Читать книгу Яблоко от вишенки (Стелла Блейз) онлайн бесплатно на Bookz (15-ая страница книги)
Яблоко от вишенки
Яблоко от вишенки
Оценить:

5

Полная версия:

Яблоко от вишенки

— И что же теперь? — обреченно спросил я, пытаясь сдержать дрожь в голосе.

— Когда лев слабеет, шакалы сразу это чувствуют — натура у них такая, падальщики, что с них взять.

Я пристально посмотрел на него.

— Часть бизнеса продана за бесценок. Дело всей моей жизни пущено с молотка. Остальное — дербанят на части стервятники. Люди без чести и совести. Рушат то, что я создавал годами. Раньше я был бы в ярости, а сейчас мне все равно. Моим детям, думаю, даже внукам, хватит. Хотя, как бы это банально ни звучало, на деньги нельзя купить ничего по-настоящему ценного. Жалко, я слишком поздно это понял.

— А Маруся знает все это? — слезы наворачивались на глаза, и я посмотрел вверх, куда-то на потолок, загоняя их назад, под веки.

— Я долго скрывал. Но в один прекрасный день просто не смог больше врать. У нее после моих новостей срыв был. Она из-за него тебя отшила. А я не знал тогда, что она в положении. — Он потер виски. — Ну да ладно, что сделано, то сделано. А с Марьяной никогда не было просто.

Я видел, что ему тяжело говорить. Он устал от откровений. От того, что ему, великому и ужасному, приходится демонстрировать свои чувства. Свои слабости.

— И последнее, — добавил Борис Евгеньевич, вышел в прихожую и вернулся с полосатым пакетом с надписью «Marianna» и силуэтом женщины в шляпе. — Вот деньги.

Он положил передо мной пачку стодолларовых купюр, перетянутую резинкой.

Затем достал еще пачку новеньких сине-фиолетовых пятисоттысячных с памятником Петру и Архангельском.

— Это вам на первое время. Потом мой человек привезет еще. Слишком много налички сразу — опасно. Вот визитка этого человека. Он надежный, как сейф в швейцарском банке. По всем вопросам звони ему. Я-то уже вряд ли помочь смогу.

Я повертел в руках глянцевый кусочек картона с надписью элегантной вязью «Райзман Яков Борисович, юридические консультации».

— Марьяне денег не давай, у нее они, как вода, в руках не держатся, спустит все за неделю. Удачи тебе, парень. И береги себя. Ради детей и ради Марьяны тоже.

Он помолчал, а потом тихо добавил:

— От тебя теперь многое зависит. Смотри, в городе теперь опасно будет, беспредельщики вышли на тропу войны. Передел сфер влияния, классика! Кто раньше меня поддерживал — отвернуться может и подножку подставить. Не мне, так близким моим.

Борис Евгеньевич замолчал. А потом быстро засобирался, позвонил своему шоферу и уехал.

А я все стоял в гостиной и не мог унять сердцебиение. Передо мной лежала фантастическая сумма. Даже десятой части я в руках не держал, но никакой радости не было. Будто эти деньги не подарок, а приговор.

А дальше начались будни. Я старался бывать у Маруси почаще. Но какой толк от моих приездов, если ничего не менялось и ее целыми днями не было дома? Мои вопросы ее только раздражали:

— Я теперь в Алькатрасе? — огрызалась она. — Зарплату надсмотрщика от папаши моего получаешь?

— Марусь, но дети…— пытался образумить ее я.

—Я обетов не давала и в монастырь не уходила! — резко пресекла она мои возражения.

Вопрос с деньгами я решил так: спрятал их все в огромный кожаный диван у Маруси в гостиной. Завернул в пакет, завязал бечевкой и засунул в отделение для белья.

Однажды, когда Маруся снова была не в духе, я нарвался на скандал.

