прочь от поселка. Маруся неслась по темной дороге в своей привычной резко-скоростной манере. Мы молчали. Щелкнула зажигалка — Маруся затянулась, выпуская свой любимый вишневый дым.

Я опустил глаза, но не утерпел:

— Марусь, пожалуйста, не надо курить….

— Это еще почему? — резко произнесла она.

— Просто не надо и все…

Я видел, как слезы текут из-под ее ресниц, и не знал, что сказать. Ярко-оранжевые фонари, мелькающие за запотевшим стеклом, красили свежевыпавший снег в ржавый оттенок. Мы были одни в этом вымершем мире. Близко, только руку протяни и вместе с тем беспредельно далеко. Песня сменилась. Мрачная атмосфера «Крыльев» и усталый вокал Бутусова добавляли сцене драматизма. Наше с Марусей нескончаемое молчание начинало тяготить.

— Марусь, что нам делать? — произнес я почти шепотом, сглотнув горький ком в горле. — Почему мы так легко соглашаемся все разрушить?

Маруся резко затормозила и съехала на обочину. В глазах ее все еще стояли слезы, но она смотрела на меня с вызовом.

— Потому что я живу в аду. В комфортабельном двухэтажном аду с итальянской мебелью. И никого не хочу тащить за собой.

Я пытался подобрать слова, но все они казалась неуместными и банальными. Верил ли я ей тогда? Конечно! Мог ли я ей помочь? Я искренне хотел хоть что-то сделать, но уже тогда сомневался в своих силах. Ее внезапные исчезновения, безумные качели настроения, ее картины с кровавым закатом на фоне апокалипсиса, любимая тема обреченности в философских беседах, и даже депрессивный рок в динамиках — все указывало на то, что беспросветный колодец ее души глубже Марианской впадины. И, кажется, никто не пытался заглянуть в эту бездонную пропасть, полную монстров разных мастей.

— Ты так часто говорила мне, что я ничего о тебе не знаю. Может, пора рассказать?

— Зачем? — вздохнула она.

— А ты начни, — предложил я. — Хоть с чего-нибудь… А там разберемся.

Маруся обняла руками руль и опустила глаза.

— Слышал про царя Мидаса, рыцарь? — начала она.

Я кивнул. Кажется, она решила начать издалека.

— Его дар, одновременно проклятие, – сродни моему. Только все, к чему прикасаюсь я, превращается в угли. И пепел уносит ветер…

— Марусь, о чем ты?

— Дом престарелых в руинах. Приют для животных закрывается. Наши отношения разрушены. Моими же руками.

В груди потеплело. Значит, они были, эти отношения…, И она о них жалеет.

— Марусь, царь Мидас вымолил у Диониса прощение и избавился от дара, омывшись в реке Пактол. А в реке теперь находят золотые самородки…

— Нет, Сень, Пактол мне не подходит. Вот Лета или даже Стикс с ее безмолвным Хароном, — поморщилась она.

Помолчала, а потом неожиданно добавила нарочито весело:

— Я, кстати, по Средиземному морю на пароме в Афины ездила. Круто было: семь палуб, три бассейна, пять ресторанов…

И вымученно улыбнулась.

— Марусь, ну их, Стиксы и бассейны. Давай ребенка оставим…

Она замерла. Я зажмурился, предвкушая, что меня сейчас выкинут из машины посреди дороги, и домой я пойду пешком. Но Маруся — она, как сон: логика непостижима, образы хаотичны. Предсказать ее — высшее искусство, неподвластное смертному. Она лишь грустно посмотрела на меня:

— Так и думала, что ты уже знаешь. Иначе ты бы не приехал…

— Иногда надо наделать глупостей, чтобы понять, что реально важно. Может, еще есть шанс все исправить?

— Шанс есть, смысла нет. И будущего нет, Сень.

— Но хотя бы настоящее…

— Сень, и настоящее весьма неприглядно.

— Но почему? — пораженно выкрикнул я.

Мы сидели в джипе, в самом центре темной бесконечности. Нас заметал снег, путая следы. А Маруся вдруг сказала:

— Я защищала тебя, как могла от того запределья, в котором живу. Хочешь лишиться иллюзий прямо здесь и сейчас? Созрел? Нырнешь в бездну без акваланга?

