Читать книгу Яблоко от вишенки (Стелла Блейз) онлайн бесплатно на Bookz (14-ая страница книги)
Яблоко от вишенки
Яблоко от вишенки
Оценить:

5

Полная версия:

Яблоко от вишенки

Он протянул мне руку.

— Я внесу твое имя в список на КПП. И ключи от дома дам.

— А Маруся не против? Она ведь…

— Моя дочь — больной человек, за ней глаз да глаз. Как за ребенком. Так что спрашивать ее мнения я не собираюсь, — жестко прервал меня он. — Если ты будешь с ней, мне будет спокойнее.

— А ей?

Борис Евгеньевич на минуту задумался.

— И ей так лучше. Поверь, я знаю, что говорю.

Он плеснул еще виски в стакан.

– Иди к ней, если будет истерить, не обращай внимания…

Как не обращать внимания, я не понимал. И Борис Евгеньевич, кажется, рассказал мне не все, а только то, что нужно.

Мне хотелось просто сесть и спокойно все обдумать. Или поговорить с кем-то — хоть с первым встречным. Но с кем? В который раз я почувствовал одиночество, находясь среди людей.

Я поднялся в Марусину комнату. Туда я еще ни разу не входил. Да и сейчас, строго говоря, меня туда не приглашали. Застыл у двери и робко постучал. Никто не ответил.

Я открыл дверь и застыл на пороге. Маруся сидела с ногами в кресле-качалке. Обнимала потрепанного плюшевого мишку с чуть раскосыми глазами и алым бантом на шее. На голове – студийные наушники, глаза прикрыты. Я воспользовался тем, что меня не заметили, и осмотрелся. Комната выглядела так, будто ее оформляли два абсолютно разных человека: темно-фиолетовые стены, в углу нарисован огромный красноглазый паук, караулящий жертву в центре своей сети. Тяжеловесная мебель цвета мореного дуба. Красные мигающие огоньки гирлянды на плотных темно-серых портьерах.

А на диване — меховое розовое покрывало и подушки с пушистыми котятами, за ним — торшер с нежно-кружевным абажуром и блестящими висюльками. На письменном столе — завал из тюбиков с красками и недорисованная картина. На полке над столом — коллекция разномастных Барби и бегемотики из киндер-сюрпризов.

Из наушников пробивались тяжелые басы рок-музыки и резкие, звенящие высокие частоты — будто кто-то водил иглой по стеклу.

Подойдя к Марусе почти вплотную, я протянул руку к наушникам. Она распахнула глаза и, нажав на кнопку CD-плейера, стащила наушники с головы.

— А, это ты? — слегка разочарованно протянула она.

— Ты надеялась увидеть кого-то еще? — не сдержав эмоций, ответил я.

— Нет. Но раз ты здесь, значит, проверку папеньки прошел. И он приставил тебя к непредсказуемой дочурке с нестабильной психикой соглядатаем, — безразлично проговорила она.

— Я правда хочу помочь тебе!

– Мне поможет только цианистый калий! — выкрикнула она и уткнулась носом в рыжевато-коричневый мех плюшевого медведя.

Мне вдруг стало абсолютно не по себе. Будто я обидел беззащитного малыша.

— Марусь, но… — я отчаянно пытался подобрать нужные слова.

— Ладно-ладно, знаю! Пришелец, который развивается внутри… Ради него я должна быть умненькой-благоразумненькой!

— Марусь, пожалуйста! — отчаянно взмолился я.

— Ты идиот, Сеня! — горестно прошептала она и подняла на меня глаза, в которых плескалось что-то такое, что я не до конца понимал. Недоверие? Отчаяние? Безнадега?

А она лишь добавила:

— Не понимаешь мотивов моего отца, не знаешь, каково это жить с пациентом дурдома. И безмолвно соглашаешься. Как слепой котенок! — она тяжело вздохнула. — Вот увидишь, в ближайшее время тебя ждёт куча открытий — и все неприятные! Мой папаша — совсем не белый и пушистый. А я — вообще монстр, которого разрывает на части его естество.