— Мне нужны деньги! — кричала она, и в голосе слышались истерические нотки. — Я художник! Кисти нужны, холст, краски. В ресторан сходить с подругами, новая сумочка. Домработнице заплатить за уборку и готовку! А приют мой? Его закрыть, наверное, придется! Отец сказал, ты теперь будешь обо мне заботиться! А ты?!

Мне было стыдно. О приюте я совсем забыл. Думал, Маруся только развлекается в веселых компаниях и гоняет по городу на джипе.

Я спустился в гостиную и залез в свой «сейф». Дал Марусе четыре пятьсоттысячные купюры.

— Ты нормальный? — зашипела она, смахивая злые слезы. — Мой приют… Этого там даже на неделю не хватит! Или, может, ты думаешь, домработница забесплатно убираться будет?

Честно говоря, моя месячная зарплата на рынке была в два раза меньше суммы, что я ей отдал. А уж про оклад на кафедре я вообще молчу.

Я пообещал Марусе дать еще, лишь бы не видеть ее слез. Я явно не справлялся с тем грузом ответственности, который возложил на меня Борис Евгеньевич. Хоть и очень старался.

У меня оставалась лишь одна отдушина – дом. С бабушкой и дедом, с Кузьмичом и Олежкой я чувствовал себя в тепле и заботе. Я мог расслабиться и на пару часов забыть о том, в какой ад превратилась моя жизнь.

Они поддерживали меня и успокаивали, видя мое подавленное настроение, но не зная всех подробностей.

Бабуля говорила, что настроение у Маруси скачет от гормонов.

— Вот родит и успокоится! — успокаивала меня она. — Ты представь, отец при смерти, жизнь рушится. И впереди — неизвестность.

— Да уж, — соглашался дед. — А ты — мужик или где? Поддерживай, раз так обернулось! К тому же, за что боролся – на то и напоролся!

Они поддерживали меня, не зная всей правды, и от этого становилось только тяжелее: я прятался в их тепле от того, с чем должен был разобраться. Использовал, как щит от того, что неудержимо надвигалось на меня.

Глава 23

О первом шаге из мышеловки

Трек: АукцЫон «Огонь»

Моя странная жизнь вновь совершила опасный кульбит на предпраздничной неделе, когда все были заняты предновогодней суетой.

Часа в четыре в четверг, перед самым закрытием, приехал Сема. Он спешил. Наверное, потому что вчера наконец-то открылся его секс-шоп, единственный в нашем городке. А сегодня ему не терпелось поскорее уехать с рынка и наведаться в «Штучки-дрючки». Я отдал ему деньги. Он суетливо сунул их в карман, заметно нервничая и подозрительно озираясь по сторонам.

А потом выгрузил неподъемные коробки с книгами прямо у задней двери и сразу уехал. Странно! Ни коробки не разобрал, ни пересчитал все, как обычно.

Народу почти не было, торговля сворачивалась. Я начал переносить товар в подсобку своего книжного закутка.

Сумерки сгущались. Я только хотел пересчитать коробки, когда ко мне подошли две знакомые фигуры: бальник Алексей и его брат Гошан.

—А! — протянул с издевательской ухмылкой Гошан. — Кого я вижу! Профессор!

— Представляешь, Гош! Ничего его не берет! — вмешался Алексей. — С кафедры поперли — тут окопался!

— Ага! — согласился десантник. — Бабник недоделанный! От Лариски твоей отвалил — к Марусе подкатывать начал. Знал ведь, что меня она любит, но деньги бати-то ее, похоже, дороже собственной шкуры!

— А я ведь предупреждал! — тявкнул мелкий танцор.

— Ну так давай. Сделаем, как и планировали!

У задней двери не было ни души. Я знал, что эти трусы не убьют меня. Но избить — вполне могли бы. Тогда я не думал, что они уже все спланировали. Громила Гошан впихнул меня за дверь, с грохотом захлопнул ее и резко задвинул снаружи тяжелый железный засов, заперев меня, как в ловушке.

— Давай, тащи канистру! — услышал я из-за двери. — Доставай из коробок, быстрее разгорится! Поджигай!

