Яблоко от вишенки

От порыва ветра дверь захлопнулась. Я вздрогнул, как от выстрела. Уйти? Или постучать и посмотреть с кем говорит Кама.

Борис… Мальчик-даун…Может, речь о Котеньке?

Сердце колотилось. Пульс стучал в ушах. Я сжался, как от удара.

А потом сжал в руке пухлый конверт и постучал.

— Че надо? — рыкнул Кама из-за двери.

Я вошел. Бригадир вальяжно сидел в кресле, задрав ноги в грязных кроссовках на стол. Несмотря на разговор на повышенных тонах, он выглядел спокойным и расслабленным. В кабинете пахло сладким одеколоном и крепким табаком. Перед Камой стоял приземистый мужик с бычьей шеей и маленькими бегающими глазками в синем спортивном костюме с лампасами. Его я видел впервые. Он явно был на взводе в отличие от бригадира: на лбу блестели капли пота, бескровные губы были нервно закушены.

— А, сверчок, явился? — бросил Кама, крутя колесико неизменной зажигалки Zippo. Я посмотрел на синий язычок пламени и тихо ответил:

— Деньги принес.

— Деньги — это хорошо. Только у меня неприемные часы. Видишь, занят? — он кивнул на нервно переминающегося с ноги на ногу собеседника.

— А как же… Может, все-таки возьмете, не таскать же такую сумму?

— Не, ну ты посмотри, совсем оборзел, — ухмыльнулся бригадир, обращаясь к «быку». Сказано — занят! Завтра в гараж принесешь. До обеда там буду. А теперь пошел вон, — Кама издевательски помахал рукой мне вслед.

Я не нашел в себе силы спросить, где этот гараж, вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Домой я шел пешком — боялся карманников, орудующих в автобусе. Бабушка часто пугала:

— Сумки режут, а ты и не чуешь!

Шел, нарочно выбирая самые многолюдные улицы с хорошим освещением. Рука — в кармане, сжимает шершавый конверт.

Только дома мог вздохнуть спокойно.

А после ужина дед сказал:

— Людмила днем забегала, тебя спрашивала. Вопрос у нее к тебе.

— Какой? — только болтушки Людмилы мне не хватало для полного счастья.

— Я почем знаю, — огрызнулся дед, — сходи — она все расскажет.

Идти никуда я, конечно, не хотел. Но слушать ворчание деда мне хотелось еще меньше. Поэтому я все же собрался, прошел самой короткой дорогой через сад и постучался в окно.

Штора отодвинулась. Людмила открыла дверь:

— Сенечка, как хорошо, что ты пришел. Заходи, поговорить надо!

Я зашел в прихожую с облупившимися по углам стенами, покрашенными когда-то темно-зеленой краской. Стекло в одном из маленьких окошек треснуло, из него тянуло холодом, и Людмила зябко завернулась в серый пуховый платок, кое-где проеденный молью.

— Сень, у Олежки с русским совсем швах…, — начала соседка. — Ты бы подтянул его. Когда вы с ним занимались, он даже читать начал и правила учить. А сейчас класснуха его звонила, говорит, два за четверть выходит!

— Люд, так это лето было, а сейчас я ж работаю с одним выходным. Времени совсем нет!

— Сень, да я ж не за так! — затарахтела соседка. — Бабуля твоя мне про ветерана рассказала. Про неприкаянного. Так я могу баню сдавать. Пусть полковник твой живет! И к тебе поближе, и ему удобно.

Я замер. Это был хоть какой-то вариант. Но не слишком ли там убого для Кузьмича?

— Люд, да там же нет ничего! — притворно нахмурился я.

— Как ничего? — возмутилась соседка. — Есть там все необходимое: вода, ну, холодная, правда. Газ, АГВ, свет.