Она отшвырнула медведя на диван и выскочила из комнаты. Я пошел за ней.

— Он не будет здесь жить! Нянька мне не нужна! — крикнула она отцу прямо в лицо.

Он лишь устало посмотрел на нее:

— Он будет тебе не нянькой, а мужем. Ты же всегда мечтала, чтобы тебя любили. Вспомни!

— Дура была. Любовь не для меня. А муж тем более.

—Марьяна, я все сказал, — отрезал он ледяным тоном.

— Точно? А про твои дела темные делишки он знает? Про земли под застройку? Про бизнес на крови? И про туманное будущее?

Борис Евгеньевич посмотрел на меня, поджав губы, и глухо приказал:

—Уезжай сейчас! Обдумай все, и, если не передумаешь, возвращайся. Я тебе расскажу, что делать, когда Марьяна не в себе.

— Письменную инструкцию ему дай! С гарантийным талоном и возможными неисправностями! — крикнула Маруся.

Возможно, это было малодушно, но я больше не мог здесь оставаться. Оделся, попросил знакомого охранника вызвать с КПП такси и уехал домой. В ушах стояли Марусины слова — о монстрах и слепых котятах. И паучья сеть в углу комнаты осталась перед глазами.

Дома было тепло и спокойно: бабушка и дед смотрели «Комиссара Рекса» по РТР, Байрон посапывал, уютно свернувшись рыжим клубком на кресле. Бабушка засуетилась:

— Сень, голодный? У меня все готово, сейчас ужинать будем.

Она пошла на кухню, загремела тарелками. А дед настороженно прищурился и спросил меня строго:

— И скажи-ка ты мне, дорогой внучок, как к зазнобе-то своей съездил?

— Как ты догадался? — опешил я.

— А кто с самого утра побрился, намарафетился и на себя полфлакона одеколона вылил? Байрон даже чихать начал от твоей вонищи… Скажешь, это для встречи с Жориком наряжался? Или на рынок в таком виде ходил книги разбирать?

Я насупился. Шпионские навыки в моей семье были как всегда на высоте. А вонища, которую дед с Байроном не оценили, была дорогой и вполне приятной туалетной водой «Cool water», купленной мной специально для торжественных случаев.

— Ты прав, дед. Рынок закрыт по понедельникам. К Марусе я ездил.

– И как?

Я зажмурился. И выпалил:

— У нас будет ребенок!

Я ожидал, что дед отвесит мне затрещину или что бабуля, выглянувшая на шум из кухни, заохает и запричитает. Но они меня удивили:

— Счастье-то какое, до правнуков ведь дожили, дед! — всплеснула руками бабушка.

— Да уж! — крякнул дед и отправился на кухню, видно обдумать услышанное.

Тяжело опустился на табуретку у кухонного стола и покачал головой:

— Во шустрые-то! А ты, мать, меня до свадьбы к телу не подпускала! Все мурыжила! Сначала штамп в паспорте — потом остальное. А они вон, состряпали младенца без всяких штампов.

— Дед, не хочет она свадьбы, предлагал уже! — оправдывался я.

— Здесь надвое: или плохо предлагал, неубедительно, или не по Сеньке шапка.

— А я думаю, дело в другом, — перебила деда бабушка. — Токсикоз у нее, живот растет — не до свадьбы Марусеньке сейчас. Хочется и праздника, и платье красивое. Вот родит — и поженятся. А и не поженятся — их дело. Колечко на пальце еще никого счастливым не делало!

— Не, ну ты глянь, как заговорила! — обиделся на бабушку дед. — Двуликий Янус! А раньше…

— Раньше глупая была! — бабушка махнула полотенцем. — А сейчас и времена другие.

— Причем здесь времена… — нахмурился дед. — Сень, мой вердикт такой: хоть женись, хоть холостяком ходи, но ребенок — это главное. Вся жизнь теперь твоя ради него. Дурной пример матери твоей, кукушки, перед глазами…

— Дед, я все понимаю. И очень хочу этого ребенка.

