Яблоко от вишенки

— Нет, — отпрянул я, представив цену такого подарка.

— Че, очко сыграло? Ну, значит, не по зубам тебе пока такая тачка. Всяк сверчок знай свой шесток.

— На чужое не претендую…— выдавил я, стараясь не показать свою панику.

— Не претендуешь, так денежки-то чужие отдай! — хохотнул бригадир, выщелкнув из пачки “Parliament” сигарету и заправив ее за ухо.

Я вновь полез в карман за конвертом.

— В машину сядь, не отсвечивай, — скомандовал Кама.

— Испачкать боюсь! — пожал я плечами.

— Не ссы! Не мы для вещей, а они для нас. Масть пойдет, так еще не одну такую красотку поимеем! — назидательно произнес бригадир, вновь демонстрируя хищный оскал и острые мелкие зубы.

Передо мной открыли дверь космического корабля. Я робко провел рукой по кожаному сиденью, упругому, как круп породистого скакуна. Сел. Глубокий ковш кресла плотно обхватил меня в надежном объятии. Дверь захлопнулась плавно и глухо, будто люк подводной лодки.

Кама сел на водительское сиденье. Любовно провел пальцами по кожаному рулю. Поправил крохотные боксерские перчатки, висевшие на зеркале.

Затем взял конверт, картинно достал купюру, посмотрел на свет и потер пальцами. Потом быстро пересчитал всю сумму.

Взяв сигарету из-за уха, Кама достал зажигалку, покрутил колесико, прикурил и сделал глубокую затяжку, пустив голубоватый дым прямо мне в лицо.

— И сколько же здесь? — промурлыкал он, щурясь, как довольный кот, только что сожравший глупую синицу.

— Не знаю, — ответил я, из последних сил пытаясь сохранять спокойствие, — все, что Сема отдал — там, внутри.

— Так не хватает тут, мил человек.

— Что? — у меня внутри все оборвалось.

— Что слышал! — рыкнул Кама. — Как расплачиваться будешь?

Я лихорадочно пытался сообразить, во что вляпался. А бригадир лишь невозмутимо курил, любовно водя рукой с крупной золотой печаткой по массивной ступице со значком в виде трех бриллиантов. Когда я уже почти потерял терпение, он издевательским шепотом произнес:

— Кажется, ты про жертвы заикался?! В начале нашей милой беседы…

— Там вся сумма! — почти выкрикнул я. И опустил глаза. Я ведь и правда даже не пересчитал деньги, просто сунул конверт за пазуху. Идиот!

Запах кожи и пластика нового автомобиля казался тошнотворно сладким. От горьковатого дыма сигареты слезились глаза. А приборы на консоли, казалось, отсчитывали секунды в унисон с моим пульсом.

Гнетущая тишина давила на барабанные перепонки. Бригадир казался уже не вальяжной пантерой, как при первой встрече, а черным пауком-птицеедом, кружащим вокруг добычи, попавшей в сети.

— Дурик ты малахольный! — выдохнул Кама мне в самое ухо. — Разводят тебя все, кому не лень. А ты, лох непуганый, ведешься.

Я чувствовал, что он прав, но как же не хотелось расставаться с иллюзиями. Кама затушил сигарету и кинул в рот подушечку дирола.

— Сема никогда не обсчитается — себе дороже, — прошипел он, обдавая резким запахом перечной мяты. — А тебе наука, сверчок. В серьезные игры не лезть, словам не верить. И помнить, что каждый сам за себя. А за науку — должен будешь. Иди думай, голова-то у тебя для этого. Иль для красоты только?

— А спросить можно? — выдохнул я, вдруг осмелев.

— Спрашивай, коль не шутишь, — ухмыльнулся бригадир.

– Почему Кама?

— НижнеКАМская исправительная колония номер четыре. Три года, восемь месяцев, пятнадцать дней…

Как только мне кивнули на выход, я вылетел из клетки душного салона. Стереть бы эту жуть из памяти.