Она на минуту задумалась, а потом добавила:

— Так я с тебя много-то не требую! Занимайся с Олежкой пару раз в неделю да коммуналку оплачивай. И ладно. Она говорила быстро, будто боялась, что я откажусь, и тогда рухнет её собственный план — и для Олежки, и для Кузьмича:

— А что там ремонт требуется, и удобства во дворе, так ты с руками, со временем все обустроишь! А так нормально. Въезжай — и живи! Кровать есть, шкаф, плита старенькая. Холодильника нет, конечно, ну так зима на носу, продукты и за окно вывесить можно!

Я представил Кузьмича в маленькой бревенчатой бане, пахнущей смолой и березовыми вениками. За колченогим столом. У крохотной плиты на две конфорки. У крыльца, в валенках и телогрейке. Не хоромы, конечно. Но жить можно. А главное, среди людей. А чем могу — помогу. Да и бабушка с дедом помогут, хоть и поворчат для порядка.

Я вернулся домой. Дед, который явно уже знал о планах Людмилы и не сомневался в моем решении, одобрительно покивал головой.

— Это к лучшему, Сень. Может, и убого маленько, но зато не на чужбине. Да и он, полковник-то твой, всю жизнь не в царских хоромах прожил: то детдом, то окопы да землянки, то гарнизоны, а на старости лет и вовсе богадельня, казенный дом. Баня-то ему после всего этого райскими кущами покажется. Спокойно здесь у нас, воздух, места святые — только здесь и доживать…

— Жить, дед! — поправил я.

— Ну, ты у нас ученый, тебе видней! — усмехнулся он.

— Какой из меня ученый! Так! — отмахнулся я.

А потом положил конверт под подушку. Усталость накрыла меня, и я сразу отрубился, проснувшись только утром. Но не от звонка будильника, а от громкого, настойчивого стука в окно.

Глава 20

О ранних гостях, чужих сочинениях и о нитях, сплетенных в клубок

Трек: Наутилус Помпилиус «Я хочу быть с тобой»

Я протер глаза — на часах было шесть утра. Рановато для гостей. Может, что-то случилось? Торопливо сунул ноги в шлепки — полы в доме холодные — и выглянул во двор. За окном стояла Людмила. Она виновато улыбнулась и махнула в сторону крыльца. Я тихонько прикрыл дверь, стараясь никого не разбудить. Накинул старый ватник, переобулся в сапоги и вышел на крыльцо.

— Сень, — начала Людмила и опустила глаза, — Олежек вот сочинение написал, проверить бы, а то грымза эта пару опять выставит.

— И ты из-за этого прискакала с утра пораньше? — возмутился я.

— Ну да, пацан вчера до ночи сидел, стонал, что не понимает, как писать. Я уж и орала, и за ремень хваталась. А самой жалко его, сил нет. Учителя сейчас такие, совсем без понятия! Только требуют — совсем ничему не учат! Одни контрольные да сочинения! А нам, родителям, мучайся!

— А Олег сам что же не пришел? Я б ему объяснил…

— Да ты че, Сень?! Он же и так не высыпается. А ты ведь в семь на рынок уходишь, я проследила. Успеешь все ему исправить! — Людмила зевнула, прикрыв рот ладонью.

Я обреченно кивнул, мысленно проклиная все подряд: и избалованного лентяя Олежку, и его суетливую мамашу, и школьную программу за седьмой класс. И себя самого, за то, что не смог отказать.

— Ну, ты исправь все и принеси мне тогда. Чего я ждать-то буду? Мне завтрак готовить, ребенка в школу собирать! — развела руками соседка, заискивающе улыбаясь.

Я покачал головой, глядя ей вслед, открыл тетрадь и прочитал первые строки:

«На картине Григорьева я вижу врОтаря. Это пОцан в шортах. Он сАгнулся и ждёт мячЬ...»

Исправлению этот шедевр не поддавался. Надо было переписывать. Но как? Если я напишу сочинение за него, то учительница вряд ли закроет глаза на столь очевидный подлог и внезапное изменение стиля.