Почувствовав запах бензина, я изо всех сил толкнул дверь — бесполезно. Я колотил в дверь, орал. Но то ли на рынке привыкли к разборкам, то ли всем было плевать, то ли люди не слышали. На помощь никто не пришел. Я чувствовал запах горелой бумаги, ощущал боль в отбитых ладонях и в саднящем от криков горле. И чувствовал себя в мышеловке.

Наконец засов снаружи лязгнул. Кто-то вызвал пожарных. Сторож, испуганный густым дымом, треском и шумом, прибежал и освободил меня. Когда я выскочил на задний двор, там догорал костер. А Гошана и Лехи уже не было. Я в ужасе пытался выхватывать листки бумаги из огня, но только обжег руки.

Когда я услышал звук сирены и отсветы мигалки, все уже было кончено. Это только у Мастера «рукописи не горят», шедевры популярной литературы конца девяностых сгорели ярким пламенем, не оставив и следа.

— Слава Богу, на здание не перекинулось! Почему-то не так уж сильно полыхало… Повезло! — бормотал сторож.

Мне казалось, что пожар на рынке — это все же слишком для трусоватых братьев. Попробовать запугать меня, оскорблять и насмехаться — да, но это…

В тот день во мне что-то сгорело вместе с книгами. Я понял, что время чистеньких мальчиков из хорошей семьи кончилось. Я мужик, я должен, наконец, защищать себя и близких. Иначе так и останусь терпилой: Гошан и Леха будут приходить с канистрой бензина, глумиться, говорить про Марусю, харкать на прилавок, а я буду только хлопать глазами. Утрусь — и пойду дальше. Нет, этого больше не будет!

Я в первый раз воспользовался пейджером: в администрации набрал оператора «Вессолинк», продиктовал девушке Семин номер абонента и добавил текст:

— Был пожар. Книги сгорели. Приезжай.

Я шел домой и удивлялся своему спокойствию. Вспоминал жуткую ночь в доме престарелых. Но сегодняшний фарс от двух убогих неудачников не шел ни в какое сравнение с той трагедией, унесшей человеческие жизни.

Бабушка дома запричитала:

— Сеня, что опять?

—На рынке пожар был! — безразлично махнул я рукой. — Ба, не знаешь, олазоль у нас есть?

— Обжегся, горе мое луковое? Сейчас найду!

Я побрызгал на ладони. На одной руке надулся водянистый пузырь, пришлось попросить деда забинтовать. Бабуля такие вещи не выносила.

Дед крякнул, посмотрев на ожог, но комментировать не стал. Спал я в варежке из бинта. Некрепким, прерывистым сном.

А утром ровно в семь я был на рынке. Сперва вышел на задний двор, где снег уже слегка припорошил пожарище. Резкие порывы ветра кружили обгоревшие по краям листочки с мелким печатным текстом. Пахло горелой бумагой и немного бензином, пустые коробки еще валялись у двери. Но скоро должен был прийти дворник дядя Вася, убрать обрывки, отнести картонный хлам на мусорку. И ничто не будет напоминать о вчерашнем пожаре. Только в моей памяти он останется навсегда.

Дверь хлопнула, ко мне подошел Сема и запричитал писклявым голосом на манер деревенских плакальщиц:

— Разорили, ироды! Перед самым Новым годом!

Он достал из кармана огромный клетчатый платок, оглушительно высморкался и продолжил:

— А ты куда смотрел? Эх, знал я, что пожалею, когда Жорик тебя привел! Разве у этого алкоголика нормальные друзья могут быть?

— Могут, — кивнул я.

— Не, ну ты гляди! Разговорился он! А ущерб как мне возмещать собираешься? Ты товар-то профукал! А я подарочных изданий набрал да дорогих томов в глянцевых обложках! Думал, на праздник выручку сделаем!

Его вопли почему-то казались мне наигранными и неуместными, как у давно пропившего талант актера из заштатного театра.