— А папаша-то Марусин как, не против мезальянса? — поинтересовался дед.

— Нет, даже «за», по-моему.

— Ну, тогда и мы с бабкой вас благословляем, — торжественно произнес дед, хотя в глазах у него плясали задорные чертенята. — Ребеночка-то на старости лет дадите нам понянчить? Доверите?

— Конечно!

Мы поужинали, а потом бабуля напекла сырников к чаю. Мы пили чай с чабрецом и ели сырники с вишневым вареньем. На душе было тепло и спокойно, как и должно быть дома.

— Сень, поди сырничков-то соседу отнеси. Вон какие пышные получились, все равно все не съедим, — предложила бабуля.

Я накинул куртку, сунул ноги в валенки и пошел по заснеженной тропинке.

Дверь была не заперта, как часто бывает в деревенских домах. Я прошел на кухню, где горел свет. У Кузьмича сидел Олежка.

— О, привет, Сень! — сказал полковник, а Олежек важно кивнул.

— Я вам от бабушки гостинцев принес!

— Спасибо ей передай! — улыбнулся Кузьмич. — Святая женщина! Да и дед у тебя ничего, хоть и язва…

Он чиркнул спичками, поставил на плиту чайник.

— Сейчас сообразим по чашечке!

— Да я только что из-за стола.

— Ну да, чай не водка — зря не пьют! — усмехнулся Кузьмич. — Тогда вот глянь, что Олежка мне принес!

Полковник достал из бумажного пакета с надписью «Kodak» глянцево-блестящие фотографии и разложил на столе.

Если бы вы знали, как мне хотелось тогда собрать все фотографии обратно в пакет, не разглядывая. А потом бросить в костер. Я так устал от драм и трагедий. Еще раз увидеть лица, искаженные страхом, черный дым до небес и адское пламя было выше моих сил. Детективные сюжеты хороши в романах Агаты Кристи, в реальной жизни они заставляли меня чувствовать себя игрушкой в руках всесильного великана. В книге проницательный герой уже ухватился бы за ниточку, которая вывела б его на преступника. Он не боялся бы рискнуть и придумал бы, как наказать виновных. Я же ощущал себя глупой мышью, попавшейся в мышеловку. Пружина захлопнулась. А тот, кто зарядил ловушку, злорадно смотрит на бессмысленные трепыхания и ехидно улыбается.

Мои собеседники, к счастью, не видели моей реакции, увлеченные снимками.

— Дядь Коль, гляди, как мы здорово получились!

— Олежк, ремень по тебе плачет! Был бы я твоим отцом, ты бы неделю сесть не мог! — погрозил кулаком Кузьмич.

— Да чего я? Михей сказал, крутые фотки получатся! — заныл парень.

— Это ж трагедия человеческая! Ад настоящий! А вы рожи строите, — поучал Кузьмич. — Сень, скажи хоть ты ему.

Я сделал глубокий вдох и подошел к столу.

По-идиотски улыбающиеся мордахи ребят на фоне остова здания, из окон которого вырываются алые языки пламени. Странное, почти мистическое освещение из-за пожара и мигалок. Огонь, искры до небес. Пожарный брандспойт, изрыгающий толстую струю воды.

— Сень, смотри, а вот и ты! Мы тебя из-за угла щелкнули!

Олежек протянул мне фотографию. Я, уже без куртки, с безумным взглядом и сажей на щеках. На плечо мне опирается старушка с заплаканным лицом.

— А ты в это время где был, дядь Коль?

— Так меня тогда уже на скорой, поди, увезли. Прям дышать не мог! И боль была такая — искры из глаз.

— Ты что ж, и не видел ничего? — выпытывал парень.

— Ну, почему не видел? Видел, как пожарные людей выводили. Как старики из окон выпрыгивали. Как Зоя Котю своего искала. Нагляделся на всю оставшуюся жизнь, — горько произнес полковник.