Я отпустил Фауста побегать, а сам взял чистую тетрадь и карандаш из дома, сел на лавку и начал безуспешно вживаться в роль тринадцатилетнего балбеса. Мой пес несколько раз подбегал, становился передними лапами на лавку и тыкался мокрым носом в тетрадный листок, удивляясь, чем это его хозяин так занят. Я гладил его по лохматой голове, зачеркивал строку и вновь писал. Наконец сочинение было готово. Я отнес тетрадь Людмиле, она горестно заохала:

— Это что ж, переписывать еще? Когда ему?

Но я, не слушая причитаний, отправился домой. Пора было на работу.

— Куда тебя носило-то в такую рань? — сонно проворчал дед, оторвав голову от высокой подушки в мелкую синюю клетку.

— Да я с Фаустом гулял, спи, все в порядке, — успокоил его я.

Раздраженный и невыспавшийся, я пришел в свой книжный закуток. Тяготили и встреча с Камой в его загадочном гараже, и чрезмерно активная Людмила с амебным сыночком. Да и Кузьмич вызывал опасения. Как он отреагирует на мое предложение?

Во рту стоял горький привкус — то ли от дрянного кофе Пеле, проглоченного второпях, то ли от волнения. Чтобы чуть успокоиться, я взял купленный заранее в канцтоварах ватман и маркеры. Разложив лист на прилавке, я намалевал яркое «Заказ учебников, контурных карт и атласов. Скидки оптовым покупателям». Внизу нарисовал потрепанный портфель с торчащей книгой и длинной линейкой. Подумал, и пририсовал пару кривоватых пятерок.

Примитивное творчество так поглотило меня, что я не заметил первого посетителя. Он стоял в дверях и презрительно щурил бесцветно-серые глаза, будто все вокруг вызывало у него презрение. Это был Алексей, тот самый бальник, надеюсь, уже бывший парень Ларисы.

— А вы, Арсений Сергеевич, гляжу, выживете даже после ядерного взрыва, как таракан. Из универа выставили — так вы здесь на теплое место пристроились, — гнусавым голосом протянул он.

— Завидуете, Алексей? — поразился я.

— Диву даюсь! —небрежно бросил бальник. — Ну, ничего, недолго вам здесь красоваться! — мне показалось, что он хотел добавить что-то еще, но промолчал.

Я лишь пожал плечами. А Леха в ответ смачно харкнул прямо на прилавок, развернулся и быстро удалился, держа спину неестественно прямо по старой привычке танцора. Его речь, будто напоказ, и театральность поведения сразу напомнили мне выступление на паркете: зализанные волосы, слипшиеся от геля, блестки на груди концертного костюма, узкие брючки, обтягивающие тощие кривоватые ноги и неестественно вывернутые, как у кузнечика, колени. Даже сейчас, одетый в куртку и джинсы, он казался каким-то искусственным, пластиковым: быдловатым хамом в роли примерного студента. Интересно, откуда в нём столько злости? Это не просто ревность к Ларисе — тут что-то глубже, личное. И эта детская выходка… будто нарочно, чтобы сильнее задеть.

У меня руки чесались схватить его за ухо и ткнуть в грязный прилавок носом, как нашкодившего щенка. Но я же педагог… взрослый. Хотя какой я педагог теперь!

Я вытер за ним, чертыхаясь, прилепил плакат к двери на скотч, убрал маркеры, поправил книги на полках.

— О, пчела Майя, собственной персоной, — услышал я хриплый голос за спиной, — плакатик наваял, чистоту навел… Может, ко мне домой придешь уберешься?

Я обернулся. Жорик стоял, вальяжно привалившись к двери моего закутка, и улыбался.

— А самому слабо? — подколол его я.

— Не царское это дело! — фыркнул Жорик. — Я так-то природой для другого задуман.

— Для чего, интересно? — не удержался я.

— Я, ботан, творец! Мастер художественного слова! — пафосно вещал мой однокурсник. — Вот где ты видел, чтобы Толстой там или Пушкин полы мыли?

— Ну у тебя и сравнения, Жор! — усмехнулся я.