Ах, да! Больница, шелковая нить жизни, мой полковник… Нужно позвонить!

У таксофона на углу у кинотеатра была с мясом вырвана трубка. Значит, нужно пройти два квартала до гастронома. Там должен работать.

Рифленый жетон с клеймом МГТС. Где-то там, в отдельном кармашке с молнией, чтобы не потерялся и не погнулся. Я сжал его крепко-крепко, до боли в ладони, и рванул вперед, боясь, что остановившись, застыну соляным столбом, не в силах избавиться от липкого чувства, поселившегося где-то глубоко за диафрагмой. Брезгливость? Страх? Тревога?

Нет, просто дивный мир обрушился на меня всей своей пугающей реалистичностью. Вот и гастроном! Рывком открыл дверь телефонной будки, с облегчением услышал гудки в трубке. Нажал на холодные металлические кнопки с цифрами.

— Да, больница! — раздраженный окрик в трубке.

— По поводу Громобоева…

— Еще в реанимации, состояние стабильно тяжелое!

— Но когда же…

— Что вы хотите, молодой человек? — меня, кажется, терпят из последних сил. — Он же древний, как библейский Мафусаил!

Чего я хочу? Чтоб Кузьмич жил!

А ночью выпал первый снег. Непривычно холодный сад стал девственно чистым и почти прозрачным. Фауст замер на пороге, не понимая, что случилось с его родным миром. Но увидев в моих руках поводок, все же решился довериться хозяину и шагнуть в белоснежную неизвестность. Мы чинно вышли за калитку, а дальше пес уже не смог сдержаться. Носился вокруг меня, наматывая круги. Хватал зубами белые хлопья, падающие с небес, кувыркался, смешно дрыгая лапами в воздухе. Байрон сидел на крыльце и через забор из сетки-рабицы скептически смотрел на товарища. Он и так невысоко оценивал умственные способности пса, а сейчас окончательно уверился в своей правоте. Намочить свою шерсть, извозиться в снегу, да еще и радоваться при этом могли только эти глупые животные, на эволюционной лестнице стоящие даже ниже человека, что уж говорить про кота. Байрон щурил янтарные глаза и философски вылизывал розовую бархатную подушечку на задней лапе. Он смирился с этим безумным миром, познав кошачий дзен.

Я помял в ладони чистый снег, скатал из него плотный комок и запустил в корявый ствол старой антоновки. Байрон фыркнул и отвернулся, возмущенный моим непостижимым для разумного существа поведением.

Еще один день на рынке, который я посвятил раздумьям о расширении ассортимента. Кое-кто той далекой осенью уже слышал о мальчике-волшебнике со шрамом на лбу, интересно, когда это можно будет заказать? А еще озабоченные активистки-мамаши из родительских комитетов интересовались рабочими тетрадями и учебниками на целый класс. Это тоже было перспективно. Но как это все организовать? По предоплате? Это вообще законно? Нужно было расспросить у Семы.

А вечером я решил отправиться в больницу: мне до смерти надоел один и тот же холодно-равнодушный голос, пробирающий до мурашек.

Снег таял, превращаясь в грязную кашу. От утренней праздничной чистоты не осталось и следа.

В справочной никого не было, и я, воспользовавшись тем, что попал в приемные часы, пошел в кардиологию. На посту сидела совсем молоденькая девчушка-медсестра с огненно-рыжей шевелюрой, выбивающейся из-под крахмальной белой шапочки. Я включил все свое обаяние, в силе которого не был до конца уверен. Но мне повезло. Девушка мило улыбнулась, когда я спросил про Кузьмича:

— Вы ведь тот самый, из газеты? Тот, кто стариков из пожара на себе выносил?

— Я не выносил, просто…

— А я фанатка супергероев и спасателей! — перебила она. — Читала статью и фантазировала. Смотрели «Бэтмен и Робин»?

— Нет, — удивленно признался я.