Я перебирал снимки и вдруг… Нет, я не увидел виновника пожара с уликами, его обличающими. Не нашел ключ, открывающий все тайны. Просто на одном из снимков боком стоял тот самый бритоголовый бычара, которого отчитывал Кама тогда на рынке. Он был в тех же самых трениках и в куртке защитного цвета. Стоял, оперевшись на черный джип, и смотрел на пожар.

— Кстати, Сень! Вот тот джип, про который тебе говорил. И мужик, который пацана чокнутого увез, — кивнул Олежка на фото.

— Кого? — вмешался удивленный Кузьмич.

— Так этого… Как его? Котю вашего… Ох, и орал он, когда в машину его сажали! Я в кусты зашел отлить, а машина уже там стоит, и мальчишку грузят.

Я похолодел.

— Олег, он видел тебя? Бритоголовый-то этот?

— Ты че, теплый что ли? Я ж не посреди улицы это самое… Говорю ж, в кусты зашел!

— А ты кому-нибудь говорил?

– Кому? Мать и не знает, что мы на пожар бегали. Я сказал, что в тот день у друга был — вместе уроки делали, засиделись! — хохотнул он. — А еще кому?

— Вот и не надо никому говорить, опасно это!

— Ясен пень! — гордо ухмыльнулся парень. — Бандюки богадельню сожгли вместе со всеми ее экспонатами, а я буду на всех перекрестках об этом орать? Чего ж я, совсем в делах не шарю? Это я только вам… Вы ж и так все знаете.

— Ну-ка, Штирлиц, дай глянуть! — взял снимок в руки Кузьмич.

Он сдвинул очки на кончик носа.

— О, — воскликнул он тоном знатока, только что выигравшего близ в «Что? Где? Когда?», — это ж Фафнир!

— Кто? — заинтересовался Олежек.

Я же не удержался и прыснул в кулак.

— Да это вон Сенька, учитель твой, ума палата, однажды нам с Семеном, царство ему небесное, сказки такие рассказывал. Про дракона Фафнира, который золото проклятое охранял.

— Значит, ты и сказки можешь? – с упреком взглянул на меня Олег. — Не только про причастия свои любимые зудишь?

— Ну, строго говоря, это не сказки, скандинавский эпос. А дракон там — символ губительной жадности.

— Ты, Сень, давай не умничай! Не перед студентами, чай! — хохотнул Кузьмич. — Фафниром-то я его в первый же день окрестил, изо рта у него больно воняло. Ты ж как раз рассказывал, что от драконова ядовитого дыхания трава вяла.

Я снова засмеялся. Олежка тоже захохотал.

— Не, ну а что? — продолжил полковник, смотря на наши веселые лица. — Сходство колоссальное: голова лысая, блестит, как яйцо дракона. Плечи — шире ворот и смотрит брезгливо так исподлобья, ну, чисто, сокровища свои в пещере сторожит, никого не подпускает!

— А где вы с ним виделись-то? — спросил я, поражаясь полковничьим сравнениям.

— Так в приют он в наш приходил. Сначала уговаривал уехать. Все расписывал, в какие чудесные места нас переселят. Райские кущи обещал. Потом денег предлагал, говорит: «Даю вам по миллиону каждому на обустройство да на первое время, только сгиньте отсюда». Миллион, видал? Копейки сущие! Какое обустройство? Вот она, жадность-то драконья! А в конце и вовсе угрожать начал…

— Прям угрожать? Открытым текстом? — удивился я.

— Ну, как сказать… Улыбается своей змеиной ухмылочкой, и нос морщит, будто в дерьмо наступил… А сам приговаривает: «Уезжали бы вы лучше по добру по здорову, зачем лишние стрессы в вашем-то преклонном возрасте».

— Значит, этот дракон унес Котеньку в свою пещеру… — начал я. — Зачем он ему, интересно? Чем помешал? И, главное, что делать-то со всем этим?

Кузьмич вздохнул и покачал головой:

— Ни-че-го! Давайте лучше чай пить с сырниками. Бог им всем судья.

Мы пили чай, беседовали, пока за Олежкой не пришла Людмила.