— Из-за тебя это все! — он утер глаза кончиком платка. — Поди, враги тебе мстят, а я — в убытках! Во многомиллионных!

Его нытье резало уши.

Я развернулся так резко, что Сема отпрянул.

— Возмещу я тебе твои убытки, не ной только, челюсть сводит!

Я захлопнул тяжелую дверь и зашел в закуток. Интересно, буду я работать здесь дальше или Сема выпрет меня отсюда?

Я разложил книги на прилавок. Было бы неплохо, конечно, пополнить ассортимент. Но торговать все же есть чем.

Вошел Сема. От него пахло дешевым табаком, видно, успел покурить на заднем дворе, успокаивая нервы.

— Да ладно тебе, доцент, погорячился я, — примирительно махнул рукой Сема. — Так и быть! Не нужно сразу все отдавать — отработаешь. Откуда такие деньги-то у тебя?

Благодетель! Будто работать на него задаром — мечта всей моей жизни. Хотя, что я ожидал от своего хозяина-жмота? Что он махнет рукой на свои финансовые потери?

Сема тем временем сел к прилавку и достал свои драгоценные прайс-листы, исписанные круглым почерком.

— Вот —долг твой. Все четко, как в аптеке. И еще пятнадцать процентов сверху.

— А проценты за что? — я уже не удивлялся его мелочности.

— За упущенную выгоду. Сейчас бы знаешь какой доход был, перед праздником-то… А теперь — и торговать нечем.

— Ну так поезжай закупить, — спокойно сказал я.

— Не, ну ты посмотри на советчика! — снова завелся он. — Что ж мне каждый день в Москву мотаться? Да и кто сейчас, перед праздником, мне крупную партию продаст?

— Можно и не крупную.

Сема побагровел.

— Ты молчал бы в тряпочку! Забыл, как пришел сюда работу просить? Торгуешь здесь в тепле и уюте, как сыр в масле… Зарплатой не обижен! И вот она, благодарность! Отработаешь все — из зарплаты вычитать буду.

Я промолчал, спорить было бесполезно. Но хозяин не унимался.

— И крыша эта тоже…— Сема испуганно оглянулся на дверь и зашептал. — За что только такие бабки плачу? Чтоб кто-то беспредельничал и товар гробил? Кругом одни расходы!

— Ты сейчас всех покупателей своими причитаниями распугаешь, — спокойно сказал я.

Сема выпучил глаза и открыл рот, как выброшенная на берег рыба. Но, наконец, замолчал.

Я поднял глаза от прилавка — прямо напротив нас стоял Кама и улыбался своей волчьей улыбкой.

Я пихнул Сему.

— Ой, Ринат Анварович, а вы какими судьбами здесь? — проблеял он.

— Да вот, пузан, слушаю, как ты крышу свою позоришь, — Кама покрутил в руках зажигалку, щелкнув колесиком. — Работой нашей, значит, недоволен? Денег с тебя, барана, много стригут? А что у самого рыльце в пушку, молчишь, значит.

На конце зажигалки вспыхнул огонек, и Кама резко дунул, загасив его. Меня эта склонность к театральности не впечатлила, а Сема побледнел:

— Да чего не наговоришь в сердцах! Такие убытки терплю! Хотел мамаше шубу спроворить с праздничной выручки… А теперь вот… Сам с протянутой рукой!

Кама захохотал, обнажая острые белые зубы:

—Мамаша-то твоя померла два года назад, никак забыл, болезный? Так напомню: вы с братцем твоим, сидельцем Красноярским, к ней в деревню Хрипенки даже на похороны приехать не соизволили. По соседям деньги на гроб собирали!

— Откуда вы…

— Пшел вон отсюда, пузан! Со сверчком базарить буду. Он хоть по-человечьи говорит, а не блеет, как ты!

Сема послушно ретировался, бросив на меня напоследок жалобный взгляд.

— Дверь свою запри! — скомандовал Кама. — Перетереть надо, но не у всех же на виду.