— А я в видеопрокате брала, представляете, прям в нашем доме открыли. Правда, качество не очень, перевод еще этот гнусавый!

— А может, вместе в кино сходим? — мне нравился ее юный голос, задорный оптимизм и солнечно-теплая манера общения, поэтому я в первый раз в жизни, кажется, попробовал флиртовать.

А еще после подворотни и машины Камы мне просто необходимо было услышать чей-то живой, теплый голос, ничего не требующий и не смотрящий на меня, как на проблему.

— Сходим, если пригласите! — улыбнулась она. — А взамен могу отвести к лечащему врачу вашего Громобоева.

— Правда? — не верил я своей удаче.

— Конечно, — уверенно кивнула она. — Тем более, что он по совместительству мой старший брат.

Так я познакомился с доктором Светловым.

Солнечная девушка Саша проводила меня в

ординаторскую. Молодой улыбчивый доктор Александр (у их родителей, похоже, с фантазией не очень), такой же ярко-рыжий, как и его сестра, сначала сыпал какими-то непонятными медицинскими терминами. Но потом, видя мою растерянность, вздохнул и поднял на меня свои янтарные, как у Байрона, глаза.

— Меня тревожит психологическое состояние Николая Кузьмича. Он сдался. Говорит: хватит, пожил уже, пора и честь знать. Никитична какая-то его якобы ждет, скучает.

— Давайте я попробую с ним поговорить! – вскочил я со стула.

— Сядьте! — строго сказал доктор. — Кстати, Арсений, он вас вспоминал. Но не торопитесь, пациент только вчера выдал остановку сердца. Через пару дней, надеюсь, переведем его в общую палату, придете и поговорите. Только недолго и постарайтесь не волновать.

— А что можно ему принести?

— Можно нежирный домашний бульон, немного фруктов, кефир или творог. Хорошо бы что-то диетическое, но домашнее. Устал он от казенного. Может, с вами поговорит, поест, и стимул жить появится.

— А пожар? Он не пострадал?

— Нет, но была психологическая травма, которая и спровоцировала инфаркт. Не хочет он уезжать отсюда. Говорит, с Никитичной рядом будет в земле сырой лежать. А уедет — вроде как разлучатся навсегда. В загробную-то жизнь старый коммунист боится поверить, хоть и очень хочет.

— Послезавтра тогда приду, можно? — робко спросил я.

И дождавшись разрешения доктора, продолжил:

— Упертый он, конечно, но что-нибудь придумаем… Главное — жив.

Домой я летел на крыльях надежды. Мысленно ругал себя за ссоры с бабушкой и дедом, давал себе слово впредь держать язык за зубами и беречь свое хрупкое счастье, как зеницу ока.

Глава 19

О дверях, за которыми страшно, и о тех, за которыми ждут

Трек: ДДТ «Это все…»

Следующим вечером я носился по родному городку, как ужаленный. Только сказал, что пойду к Кузьмичу в больницу, как бабуля меня отправила в гастроном за свежей курицей:

— Только Ленинградскую бери — птицефабрика «Северная», ножки Буша покупать не вздумай! Нечего больного человека, ветерана заслуженного, всякой гадостью травить.

Я метнулся в гастроном, потом в «Дары природы» за урюком и черносливом. Бабушка сказала, отправляя меня за покупками: «Компот из сухофруктов — полезно, там же витамины и калий. И еще от некоторых деликатных проблем помогает!» Я в подробности не вдавался. Деньги у меня теперь были — спасибо работе на рынке.

Купил заодно бабуле театральной помадки. А деду — сала. Самая подходящая закусь для его любимой зимней рыбалки.

Потом собрался варить для Кузьмича суп — наука нехитрая, но бабуля выгнала с кухни, сказав, что хозяйка должна быть одна, меня у плиты она терпеть не собирается.

— Убирай потом за тобой! Все ведь угваздаешь, — прикрикнула она. — Завтра бульон сварю, компот и пюре жиденькое из нашей картошечки. Твой генерал-то всю жизнь на казенных харчах, никогда, поди, такого не пробовал!