— Не-е, ну смотри, дружков нашел! Чаевничает сидит! А уроки Пушкин делать будет? — закричала она с порога и увела отпрыска домой.

Мне тоже пора было уходить. Кузьмич лишь сказал на прощание:

— Не лезь в пекло, Сенька! Живи своей жизнью. Был Котя — и нет его! Не вспоминай — целее будешь!

— И огненный ад забыть? И запах паленой кожи? И крики, которые в ушах до сих пор стоят?

— Да, забыть! — сказал полковник, как отрезал. — Случись что с тобой — все сгинем: и бабушка твоя, и дед, и я. И Олежка так недорослем неразумным да невоспитанным и останется. Не имеешь ты права всех оставлять — мы ж в ответе за тех, кого приручили.

Я часто вспоминал слова полковника. И соглашался с ним. Но почему мне так хотелось узнать правду и влезть в самое пекло? Юношеский максимализм? Упрямство? Или просто глупость?

Глава 22

О поверженном льве, шакалах и инструкции по выживанию

Трек: Пикник «Египтянин»

Раньше любовь представлялась мне природной стихией вроде весеннего паводка: эмоции выходят из берегов, затопив здравый смысл. Только вот я, кажется, не был типичным влюбленным. Вместо того, чтобы мечтать о счастливом будущем, я, как заводная обезьянка с тарелками, совершал одни и те же механические движения, не задумываясь о смысле и не пытаясь вырваться из порочного круга.

Дни мои были похожи один на другой, как однояйцевые близнецы. С утра — рынок. Потом — к Марусе. Вечером — почти каждый день — Олежкины уроки. В выходной —поход по магазинам и генеральная уборка. По четвергам — заказ книг и финансовый отчет для Семы. Все размеренно и однообразно. Даже конверт для Камы перестал вызывать священный трепет.

И визиты к Марусе, в которую я вроде бы был влюблен, стали частью нудной каждодневной рутины. Всегда одно и то же. Я приезжал на КПП. Меня беспрепятственно пропускали. Я шел к Марусиному дому, открывал тяжелую бронированную дверь ключом-бабочкой. И не заставал ее дома. Писал записки на ярко-желтых бумажках-стикерах, приклеивал на зеркало в прихожей, чтоб наверняка заметила. Иногда привозил бабулины гостинцы. Но записки так и висели на стекле — целая коллекция. «Марусь, надо увидеться», «У тебя все в порядке?», «Я очень волнуюсь», «Марусь, пожалуйста…». А еда так и оставалась нетронутой.

Я, будто детектив, расследующий преступление, осматривал дом. Иногда замечал улики: новые картины в гостиной, пальто на вешалке, которого раньше не было, немытая тарелка в раковине… Маруся дома все же появлялась. Но, кажется, меня старательно избегала.

Я спрашивал охрану на КПП. Ответы давали мало информации: «Да, иногда приезжает», «Чаще поздно ночью», «Одна». Мои запутанные чувства к Марусе тоже пугали. Пару месяцев назад мне казалось, что я люблю ее. Я восхищался ее неординарностью, резкими словами и поступками, лишенными привычной логики. Сейчас она казалась мне просто волшебной книгой в жанре фэнтези, которую я прочитал запоем. И все. Последняя страница перевернута, книга отправилась на полку. Стоит в ряду других и пылится. Перечитывать не буду.

Я мечтал, чтобы эта бессмысленная круговерть закончилась, но у судьбы, видно, были свои планы, и она устроила мне шоковую терапию.

Однажды я в очередной раз приехал к Марусе, уже и не надеясь ее застать. Однако, она была дома. Лежала в постели в пять часов вечера, с головой накрывшись одеялом. Я всполошился и подлетел к ее кровати. Отодвинул одеяло. Она смотрела на меня и поморщилась:

— А, рыцарь! Чего приперся?

— К тебе, — опешил я.

— Ну, круто. Я надеялась, что тебе тимуровская забота об инвалидах надоест, а ты вон какой упертый! — она пристально посмотрела на меня.