Я закрыл свой закуток на шпингалет изнутри, и мы прошли на наш импровизированный склад, сегодня полупустой.

— Ну, и кому ты дорогу перешел, шкет? — Кама сел на колченогий стул, широко расставив ноги.

Я стоял перед ним и молчал. Мне хотелось стать наконец тем, кто решает проблемы самостоятельно. Мысль о том, чтобы посвятить в них бригадира, вызывала отторжение.

— Че молчишь? Онемел от испуга? – усмехнулся он.

— Нет.

Меня несло по жизни, будто осенний листок, попавший в водоворот. Все дальше, быстрее и глубже. А что делал я? Уволили — смирился, плюнули — утерся, решили указать мое место — согласился. Так жить больше нельзя, я скоро сам себя уважать не буду. А мои близкие? Мои дети, наконец! Какой пример я им покажу?

— Эй, че застыл, статуя? Скажи чего-нибудь! — тормозил меня бригадир.

— Я их не знаю! — твердо произнес я. — Да и не видел толком: все случилось слишком быстро!

—О-о, — многозначительно протянул Кама, — значит к крыше претензий нет?

— Нет.

— Сам, значит, этот блудняк разрулишь?! — глянул он вопросительно.

— Да.

— Ну, круто, сверчок. Эволюционируешь, похоже, растешь. Не верь — не бойся — не проси… Все дела… — Он задумчиво посмотрел на меня. — Может, из тебя еще и путное чего выйдет. Если голову иногда включать будешь… Поживем — увидим! Ну, бывай! Обращайся, если что.

— Но лучше не надо, — задумчиво произнес я.

— Че? — не расслышал бригадир.

— Лучше не надо! — решительно мотнул головой я.

Кама хмыкнул:

— Сечешь!

Отодвинул шпингалет и вышел, оставив после себя запах сигарет. И ощущение, что первый шаг из мышеловки я сделал. Но сколько их еще предстоит?

Глава 24

Об антиквариате, ястребе и новогодней елке

Трек: Пикник «У шамана три руки»

В каждом уважающем себя селе есть свой чудик — неприкаянный, не работающий и крепко выпивающий. Наше село давно уже было поглощено городом, однако, приходя сюда, я попадал в какой-то особый мир: традиционный, безопасный и трогательный. И свой чудик у нас тоже был — Федор, живущий через два дома от нас. Еще не старый, даже не пенсионер, выглядел он, однако, гораздо старше моего подтянутого деда. Утомленный водкой, бесконечными посиделками на лавочке и ожесточенной руганью с собственной матерью, за чей счет он и жил, Федор часто отдыхал под кустиком, в полувменяемом от выпивки состоянии. Когда был трезв — что, по правде сказать, случалось катастрофически редко — Федор был добрейшим человеком, помогал старикам-соседям, кормил бродячих псов, вечно чинил покосившийся забор и ловил сетями или вершами рыбу. Пьяным он был разговорчив, громогласен и блаженно расслаблен.

Вечером я постучался к нему. На мое счастье, Федор был в пограничном состоянии: не то чтобы пьян, но и не совсем трезв.

— О, Сеня! — полез он обниматься в сенях, и блаженная улыбка появилась на его помятом лице.

— Привет, Федь! — увернулся от объятий я.

— Принес чего-нибудь? — поинтересовался он, обшаривая взглядом мои карманы. Казалось, он даже принюхивался, как служебная собака Мухтар.

— Нет, дело у меня к тебе!

— Дело? — почесал он давно не бритый подбородок. — Ну, заходи, что ль, тогда. На твое счастье, мамаша моя к Людмиле пошла «Жестокого ангела» смотреть.

Я зашел в кухню. Пахло перегаром и пылью. В ржавую раковину капала вода из рукомойника. На плите закипал закопченный эмалированный чайник. Стены, оклеенные потертой клеенкой в голубой цветочек, были темными и замызганными. С потолка свисала лампочка на длинном шнуре.