— Не, ну а с кем еще сравнивать? Лондона-то твоего любимого я на две головы выше. Он бы от зависти сдох, если б мои статьи прочел! И вообще, — хитро прищурился он, — а бабы тогда на что, если мужики по хозяйству шустрить будут?!

— Ну, значит, жену тогда проси порядок навести.

— А вот тут, ботан, неувязочка вышла… — он потер заросший пегой щетиной подбородок. — Обидел я ее!

— Что, опять с любовницей тебя застала?

— Не-е… Духи мамаша ей подарила на днюху, Валька их на трюмо поставила. Коробка какая-то странная — будто картина в рамке, а флакон вообще с губами и носом…

Жорик замолчал, трагически задумавшись.

— Ну, и…— прервал я молчание.

— А я с похмелья был. Ты ж знаешь, я когда в таком состоянии, заснуть не могу, если в доме что-то горючее стоит… Выпил я их. Потом два дня ладаном икалось.

Я сначала старался сдержать смех, но тут меня просто прорвало. Я заржал так, что Ашот со стуком воткнул топор в колоду и, оставив поросячью тушу в покое, вопросительно уставился на наш угол. Я жестом показал, что все в порядке, но перестать хохотать не мог.

— Ботан, вот ты ржешь, а Валька знаешь, как орала? Французские, говорит, «Сальвадор Дали»! А ты, плачет, выжрал и не подавился! А потом к подруге ночевать ушла!

— А ты?

— И я ушел, к Соньке из гастронома! Она баба щедрая, духов бы для любимого не зажмотила!

— А Костик?

— А Костика я матери отвез в деревню! Пусть воздухом дышит. Меня мать воспитала, человеком с большой буквы Ч сделала. И его на ноги поднимет.

— Жор, а ты чего пришел-то? — ухмыльнулся я.

Однокурсник вновь почесал подбородок.

— Я это… Дай Константину Георгиевичу на памперсы-то… В десять магазин за углом открывается…

— Какой магазин за углом? «Детский мир»? — снова заржал я. — Или ты про автолавку в деревне Красный Лапоть? Туда ты сына отправил? Там памперсами теперь торгуют?

— Какой еще Лапоть? Из села Жокино мы, в Рязанской области!

— Так ты коренной жокинец?

— Да, и горжусь этим, между прочим! Денег дай, ботан, похмелиться мне надо, трубы горят. Понял же все, не выпендривайся!

Я полез в карман.

— Жор, на, только…

— Не сопьюсь, ботан, не боись! Я для сына примером быть должен! Чтоб, как говорится, до синевы выбрит и слегка пьян. Или наоборот, что ли?

Он попрощался и пошел на выход, но я окликнул его.

— Жор, мне надо Каму найти. Знаешь такого?

— Обижаешь, ботан, я полгорода знаю. А уж бригадира-то здешнего изучил вдоль и поперек!

Я вновь улыбнулся — с Жориком забывались все печали.

— Мне в гараж к нему надо. Где это?

— А! Так он автосервис держит. Как с рынка выйдешь, направо. Там еще реклама автомойки с бабой в купальнике, знаешь?

Я выдохнул. Автосервис я знал, это было реально недалеко. Мы распрощались, довольные друг другом.

Я закрыл свой лоток, повесив на стекло записку с кривой надписью: «Перерыв 15 минут». Сунул за пазуху конверт.

Через пять минут я уже стоял у облезлых ворот гаража. Потянул на себя дверь, которая отворилась с глухим скрежетом. В гараже было сумрачно. Один мужик возился со старой черной Вольво. Другой лежал на каталке под брюхом Фольксвагена.

Я сделал пару шагов. И тут раздался визгливый лай. Цокая когтями по испачканному мазутом бетону, на меня выбежало странное существо с безумным ирокезом на голове. На тонкой серой шейке с темными пятнышками красовался голубой ошейник с переливающимися камешками. Тщедушное тельце защищала от холода кашемировая попонка цвета морской волны. На дрожащих лапках и куцем хвосте торчали пучки редкой серой шерсти. За уродцем вальяжно вышел Кама.