А потом вздохнула и добавила:

— А я в женскую консультацию ездила сегодня. Вообще никакого настроения после всех этих душещипательных бесед и пристального внимания.

— Все нормально? — что-то в ее голосе встревожило меня.

— Да, порядок! — махнула она рукой. — Отчитали только, что на прием нерегулярно хожу. Но не это главное!

— А что? — сердце у меня екнуло. — Все-таки что-то не так?

— Ты так забавно паникуешь, как мальчишка. За кого больше переживаешь — за меня или за пузо?

— Марусь, пожалуйста! — взмолился я.

— Ладно-ладно, поняла уже. Представляешь, счастье нам с тобой привалило, рыцарь! В двойном размере!

— Что? — не понял я.

— Да не тормози ты! Двойня у меня там, Сенечка! Есть у тебя в роду такой феномен?

Я задумался:

—Да вроде бы не слышал.

— И у меня не было. Вот тебе и загадка…

—Но ты ведь рада?

— Безумно! Разнесет, как бегемота, — она нахмурилась, помрачнев. – И, честно говоря, я матерью одного-то несчастного с трудом себя представляла. А тут двое!

— Мы справимся, Марусь!

— Ну, в тебе-то я не сомневаюсь, мать Тереза в брюках. Я ж, как мамаша моя, знаю, как правильных мужиков выбирать, да кровь из них литрами пить! В генах заложено! А вот в себе…

— Марусь…— развел я беспомощно руками.

— Ладно, — ни с того ни с сего переключилась она, — должна же быть от тебя какая-то польза. Раздевайся давай! У беременных это, как там в энциклопедиях-то ваших пишут… А, вспомнила, либидо возрастает! Давай, отрабатывай, отец-герой!

Я растерянно смотрел на нее. Оттолкнуть ее было выше моих сил. Да и меня тянуло к ней, что уж отрицать очевидное.

Потом она заснула, уткнувшись мне в плечо. А я гладил ее заметно округлившийся живот и смотрел в потолок. Как со всем этим справляться? Оставалось только полагаться на бабулину мудрость «Бог дал детей, подаст и на детей».

Кстати, нужно было срочно спуститься и позвонить Людмиле и Олежке, чтобы предупредили моих. Стараясь не разбудить Марусю, я натянул джинсы, накинул, не застегивая, рубашку. Спустился и замер. В кресле перед камином сидел Борис Евгеньевич. Я лихорадочно принялся застегивать пуговицы дрожащими пальцами, а он холодно и немного брезгливо смотрел на меня. Молчание затянулось.

– Можно, я позвоню? – осмелился спросить я.

Он кивнул.

Я вышел в прихожую, набрал номер. Разговор длился не больше минуты: Олежка обещал сбегать к моим предупредить. А я все сжимал в руке тяжелую пластиковую трубку, слушая гудки, и не решался вернуться в гостиную.

— Может, все же вернешься? — услышал я насмешливый голос.

Пришлось собраться с духом.

— Садись! Разговор есть, — кивнул Марусин отец на соседнее кресло. — И можешь не трястись: я уже пережил тот момент, когда готов был убить каждого, кто спал с моей дочерью.

Борис Евгеньевич снова замолчал, а потом, будто нехотя начал:

— Мне нужно уехать. Я забираю семью — жену, сыновей — и улетаю во Францию. Купил там дом в Нормандии. В деревушке на берегу Ла-Манша. Яблоневый сад, беседка, увитая плющем. Волны бьются о берег, прилив выносит на берег перламутровые ракушки.

— А Маруся?

— Я не могу ее забрать, пойми, — опустил голову он. — Жена и сыновья против — никому не нужен несчастный неуравновешенный ребенок с изломанной психикой там, в новой жизни.

— Но почему вы все бросаете здесь, у нас в городе? У вас проблемы? С законом? С конкурентами?

— Не смеши! — жестко отрезал он. — Какие конкуренты? Какой закон? Я всегда был царем на этой земле.

Борис Евгеньевич достал массивную пачку сигарет с надписью «Davidoff Magnum», щелкнул зажигалкой и закурил.