Федор подошел к окну, задернул ситцевые шторки, висевшие на веревочке, и сел на хлипкую табуретку, приготовившись слушать.

— Федь, продай мне ружье! — сразу взял я быка за рога. Ну, ни дать, ни взять, герой известного фильма…

Федор поперхнулся и закашлялся. Я постучал ему между лопаток.

— Тихо ты, не усердствуй, ребра сломаешь, — проворчал он. — Все-таки достали тебя вражины эти?

— Какие? — подозрительно нахмурился я.

— Ну, я уж предлагал тебе ружье-то… Помнишь? Когда статья твоя вышла…

Или ты уж в какое еще дерьмо вляпался?

— Федь, не спрашивай, продай — и все! — отрезал я.

— Ну, мильон давай и по рукам! —хитро прищурился сосед.

— Эй, не слишком ли круто? — возмутился я. — Сам же говорил: прицел сбит и курок обломился!

— Ну так за новым в другое место иди! Там, кстати пенек от курка остался, стрельнуть разок, думаю, можно. А если руки откуда надо, так и починить не проблема, — проснулся в Федоре бизнесмен. — К тому ж прижало тебя, видать, крепко! Так что лимон — мое последнее слово.

— Дай посмотреть хоть!

— Да чего там смотреть! От деда-охотника осталось. Наследство мое! Таких уж не делают. Лимон гони — и смотри сколько хошь!

Я достал из кармана пятисоттысячную купюру из пачки Бориса Евгеньевича.

— На вот!

— Не-е, я — кремень. За мильон! На меньшее — несогласный.

— Дам я тебе твой мильон, ружье-то покажи сначала.

Федор ловко схватил купюру и сунул в войлочный сапог, в котором ходил дома.

— На чердак надо лезть! А там темно сейчас, может, завтра придешь? — вкрадчивым голосом спросил он.

— Тогда и деньги завтра! – прикрикнул я.

— Ладно-ладно, че разорался? Подожди тогда! Переноску возьму посветить.

Он вынес из сеней патрон с вкрученной лампочкой, воткнул длинный шнур в заискрившую от его манипуляций розетку. Принес стремянку, залез наверх и открыл квадратный люк в потолке.

Я слушал его тяжелые шаги наверху; с потолка сыпалась труха. Было слышно, как Федор ищет ружье и матерится.

Наконец сосед спустился и положил передо мной нечто, завернутое в грязный брезент.

Я сдул вековую чердачную пыль с тяжелой ткани. Внутри лежала настоящая тульская «берданка» — гладкоствольный охотничий карабин, переделанный еще в начале века из царской боевой винтовки Бердана. Длинный, граненый ствол, тяжелая затворная коробка и массивный затвор со сферическим набалдашником. Дерево ложи местами пошло мелкими трещинами, прицел был грубо сбит в сторону, но, когда я потянул затвор на себя, по полутемной кухне разнесся такой сочный, тяжелый оружейный скрежет, что Федор невольно сделал шаг назад. Эта штука выглядела опаснее любого современного автомата. Ну, мне по крайней мере так казалось.

— Ну, как? При царе еще сделана. Антиквариат! Себе берег. Да, видно, не судьба моим врагам на своей шкуре такое оружие испытать! — в глазах Федора блеснула слеза.

—Беру! — кивнул я и достал вторую купюру, которую Федор все тем же неуловимым движением отправил в сапог.

— Благодарствую! Теперь и Новый год будет чем встретить! — блаженно протянул сосед. — Только предупреждаю, патронов нет!

— Да мне они и не нужны. Я, к сожалению, не Рэмбо. И выстрелить в человека вряд ли смогу. Но попугать беспредельщиков надо. А в этом деле главное — настрой и эффект неожиданности.

Я бережно завернул берданку в брезент, надежно пряча от посторонних взглядов.

— Ну лады! — протянул заскорузлую руку Федор. — Давай чеши тогда отсюда огородами! В девять сериал кончается, мамаша явится — обоим не поздоровится.