— Элвис, радость моя, не надрывайся! — бригадир ловко подхватил существо под живот. — Мальчик нам бабки принес, видишь, какой послушный и дрессированный! Место свое знает, тапочки по свистку приносит… Еще команде «фас» обучим, и цены ему не будет.

Я молча протянул конверт.

В этот раз бригадир просто сунул деньги за пазуху, не пересчитывая.

Я развернулся, собравшись уходить. Но что-то остановило меня.

—А что это за порода? — поинтересовался я.

— Китайская хохлатая, чистый эксклюзив. Одежку вот для него братан мой из Милана привез, ошейничек… Здесь о таком и не слышали! — Кама ласково почесал песика за треугольным серым ухом. — У него родословная длиннее китайской стены. А уж стоит…

— Неужто дороже человеческой жизни? — нахмурившись, ляпнул я.

— Конечно! — Кама ухмыльнулся, и глаза его превратились в две узкие щелочки, а шрам на щеке четко разрезал лицо. — Жизнь-то нынче совсем не в цене, сверчок! Особенно у любопытствующих, да на пожаре гуляющих. За таких и гроша ломаного не дадут, правда, Элвис?

Сердце пустилось вскачь, болезненно ударяясь о ребра.

— Цена для жизни человеческой не назначена, это правда. Да только одному Богу дано ей распоряжаться, — голос слегка дрожал, но я из последних сил старался держаться уверенно.

— Это да, но и нам негоже глупости делать, о близких забывая. Кстати, полковнику привет передавай!

Я совсем ошалел от опасных намеков Камы:

— А откуда вы про полковника-то?..

— Приглядывать за тобой велели, серьезные люди спрашивали. Да и сам я, честно говоря, маленько заинтересовался — уж больно ты странный. Так что рамсы не путай, сверчок, сиди себе, да не ерзай!

Как я доработал в тот день, не помню. Кажется, что-то продавал, отвечал на чьи-то вопросы. А перед глазами неотвязно стояли пальцы Камы, перебирающие шерстку серого уродца Элвиса, и в ушах звучал его вкрадчивый голос: «Не ерзай!»

В этот день я смалодушничал и не пошел к Кузьмичу. Надо было все обдумать. Просто набрал намертво отпечатавшийся в памяти номер дежурной медсестры кардиологии.

— Алло! — раздалось в трубке жизнерадостное приветствие.

Хоть здесь повезло. На посту была солнечная Саша. Она узнала меня и согласилась сама сходить проведать моего полковника. Передать ему, что я занят и не приду сегодня вечером. Саша, кстати, напомнила мне о кино:

— Представляете, в видеосалоне у меня рядом с домом на этой неделе «Крик» крутят, а я на ужастик одна боюсь… Может, вместе сходим?

Никуда идти с ней мне не хотелось, воспоминания о Марусе, все еще свежие, мешали новым свиданиям. Поэтому я промямлил нечто неопределенное в ответ, мысленно ругая себя на чем свет стоит.

Вечером к нам прискакал Олежка с тетрадкой и учебником русского под мышкой.

— Сень, Михална тебе четыре-четыре за сочинение поставила, — сообщил он, плюхаясь на стул. — Получше, что ль, постараться не мог?

Требовать от Олежки, чтобы называл меня официально, по имени-отчеству и на «вы», было бесполезно. Он, всего на тринадцать или четырнадцать лет младше меня, наверняка помнил еще те времена, когда я сам учился в его школе у той самой Серафимы Михайловны. Для него я навсегда останусь соседом Сеней. Поэтому я лишь вздохнул:

— Если б я написал без ошибок, твоя Михайловна ни за что бы не поверила, что твой стиль настолько изменился за один вечер.

— Давай у тебя сегодня позанимаемся? — чуть запоздало предложил он. — Там мой блудный отец явился, будут сейчас с матерью орать, обвинять друг друга, что неправильно меня воспитывают!