— Но что же тогда? Почему вы ее бросаете сейчас, когда ей и без того сложно? — я резко прервал молчание.

Он глубоко затянулся, выпустив колечко дыма. Закашлялся и хрипло произнес:

— Канцер у меня, парень. Хочу последние деньки дожить спокойно. На отлив смотреть, ракушки собирать. Соленым воздухом дышать. А чтобы Марьяна на умирающего смотрела — не хочу. Боюсь, не выдержит.

Я похолодел. Встал со стула, сделал круг по комнате. Слова давались тяжело:

— И что, ничего нельзя сделать?

— Все уже сделано: и операция, и химия, — его рука, держащая сигарету, мелко подрагивала. — До последнего надеялся. Еще пару месяцев назад хорохорился, планы строил, денег все старался побольше заработать… Стройку затеял. А теперь врач сказал максимум полгода осталось. Конец фильма.

— А как же Маруся? — спросил я шепотом.

— У нее есть ты, — отрешенно произнес он. — У нее теперь дети. Если это не привяжет ее к земле, то все остальное тем более бессильно.

Борис Евгеньевич затушил сигарету в пепельнице и протянул мне увесистый органайзер в черной кожаной обложке:

— Здесь все. Что делать, если у Марьяны истерика. Какие таблетки давать. Когда обращаться к врачу. Телефон ее лечащего врача, по которому можно звонить в любое время дня и ночи. Я неделю тебе это писал. Помнишь, Марьяна шутила про инструкцию по применению? Это она и есть!

Я открыл органайзер. На первой странице бисерным почерком было написано: «Порядок действий при обострении в депрессивной фазе». И перечислены восемь четких пунктов.

Я захлопнул инструкцию, в ужасе отодвинув ее от себя.

— Ты справишься, — твердо сказал Борис Евгеньевич. — И уже не сможешь отказаться от нее и от детей. Такой уж ты уродился.

Мне казалось невероятным все то, что Борис Евгеньевич рассказал. На человека, изнуренного смертельным диагнозом, он похож не был. Я посмотрел на него еще раз более внимательно: четкий профиль, жесткие черты, лицо строгое, будто из мрамора. Не было ни мертвенной бледности, ни кругов под глазами…. Разве что его костюм сидел чуть просторнее, чем следовало. Но теперь, когда знал о болезни, я заметил одно: отсутствующий взгляд, будто он уже не здесь. Он, похоже, держался только потому, что у него еще были дела на этом свете, закончив их, он собирался на покой.

— Насмотрелся? — строго одернул меня Марусин отец. — Уже три с лишним года воюю, но враг сильнее. Ни немецкие профессора, ни экспериментальные лекарства, ни миллионы мои не помогли…Я устал, капитулирую. Белый флаг!

Он потер лоб. И устало добавил:

— Моя вина — уверовал в собственное всесилие, возомнил себя вершителем судеб, и мне указали на место, ткнули в собственное дерьмо, как нашкодившего щенка.

Он тяжело поднялся с кресла, подошел к окну, отдернул штору. Помолчал, всматриваясь, куда-то вдаль и чуть слышно произнес:

— Представляешь, последний раз в жизни вижу снег. Через неделю улечу, и все… И внуков своих никогда, наверное, не увижу…

Я не мог найти слов — ни успокоить, ни обнадежить: он знал все сам.

— А кому вы оставляете свой бизнес? — надеюсь, мой вопрос не прозвучал так, будто я лезу не в свое дело.

— С этим все непросто. Никому в семье он не нужен. Жена просто красивая. Выскочит замуж сразу после моих похорон. Старший сын учился на экономическом, бросил. Мечтает только об одном: стать рок-музыкантом. В колледже Беркли хочет учиться. На мои деньги, естественно. На те самые, которые он презирает всей своей свободной рокерской душой. — Борис Евгеньевич вздохнул, сел обратно в кресло и прикрыл глаза. — Младший — еще школьник, в Нормандии уже доучиваться будет. Марьяна — ну, ты сам знаешь.

bannerbanner