— Так она ж все равно узнает!

– Откуда? Ты ж не скажешь? — хитро посмотрел он на меня.

— Нет, конечно.

— Ну вот, а сама она на чердак не полезет. Куда ей, в семьдесят девять лет!

У меня дома спрятать или скрыть что-то было невозможно — поэтому я взял объемный дерматиновый чехол от дедовых удочек, упаковал свой антиквариат и спрятал в сарае между лопатами и граблями. Благо в сарай зимой ходили нечасто.

С утра я пошел на рынок, прихватив с собой чехол от удочек с драгоценным грузом внутри.

День прошел как в забытьи. Я закрыл свой книжный закуток пораньше: торговать перед праздником было практически нечем. Собрался и пошел в собачий приют.

Я доверял своей интуиции, а она подсказывала мне, что сегодня там должен дежурить Гошан. Я доехал на автобусе до нужной остановки, дальше — небольшой пустырь с заброшенными гаражами.

Я оглянулся по сторонам: пустырь был абсолютно безлюдным, только ветер гонял по снегу пожелтевший обрывок газеты. За гаражами я достал свое оружие. Любовно провел ладонью по граненому стволу. Прижал карабин к плечу и тут же почувствовал, как дрогнула рука. Палец лег на обломок спускового крючка, и я сам испугался, насколько это было по-настоящему.

Мне нравилось ощущать вес карабина в руках, но пальцы предательски скользили по холодному металлу. И обожженная ладонь саднила под бинтом.

Эх, видел бы меня сейчас мой лучший друг Серега, посмеялся бы: «Ты – и с оружием?». Или сказал бы: «Мужик!» – и одобрительно похлопал по плечу. Он сам лет пять ходил в школьный тир, имел разряд по пулевой стрельбе. Знал толк в хорошем оружии. А я… Нет, я все же не был ботаном, как любил называть меня Жорик. Я играл с мальчишками в футбол и в «Казаки-разбойники», зимой прыгал с гаражей в глубокий рыхлый снег, весной катался на серых речных льдинах, а летом до синих губ купался в реке. Ходил на турник у школы, мог подтянуться раз двадцать и даже сделать солнышко, от которого у девчонок дух перехватывало. Но оружие интересовало меня гораздо меньше, чем дедушкин книжный шкаф с «Большой советской энциклопедией», «Библиотекой приключений» и «Жизнью замечательных людей».

И вот сейчас я держал в руках берданку и ощущал внутренний трепет. Кажется, что-то во мне изменилось навсегда. Может, детство ушло. А может, просто терпение лопнуло. «Кусают комары только до поры», – любил говаривать мой дед, когда речь заходила о справедливости.

Я любовно упаковал раритет в чехол, повесил на плечо и направился в приют. Темнело: короткий декабрьский день охотно уступал место холодной зимней ночи.

Ворота жалобно скрипнули, когда я потянул ручку на себя. Было подозрительно тихо. Только в дальнем вольере тихонько затявкал пес.

В окне дощатого домика «Staff only» горел тусклый желтоватый свет. Я снял чехол с плеча, прижал к груди и заглянул в окно. За стеклом, покрытым плотными морозными узорами, ничего не было видно. И вдруг сердце затрепетало — дверь неожиданно распахнулась.

— Кто еще там шастает?

Петрович стоял на пороге и хмуро смотрел на меня. Почему я, идиот, решил, что сегодня дежурит Гошан? Почему решил положиться на интуицию? Не знаю!

— Петрович, это я.

— Рыцарь, ты что ли? Вот не ожидал! — удивленно пророкотал он. — Заходи скорей, холод в будку не напускай!

Мы обнялись у дверей. Я зашел в тесную каморку. Было душновато. От старого рефлектора, подсвеченного ярко-оранжевым, пахло гарью и жженой пылью. С экрана черно-белого телевизора «Юность», стоящего на столе, Валдис Пельш задорно призывал угадать мелодию с трех нот.

bannerbanner