Я подавил желание выпалить «да» и задумался.

Жить в неизвестности — страшно. Тыкаться наугад слепым котенком — невозможно. Попытаться понять непостижимо сложное явление с простым именем Маруся — жизненно необходимо.

— Марусь, я хочу знать правду. И из своего сказочно-уютного мирка я уже начинаю вырастать.

— Ну, как скажешь, герой. Дело твое! Хочешь увидеть мир с изнанки — ответь на пару вопросов-загадок. Готов? Уже мысленно сравниваешь себя с литературными героями? Давай, ты будешь Бильбо, а я — Голум.

— Марусь, я же не настолько идиот…

Но она не слушала, а просто прошептала:

— Первый вопрос. С чего ты взял, что ребенок твой? — ее слова кинжалом воткнулись куда-то под ребра.

—Но он ведь мой! Сроки… — пролепетал я.

— Ответ неверный, герой! Момент истины для чистеньких мальчиков из хорошей семьи: я понятия не имею, от кого он.

Я потрясенно молчал.

— Второй вопрос. Мне нельзя рожать. У меня поэтому спираль, не знаю, что там за сбой произошел в моем загадочном организме… Знаешь, почему нельзя?

Я лишь покачал головой.

— Я на учете в дурке стою. Даже в школе на дому из-за этого училась. Маниакально-депрессивный психоз у меня, рыцарь, — Маруся резким движением потерла глаза. — Таким, как я, не то что детей — аквариумных рыбок доверять нельзя. Да и законы наследственности никто не отменял!

Музыка стихла, лишь за окном завывал ветер. Знаете, о чем думает человек в критической ситуации? Правильно, о всякой чепухе. Вот и я вдруг поймал себя на глупом желании: пусть скажет есть ли у нас хоть какой-то шанс. И замер, прислушиваясь к первым аккордам. Бутусов запел «Я хочу быть с тобой». Интересно, было ли это хорошим знаком? Песня о трагической любви, или нет, скорее о безумной одержимости. О боли утраты и о робкой надежде. Эх, «Наутилус», ничего прояснить мне вы так и не смогли…

— Молчишь, рыцарь? А это я еще далеко не все тебе рассказала, — резко произнесла Маруся. — А теперь, как в сказке, третий вопрос: все-таки оставляем ребенка?

— Ты же сама знаешь, что да.

— Я? — усмехнулась она. — Ничего я не знаю!

Уголок ее рта чуть дрогнул.

— Марусь, а можно теперь я спрошу? — робко пробормотал я.

—Только не о нашей счастливой будущей жизни, пожалуйста! — отрезала она.

Я опешил:

— Почему?

— Потому что я вообще плохо себе представляю, что делать дальше.

— Мой дедушка говорит, надо просто подождать. Жизнь покажет.

— Единственное, что она может нам показать, это фигуру из трех пальцев, — вздохнула Маруся.

— А как же свадьба, любовь, «жили долго и счастливо»? — решил разрядить обстановку я.

Она вмиг посерьезнела:

— Никакой свадьбы не будет. Я тебя не люблю.

Я поднял на нее глаза. Внутри все окончательно онемело.

— Да, не люблю! — продолжила она. — Просто… Как объяснить? Вот по телеку фильм про гуманоидов с летающей тарелки показывали. Ты для меня — такой же гуманоид. Никогда не видела таких, как ты. Интересно, увлекательно… Но я-то с Земли. Мы из разных вселенных, на разных языках разговариваем — совместимость 0%.

— А выход? — спросил я. Все эти откровения будто пропустили меня через мясорубку, эмоций просто не осталось.

— Я рожу этого ребенка, другого варианта все равно нет. Но замуж за тебя я не собираюсь. И жить вместе мы не будем: я слишком ценю личное пространство, а ты не выдержишь психбольную рядом.

Она вырулила на дорогу и отвезла меня домой, больше не сказав ни слова.

А я? Еще утром я думал, что разберусь и с сочинением, и с работой, и со своей жизнью. А сейчас лишь чувствовал, что почва уходит из-под ног.