Отец Олежки, шофер-дальнобойщик, ушел от Людмилы лет пять назад, но деньгами помогал и регулярно требовал от соседки отчет о проделанной с сыном работе.

— Сень, батя сказал, если на три русский в следующей четверти вытяну, он мне Соньку-Плейстейшн купит. Так что уж ты давай, упражнение-то домашнее пиши. Почерк бы еще мой научился подделывать…

— мечтательно протянул он, глядя куда-то в потолок.

В этот вечер мы осилили только одно домашнее упражнение. Попытались разобрать новую тему «Склонение причастий». Но оказалось, что такое причастие Олежка не помнит. Нужно было начинать с азов. Договорились, что пацан будет приходить ко мне каждый вечер, кроме выходных.

Собираясь домой, Олежек вдруг спросил:

— А чего, правда этот твой предбанник крематория специально спалили? Чтоб гостиницу строить?

— Что? — вытаращил я глаза.

— Ну, там завалы расчистили и уже стройку собираются начинать, мы с пацанами видели.

— Но с чего ты взял? О поджоге-то? — я был поражен его словами.

— А мы с ребятами на пожар рванули в ту ночь. Щелкать все подряд! — я удивленно уставился на мальчишку, не понимая, о чем он говорит, а он продолжал.

— Ну, че тормозишь? Другану моему отец фотик клевый подарил — кадры отпад получились. Зарево, дым столбом, искры! Как в аду! Офигели, когда из фотосалона забрали! — восхищенно расписывал Олег.

— И?! Ты видел там что-то интересное? На фотках или на самом пожаре? — вытягивал информацию я.

— Тебя видел на пожаре, но не подошел, побоялся, по шее дашь и маман нажалуешься, — махнул рукой парень. — Но ты и не замечал ничего, носился как чокнутый, бабку какую-то на руках в скорую тащил. Потом искал кого-то.

— Ясно. То есть ты за мной следил?

— Больно нужно! А вот какой-то мордастый мужик в кожанке на тебя косился.

— Мужик? — переспросил я.

— Ну да! У него машина еще зачетная — джип Pajero черный. Стекла сзади тонированные. Мы хотели его тачку сфотографировать, а он нас обматерил и уехал.

— Да вы прямо агенты Малдер и Скалли, ничего от вас не укроется, — искренне восхитился я.

— У него в машине еще пацанчик сидел. — вдруг добавил Олег. — Местный дурачок...

— Что? — воскликнул я.

— Да нормально все, че орешь-то? — махнул он рукой.

— Ты видел на пожаре мальчика? — допытывался я.

—Ну да! Мы раньше с пацанами часто в парк ходили, в тот, что у этого твоего стариковского отстойника. А там этот дебил с мамашей своей, мегерой, гулял. Улыбается, слюни текут, «Котенька-Котенька» лопочет — довольный! Мы ржали, а тетка эта бесилась, — Олежка замолчал.

— А в ту ночь? — теребил его я.

— В ту ночь он в машине орал дурниной. Мужик дверь открыл, замахнулся, чтоб замолчал. А дебил в саже, сопли по щекам размазывает и пуще прежнего заливается. Мужик тогда дверью хлопнул, выругался и на машине его увез.

— Какой мужик?

— Да говорю же, мордастый качок с бритой башкой в кожанке! На джипе! Ты в натуре тормоз какой-то, хоть и заливал мне здесь про причастия какие-то! — Олежка начал одеваться. — Пойду я! До завтра!

Я чувствовал, что странные события все туже закручиваются в какой-то невообразимый клубок. Где Котенька? Что за странные личности на пожаре? А главное, что со всем этим делать мне?

Маруся — ее отец-новый русский — полковник — Котенька — Кама… Весь этот хоровод людей, которые недавно появились в моей жизни. Один загадочнее другого.

Надо аккуратно, по ниточке разбираться с этой путаницей. Не торопясь, шаг за шагом. И первый шаг — Кузьмич.

Следующим вечером после работы я пошел в больницу. Полковник сидел на постели и читал, сдвинув очки с треснутым стеклом на кончик носа. На потертой обложке я прочитал «Сто лет одиночества».