— Ба, он полковник! — робко поправил я.

— Какая разница! — махнула она рукой.

Бабушка решила, что она завтра все приготовит, а я после работы забегу домой и как раз успею в больницу. Возражать было бесполезно.

Спал в ту ночь я тревожно. Слушал, как тикают часы, как среди ночи Байрон, чавкая, лакает молоко из блюдца. Сон все не шел. Как там Кузьмич? Не надумал ли чего лишнего? А бабуля? Будто нет у нее своих забот — внучок подкинул. Заснул лишь под утро, забывшись короткой рассветной дремой.

Ровно в пять вечера стоял у дверей кардиологии. В сумке уютно звенели еще теплые банки, завернутые в старое махровое полотенце. Покачивалась бутылка с компотом. Саши на посту не оказалось, и я, неожиданно вспомнивший о «Бэтмене» и приглашении в кино, обозвал себя «обломщиком». В следующий раз нужно обязательно загладить вину перед солнечной девушкой и ее супергероями.

Дежурная медсестра вручила мне халат, недовольно буркнув:

— Громобоев ваш все еще в палате интенсивной терапии. Недолго там! — и отвлеклась на других посетителей.

Я подошел к облезлой двери с надписью «ПИТ». Замер, как перед прыжком, и дернул ручку на себя. В душном помещении, освещенном мертвенно-белыми лампами дневного света, попискивали какие-то приборы. Пахло лекарствами и хлоркой. Я растерялся и не сразу понял, к какой из пяти коек в палате подойти. Перед болезнью все равны: потухшие взгляды, осунувшиеся серые лица, измученные и отрешенные.

Да вот же он, мой Кузьмич, лежит, отвернувшись к стенке на высокой койке. Я подошел поближе. Морщинистая старческая рука с извилистыми дорожками вен лежала поверх застиранного пододеяльника. Редкий седой пушок обрамлял блестящую лысину. Тонкая, как у цыпленка, шея покоилась на смятой подушке. А прозрачные глаза цвета декабрьских серых сумерек смотрели в одну точку. Остановившийся взгляд, застывшее время…

Где мой бравый полковник, проницательный остроумец, подвижный, как ртуть? Язвительный шутник, с мгновенной реакцией, который за словом в карман не полезет?

Бессонной ночью я готовил речь, как важно не сдаваться. О том, что мы справимся. О том, что будем жить. А сейчас в горле стоял горький ком. Я смог лишь присесть на корточки и прошептать:

— Прости!

Кузьмич вздрогнул, будто от испуга, и посмотрел куда-то сквозь меня. Казалось, он видит то, что недоступно моему взгляду. Будущее? Или прошлое, в котором ему было гораздо лучше, чем сейчас?

Я чувствовал, что в носу защипало, и потер переносицу, борясь с непрошеными слезами.

Тонкие синеватые губы, покрытые коркой, шевельнулись:

— Сенька, ты? Не думал, что свидимся…

— Я подвел, — хрипло бормотал я, — обещал помочь и вот…

— Ты один и вступился, — полковник глубоко вздохнул, будто не хватало воздуха.

— Бабуля бульон сварила. Теплый еще…

— Сень, не хочу. Надоело. Больно это — жить.

Я чувствовал обреченность — в его надтреснутом голосе, в опущенных уголках сухих губ, в сурово нахмуренных кустистых бровях.

— Обидится она, если даже не попробуешь, весь день у плиты сегодня суетилась, а у нее суставы…

— Сень, зря ты это все. Еще и бабулю свою напряг, — Кузьмич прикрыл глаза.

— Нет, пожалуйста, не отказывайся! Как в детстве — ложечку за бабушку и ложечку за меня.

— Детство-то у меня детдомовское! Кто ж там уговаривать-то будет? — выдохнул полковник.

Я замолчал. А потом поднял чуть повыше его подушку, взял с прикроватной тумбочки ложку и зачерпнул бульона.

— Попробуй хоть, какой душистый! Бабуле скажу, что не напрасно старалась.

— Сеньк, ты помереть мне спокойно дашь или нет? — возмутился Кузьмич.

— Время твое еще не пришло, раз на пожаре не сгинул. Другие планы на тебя там, наверху.

— Какие планы? Забыли там про меня, да и все!

— Но я-то помню!

— Не-е, ну чисто банный лист. Пристал — не отлепишь!

Я уверенно кивнул.

А Кузьмич притворно поморщился:

— Ладно! Дай тогда ложку, сам поем, еще не хватало со мной сюсюкаться!

Он съел совсем чуть-чуть:

— Все, не могу больше. Бабуле поклон передай, знатная мастерица!

— Там еще пюре и компот. В холодильник поставлю. Может, товарищей угостишь.

— Едоки они так себе, но чем черт не шутит! — устало, будто через силу улыбнулся Кузьмич.

— И еще… Можно я завтра приду?

— Приходи, коль делать больше нечего, — тихо проворчал полковник.

Я поцеловал его в пергаментную щеку, а он даже попробовал еще раз улыбнуться на прощание.

Я пришел на следующий день. Полковника перевели в общую палату.

Через два дня лицо его уже не казалось мне таким землисто-серым.

Через три дня он первый раз рассмеялся.

А через неделю доктор Светлов пожал мне руку и сказал, что кризис миновал.

В те дни я зорко следил за Кузьмичом и отмечал малейшие изменения, как тревожная мамаша у своего новорожденного младенца.

Я старался избегать травмирующих тем, помня, что волноваться моему бравому ветерану нельзя. Однако он заговорил сам:

— Сень, вот ведь парадокс! Жив-то я благодаря той, на которую раньше постоянно злился!

— Благодаря Никитичне, что ли?

— Какой Никитичне? На нее я не злился ни разу в жизни. Да и не совсем я в маразме, чтобы могилу ее ворошить…

— А благодаря кому тогда? — усмехнулся я.

— Благодаря коленке моей!

— Коленке? — хмыкнул я.

— Да, артрит у меня. Дергает, выкручивает, особенно на погоду. С палкой вот теперь хожу, как Чарли Чаплин. Цилиндр бы мне еще, да усики! Мож, тоже бы жену молодую на старости лет себе нашел, да выводок детей настругал. Раз раньше не сподобился.

Я усмехнулся.

— Эй, изменщик коварный! А твоя вечная любовь?!

—Да шучу я, Сеньк! Кому я теперь нужен, бездомный старик с клюкой, инвалид.

— Мне нужен, — попытался я его успокоить. Мне нравилось, что он разговорился.

— Ну, если только тебе, чудику.

— А коленка твоя причем?

— Да перед дождем ныла, зараза! — махнул он рукой. — Я ни сидеть, ни лежать не мог. Места себе не находил. Вниз спустился к вахтеру нашему. Там пожар меня и застал — мы с вахтером в 01 позвонили. Потом кричали, людей будили. А как огонь разбушевался — в парк я похромал. А кое-кто из наших ведь крепко спал, да так и не проснулся, Сень!

— А ты знаешь, что с ними со всеми случилось? С Семеном, с Вано? — заглянул я в его глаза.

— Так расселяли же нас перед закрытием. Слава Богу, а то жертв было бы на порядок больше. Вано в Серпухов уехал, в другую богадельню. А Семен умер, еще до пожара.

— Как? — ужаснулся я.

— Так, Сень! Это у нас, стариков, обычное дело. Мы ж древние, как экскременты мамонтов!

— Вечная память ему.

— Он хорошо умер, во сне. Это не каждому дано. Теперь, наверное, уже с сыном встретился, с которым так разлучаться не хотел.

— А другие?

Я задержал дыхание, боясь услышать ответ.

— Зою видел. Бегала, кричала, металась. Ее пожарные вывели, а она обратно рванула. Все мальца своего искала. Так и смерть свою нашла.

— А про мальчика ее ничего не известно? — нахмурился я.

— Он, Сень, чудо наше солнечное, если пугался чего, прятался. То под кровать, то в шкаф, то за кресло. И сидит тихо, как мышонок. Думал, видать, не заметит его горе, мимо пройдет. Только вот от огня не спрячешься. Сожрет — и не подавится!

— А, может, его спасли, а он и имя свое назвать не смог? Ведь про него и не знали толком, на птичьих правах в богадельне вашей жил.

Кузьмич вздохнул. Какой-то прибор у его койки жалобно пискнул.

— Знаешь, сынок, жестоко это, но мое мнение, лучше б ему умереть. Как он без матери-то? Дите убогое…. Кому нужен? Он ведь, как зверек неразумный…

— Кузьмич, ведь это все из-за меня. Не смог… — понурил я голову.

— Сень, ты надежду нам дал, а она дорогого стоит. И борьбу твою отчаянную — один против всех — мы видели. Чай, газеты читаем. Только человек для системы — как Котенька для того самого пламени. Сожрет и косточек не оставит. Это нам всем и показали, бестолковым.

Я встал со стула у его постели, не в силах спокойно усидеть на месте.

— А ты, Кузьмич? Что теперь с тобой?

— Эх, Сень, сердце кровью обливается, как подумаю, что от могилки родной уеду. И тебя больше не увижу. Только делать нечего…

Кузьмич снял очки, потер переносицу. А потом тихо добавил:

— На квартиру-то свою я дарственную подписал, как в богадельню переехал. Брат у меня был, старший. Благодаря ему и выжил в детдоме. На войну в 41-м нас обоих призвали. Только он под Сталинградом сгинул, а я до Берлина дошел.

Кузьмич тяжело вздохнул, но продолжил:

— Сынок у брата моего остался, племянник мой единственный. Ему я все отдал — своих-то детей Бог не дал. Он тогда в Израиль собирался — жена у него оттуда. Квартиру он продал, деньги нужны были на новом месте обустроиться.

— А сейчас? — ляпнул я и запоздало смутился, что лезу не в свое дело.

— Сейчас меня к себе зовет. Только не поеду я, помирать на Родине надо.

Кузьмич замолчал, а потом сон сморил его, и я укрыл его тонким больничным одеялом со штампом. Тихонько попрощался с товарищами Кузьмича и прикрыл дверь.

Я шел домой, а в ушах, как эхо, повторялось «Помирать на Родине надо».

Вечером перед сном в мою комнату пришла бабуля. Села на край кровати, задумавшись о чем-то. А потом сказала:

— Сень, добрая ты душа. Вижу, что терзаешься, хочешь ветерану помочь. Страшно это, но приходит время, когда понимаешь, что всем не поможешь.

— Ба, я все понимаю, — прошептал я, — только сердце замирает, как подумаю, что уедет он в чужое место, никому не нужный и неприкаянный. Совсем один на всем белом свете. Не жить — доживать.

— Сень, только вот как ему помочь-то? К нам его забрать? Дед не вынесет, характер… Ты же знаешь. Менять что-то в таком возрасте…

— Баб, я все понимаю, не маленький.

Она поцеловала меня в лоб и подоткнула одеяло, как в детстве.

А потом робко спросила:

— Сенечка, а с Марусей что? Поругались вы, что ли?

Я лишь вздохнул, ничего не сказав. А бабуля ласково произнесла:

— Помиритесь еще, ты только горячку-то не пори. Эх, молодежь!

Она покачала головой и вышла, прикрыв дверь в комнату.

Потом пришел дед.

— Сеньк, не спишь еще? — громко спросил он.

— Нет.

— Ты не думай, я всегда на твоей стороне, только вот бабка твоя привыкла хозяйкой быть в доме. Ей покоя хочется и стабильности.

— Ты о чем? — приподнялся я с подушки.

— Знаю, не можешь ты своего полковника на чужбину отпустить, но вот мы…

— Дед, я понимаю, это точно не выход. Помочь одному человеку, при этом нарушив покой других. Не по-человечески это. Надо другой выход искать. Но какой, ума не приложу.

— А ты подожди чуть-чуть, — устало выдохнул он. — Жизнь сама подскажет. И с Марусей тоже…

Он похлопал меня по плечу и вышел из комнаты.

В четверг я вновь сдал недельную выручку Семе. Идея о закупке учебников хозяина заинтересовала.

— Организовывай, дело выгодное. Собирай заказы, рекламируй, но учти — работа только по предоплате.

Я кивнул, надо было все обдумать. А Сема вновь протянул мне конверт.

— Вот, для Камы.

Меня перевернуло.

— Что, нагнал бригадир ужаса? — ухмыльнулся Сема.

— Да, неприятная личность, — поморщился я.

— Приятная или нет — не наше дело, — назидательно произнес он. — Плати и все будет в порядке. А в страхе держать — это он умеет, работа такая. Я после первого серьезного с ним разговора вообще на неделю в запой ушел. Жить не хотелось — не то, что бизнес держать.

— А сколько в конверте? — нахмурился я.

— Вот смотри, лист с расчетами кладу, Виктор Палыч с Камой точность любят. Кстати, учись, присматривайся, потом сам все считать будешь.

— Сам? — испугался я.

— Да дело нехитрое, — махнул рукой хозяин. — А мне сейчас не до этого. Комок открываю, помнишь, про московский секс-шоп-то тебе рассказывал? Он там красивый, весь в зеркалах и розовых сердечках. Консультанты, как из борделя: молодые и пафосные. И название такое… Как там? Кино еще есть…

— «Любовь и голуби»? — брякнул я.

Сема заржал.

— Какие еще голуби? А, вспомнил, «Основной инстинкт».

— А ты как свое детище назовешь?

— Не думал пока. Мож, у тебя какие идеи? Ты ж у нас парень с фантазией!

— «В гостях у сказки», — ляпнул я первый попавшийся вариант, — или это… «Штучки-дрючки».

Сема вновь захохотал, распугивая припозднившихся посетителей рынка.

— А ты молоток, доцент! «Штучки-дрючки» — это звучит. Голова! А я сперва думал, Жорик мне какого-то малохольного подсунул! — Он задумался. — А может, консультантом в комок мой пойдешь? Морда у тебя смазливая, язык подвешен. Дело выгодное, зуб даю.

— Нет, — отчаянно замотал головой я. — Лучше с книгами.

— Ну, да, это я не подумавши брякнул. Ты поди с бабами-то только после свадьбы! А сначала — одобрение семьи и венчание в церкви! — Сема хрюкнул. — Ну, как знаешь. Мое дело предложить…

Сема ушел, я долго раскладывал привезенный товар, оттягивая самое неприятное — встречу с Камой. Рынок почти опустел, когда я собрался с духом и направился к тяжелой двери. Той самой, двери в Нарнию, страну, где узурпатор Мираз истреблял коренных жителей, уничтожая магию. А коварный божок Таш пожирал души тех, кто в него верил. Я зажмурился, коря себя. Вечно мои сравнения не к месту!

Дверь в другое измерение была чуть приоткрыта, слышались голоса. Я сжался, как кролик, собирающийся шагнуть в лисью нору. Голос Камы, хрипловатый и резкий, я узнал сразу:

— Ты не забыл, с чьей руки кормишься? И кто у руля теперь…

Незнакомый глухой голос что-то ответил, слов я не разобрал.

Здравый смысл вопил, что нужно уходить. За дверью явно обсуждали что-то, не предназначенное для посторонних ушей. Однако ноги будто приросли к полу.

— Накосячили вы тогда с мальчишкой-дауном, Борис в ярости. Вам же сказали, его…