— Сенька, пришел! — радостно произнес Кузьмич. — Как я рад. Здесь и побеседовать не с кем! Одни престарелые инвалиды. Только и разговоров, что про кардиограммы, анализы и лекарства.

— А ты про что хотел? Про магический реализм? — я кивнул на книгу Маркеса. — Или, может, про любовь?

— Можно и про трагический алкоголизм, — расхохотался полковник так громко, что его товарищи по палате зашикали. — И про любовь тоже неплохо. Уж всяко лучше, чем про процедуры.

Кузьмич задумался, а потом тихо добавил:

— Но лучше про кулинарные изыски твоей бабули.

Полковник наблюдал, как я выставляю очередные баночки с разносолами на тумбочку:

—Мне уже все сопалатники завидуют! Я однажды в ресторане был на Тверской. «Арагви», слыхал? Там и то не так вкусно! Только вот ты, че тощий такой, с таким-то питанием?

На прикроватной тумбочке Кузьмича я увидел ярко-розовое пластиковое сердечко на цепочке.

— Кузьмич, а это что? Поклонницы сердечки дарят? — улыбнулся я.

— Не-е, ну темная ты личность, Сенька! — махнул рукой Кузьмич. — Это ж тамагочи! Сашка, медсестра наша, мне притащила. Говорит, чтоб не скучал здесь один.

— Тамагочи? — Я перевернул сердечко и увидел малюсенький экран с тремя кнопочками под ним.

— Кормлю вот теперь, спать укладываю, лоток выношу. Умирать мне нельзя — загнется от стресса Васька-то мой!

— Кузьмич, ну ты даешь!

— А что, удобно! Кнопку нажал — и все! Придумают же! Хрень, а не оторваться! Скоро, наверное, и детей с кнопкой на пузе изобретут вместо пищащих младенцев. И вместо баб — роботов железных, чтоб не пилили…

Я рассмеялся, вспомнив Сему с его «Основным инстинктом» и запчастями.

— Кузьмич, милый, а если… — я не знал, как начать говорить о самом важном.

— Что, Сень?

— Переезжай к нам после выписки, соседка баню сдает… Ты не подумай, там не парятся уж давно. Сруб маленький, но есть газ, АГВ, вода холодная, кое-что из мебели…

— Сень… — полковник сглотнул. — Ты меня к себе, что ли, забрать хочешь?

— Очень хочу! Не отказывай только, я ремонт сделаю и…

— Сень, это что же? У меня дом будет? Почти свой? — старческий голос задрожал.

— Да! — я осторожно обнял его.

— А как же деньги?

— Я все решил!

Он удивленно посмотрел на меня, но лишь добавил:

— И ты будешь рядом?

— Да! А у меня еще бабушка с дедушкой есть, пес и кот! Со всеми тебя познакомлю.

— Да, Сень, это тебе не тамагочи… — тихо сказал Кузьмич, и по его морщинистым щекам потекли слезы.

Кажется, одна нить из клубка судеб, пройдя через узлы испытаний и резкие повороты, аккуратно вытягивается и ложится ровно. Яркая, прочная, она готова вести к заслуженному покою.

Счастливый, я попрощался с полковником. Вышел из кардиологии, прошел между терапевтическим корпусом и роддомом с гинекологией на первом этаже, направляясь на выход из больничного городка. И тут застыл, как вкопанный. У крыльца стояла та, встретить которую я никак не ожидал. Маруся. Осунувшаяся и бледная, она тихо плакала. Я смотрел на нее. Мне так хотелось подойти, провести ладонью по соленой щеке, обнять и прижать ее к себе. Но нужно ли ей все это?

Я стоял за раскидистым кленом, уже давно опавшим, и ловил каждое ее движение, каждый всхлип. А Маруся открыла сумочку, достала жетон из кошелька и подошла к телефону-автомату. Вставив жетон в прорезь, она набрала какой-то номер, а потом громко отчеканила: