
Полная версия:
Яблоко от вишенки
— Семья, несмотря ни на что, — кивнула она. —И какие у тебя варианты? — она с любопытством посмотрела на меня. — Кстати, с твоим отчеством подходящее сочетание подобрать непросто, попробуй варианты...
— Марусь, а тебе какие имена нравятся?
— Мальчик пусть будет Роман. Как еще можно назвать сына филолога. Роман Арсеньевич Сафронов… Звучит!
— Красиво! —подтвердил я, не в силах сдержать блаженной улыбки.
— А имя для девочки ты сам выберешь, — мягко улыбнулась она.
— А может, два мальчишки будет?
— Мне кажется, девочка и мальчик. Я так чувствую. Они даже толкаются по-разному. Мальчишка обстоятельный такой и неуклюжий слегка. Пихает резко и неожиданно. А девчонка — требовательная и упрямая. Толкает тихонечко, но настойчиво и упорно, если что-то не нравится. Ну, легла я там не на тот бок или поела чего-то не того.
— Ничего себе! Ты уже понимаешь, кто из них где? — изумился я. — Как же интересно!
— Трогай! — прижала Маруся мою ладонь к животу. — И думай, как девчонку назовешь!
Мы мечтали о детях, фантазировали, шутили. Я перебирал женские имена и думал, какое из них подошло бы нашей дочке. А потом я действительно почувствовал слабое, еле уловимое прикосновение изнутри, будто котенок робко тронул мягкой лапкой.
Это было счастье. Такие моменты хотелось сохранить и нанизать на нитку, как дорогие жемчужные бусы.
Вечером мы пили чай на кухне. Было тихо, уютно и спокойно. Маруся сидела на высоком стуле, поджав под себя ногу, и улыбалась своим мыслям. Казалось, она вся светилась изнутри. А я чувствовал, что она, такая непредсказуемая и непростая, нуждается во мне. Мне только надо научиться быть рядом. И принимать ее такой, как она есть. Ради детей. Ради нее. Ради нас.
Нашу идиллию прервал телефонный звонок, от которого Маруся вздрогнула.
— Я отвечу, — шепнула она и побежала в прихожую.
— Кто звонил? — спросил я ее, когда она вернулась, но она лишь махнула рукой, сказав, что ошиблись номером и спрятала глаза. И очарование вечера как-то потускнело.
Утром перед работой я поцеловал сонную Марусю в теплую щеку, она пробурчала «Пока!», перевернулась и снова засопела.
А следующим вечером на зеркале в прихожей появилась записка: «Не приезжай ко мне пока, буду занята».
Я ждал ее, но она так и не приехала. Я остался один в чужом, совершенно пустом доме. На улице мела январская метель. Вокруг стояла глухая тишина, лишь ветер сипло завывал, бросая тяжелые снежные хлопья в оконные стекла. Мне было не по себе: уныло и серо. Я ощущал себя никому не нужным, чужим здесь, в этой шикарной гостиной с камином, отбрасывающим багровые тени на светлые стены. И в Марусиной жизни я, похоже, тоже был чужим. Я отчетливо понимал: настоящей семьи, в которой всем уютно и тепло, у нас никогда не получится. Но дети… В чем они-то виноваты? Чем заслужили все это?
На следующий вечер я снова приехал в пустой особняк. Было идеально чисто, холодильник ломился от продуктов, пахло яблоками с корицей — Ася испекла пирог. Только вот Маруся так и не появлялась.
Я с грохотом захлопнул тяжелую дверь и уехал к себе — мне была отвратительна даже мысль о еще одной бессонной ночи в безмолвной пустоте.
Дома все было по-прежнему. Мать плотно окопалась в моей комнате, дед исходил глухим раздражением, а меня ждала старая раскладушка на кухне — одна на двоих с Байроном.
Я уже спал, намертво измученный предыдущей бессонной ночью, когда сквозь тяжелый сон услышал осторожные шаги. Кот в ногах испуганно завозился и, предостерегающе, глухо зашипев, скользнул под стол.
— Сень, ты спишь? — я резко, с замиранием сердца, вынырнул из дремы и нажал кнопку ночника.
На самый край моей раскладушки осторожно присела мать. На ней был пестрый китайский халат — искусственного шелка с вышитыми на спине хризантемами и золотым драконом. На ногах — бордовые шлепанцы на маленьком каблучке с пушистым меховым помпоном, на голове — аккуратно накручены бигуди. В полумраке кухни от нее пахло импортным розовым маслом и немного — мятной зубной пастой.
— Кажется, я как всегда не вовремя, — виновато прошептала она, — разбудила тебя.
— Вовремя, — тихо сказал я, рефлекторно пряча под одеяло все еще ноющую после ожога ладонь.
Мне так отчаянно хотелось, чтобы она просто была рядом, когда я болел в детстве. Когда я упал с велосипеда, сломал ногу, а дед, чертыхаясь, нес меня на руках до самого дома. Когда провалился под хрупкий лед на весенней рыбалке, а чужой мужик вытащил меня за воротник и сдал с рук на руки охающей, бледной бабуле. Когда мы с Серегой глупо прогуляли годовую контрольную по физике и родителей со скандалом вызвали к директору. Когда в восьмом классе на новогодней дискотеке я пригласил первую красавицу школы, блондинку Лану, на медленный танец, а она обидно рассмеялась мне в лицо и сказала, что любит Димона, второгодника и отпетого хулигана. Тогда мне до слез нужна была мама. И об отце, которого никогда не видел, я тоже мечтал.
А сейчас я видел перед собой просто уставшую женщину. Жалкую, запутавшуюся и неприкаянную. Но никакого трепета или сыновней любви я к ней в тот момент не испытывал, как ни пытался. И в глубине души очень корил себя за это жестокое равнодушие.
— Сень, знаешь, — тихо проговорила мать, — не могу я здесь. Не привыкла я к этому спартанскому быту в деревне. К удобствам во дворе, к дедовым вечным валенкам и засаленным телогрейкам, к стариковскому ворчанию и к этой смертной скуке. Чужая я здесь, понимаешь?
Что мне было ответить ей? То, что наш скромный дом — это мой личный рай? С вечными хлопотами, густым запахом свежего домашнего хлеба, язвительными дедулиными замечаниями и бабушкиными золотыми, покрытыми густой сеточкой морщин, руками. С ленивым урчанием Байрона и радостным, оглушительным лаем Фауста. С заснеженными дорожками во дворе, морозными узорами на окнах и голыми ветками сирени под окном. Для меня не было ничего лучше этого дома. Как она не понимала таких простых вещей?
Как она вообще могла добровольно покинуть этот дом тогда, много-много лет назад, бросив своих стариков-родителей и меня — смешного младенца с кудрявым чубчиком и пухлыми щеками, точь-в-точь, как на той пожелтевшей фотографии, что до сих пор висит в деревянной рамке на стене в спальне бабушки и деда?
— Уеду я отсюда…— продолжала мать. — Делать-то я ничего не умею. Я всегда говорила: мое призвание — быть просто красивой!
Она вздохнула и посмотрела на меня, будто ища поддержки. Потом продолжила:
— В институте педагогическом всего год отучилась — за твоего отца выскочила и бросила. Уехала с ним в Уссурийск по распределению. Только он, молодой лейтенант, вечно на службе, а мне что делать в глуши? Беременная тобой сбежала от него с майором в Москву. И завертелось. Эх, Сень! Такие мужчины у ног моих были, моей любви добивались. А уж какие подарки шикарные дарили… Украшения, корзины с цветами, шубы и круизы…
Она счастливо улыбалась своим воспоминаниям, а я не знал, что сказать. Разве ж это главное?
— А сейчас что? — маман капризно повела плечом. — Картошку чистить? Снег мести? Воду в ведре из колонки таскать? Работу искать? Так я ни дня в жизни не работала. Не поздно ли начинать?
— Не пойму: ты совета от меня хочешь? — я устал от ее откровений и, возможно, был слишком резок. Но, стыдно признаться, она начинала меня раздражать. К тому же я хотел спать и даже слегка завидовал ей, всегда просыпавшейся ближе к обеду.
— Нет, Сень! Не совета. Мне деньги нужны — квартиру снять. Сказала же, не могу я здесь. Зачахну! Ты же мужчина, мой сын, должен помочь слабой женщине, подарившей тебе жизнь.
Я окончательно потерял дар речи.
— Я не новый русский и не миллионер. У меня есть люди, о которых я хочу и буду заботиться — бабушка, дед, Маруся, дети вот скоро появятся. Кузьмич, в конце концов.
— У тебя же есть деньги, — маман хитро прищурилась. — Думаю, отец твоей невесты по-любому вам крупную сумму оставил…
— Это не мои деньги! Я не могу их тратить вот так!
— Как? — удивленно подняла она идеально выщипанные брови. — На собственную мать? Которая осталась без средств к существованию?
— Даже на мать, которая, прости, когда-то бросила своих родителей и новорожденного сына и не интересовалась ими много лет!
—А ты жесток! — театрально закатила она глаза.
— Учился у лучших! — выплюнул я, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза злые слезы.
— Сеня, сейчас ты зол, я понимаю! — примирительно сказала она, мгновенно сменив тактику. — Но ты ведь мой сын, достойный человек и настоящий мужчина. Ты что-нибудь придумаешь и обязательно поможешь. Да и я одна не останусь. Найдется еще мужчина, который потеряет от меня голову. И тогда…
Она плавно потянулась ко мне, чтобы обнять, но я резко отстранился.
Мать разочарованно покачала головой, развернулась и ушла в мою комнату. А я щелкнул кнопкой ночника, погружая кухню во тьму. Но заснул только под утро, всю ночь ворочаясь на скрипучей раскладушке.
Глава 26
О карме, ризотто и квашеной капусте
Трек: Чайф «Никто не услышит»
Утром Сема наконец-то привез товар. Я раскладывал на прилавок “Русские бестселлеры” в броских мягких обложках, пытаясь вникнуть в сюжет нового детектива Абдуллаева про Дронго. Сема был в благостном настроении.
— Представляешь, “Штучки-дрючки”-то мои доходным делом оказались! — он вытер об штаны пухлые потные ладони. — Это тебе не книжечки на рынке! Другие масштабы! К тому же, не работа — одно удовольствие. Девчонки приходят, краснеют, хихикают, шушукаются. Бельишко себе выбирают, запчасти нужные. Одна как-то с мужиком пришла — ошейник с шипами ему примеряла и наручники тяжелые, как у ментов. Оборжаться! Если так дальше пойдет, расширяться буду.
Я слушал вполуха, не вникая в его болтовню. Рынок жил своей жизнью: по радио крутили «Голубую луну», Ашот рубил поросячью тушу, в овощных рядах грузчики грохотали, переставляя деревянные ящики.
Сема на секунду замолк, будто споткнулся о что-то, строя свои оптимистичные планы, а потом продолжил, перейдя почти на шепот:
— Только вот времена сейчас …
Он потер лоб и замолчал.
—«Времена не выбирают, в них живут и умирают…» — на автомате произнес я пришедшую на ум строчку.
— Ну, ты даешь, доцент! Уж и стишки подходящие придумал…
— Не…— начал я, но Сема меня не слушал.
— Предупредить тебя хочу: в городе власть меняется.
— Сем, выборы вроде нескоро…
— Причем тут выборы! В серьезном бизнесе, вроде моего, другие авторитеты. Вот был хозяин в городе — вроде смотрящего — Градов.
Я замер. Градов. Фамилия Марусиного отца, от которой у меня до сих пор холодело в груди. А Сема продолжал:
— Беспредела при нем не было. Всякую шелупонь вот где он держал, — Сема показал сжатый кулак.
—А сейчас? — спросил я для поддержания разговора.
— Перед смертью-то все равны: и нищий распоследний, и хозяин жизни. Не спасли Градова его миллиарды. Умер — и всякая шушера повылазила. Городу без смотрящего нельзя: пока не будет нового хозяина, порядка не дождешься.
Я молчал. Мне вдруг стало трудно дышать, будто воздух в закутке загустел.
— Так что сейчас важно нужную сторону занять, правильный выбор сделать, — закончил Сема и посмотрел на меня выжидающе.
А я не знал, что сказать. Потому что этот хозяин города был отцом Маруси. И умер он там, в Нормандии, как и хотел, под шум волн Ла-Манша. Но здесь, в городе, даже его смерть не означает конец дележки и бессмысленной борьбы за власть.
В этот момент я краем глаза заметил тощего мужичонку в очках, который уже несколько минут стоял у прилавка и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Только когда он повысил голос, я переключился на него:
— Мужчины, вы здесь торгуете или языками чешете?
— Вам что-то посоветовать? — заученно улыбнулся я: клиента надо было ублажить.
— В советчиках не нуждаюсь, — высокомерно ответил он. — Мне нужна «Диагностика кармы» Лазарева.
— Что? — удивился я.
— Эх, — махнул рукой мужик, — похоже в нашем захолустье о таких вещах и не слыхали! А все болезни и беды от неправильных мыслей и грехов предков. Вот вам, например, точно карму чистить надо, — обратился мужик к Семе.
— Это еще почему? — возмутился тот.
— Грехи жизни вам не дают. Отсюда и давление, и ожирение, и одышка.
— А не пошел бы ты, мужик? — побагровел Сема.
— Я-то пойду, а вы меня еще вспомните, как инсульт шарахнет! Вон, лысина-то как покраснела… Нет, значит, книги-то?
— Нет, — спокойно ответил я, глядя на Сему, который хватал открытым ртом воздух, как вытащенный из воды карп.
Мужичонка ушел, а я вынес хозяину стульчик из подсобки.
— Не, ну ты слышал? Карму чистить… Грехи…— разводил руками Сема, устало плюхнувшись на стул, жалобно скрипнувший под его весом. — А книгу-то эту привести в следующий раз надо будет… Раз спрос есть…
Про перемены в городе он больше не говорил, а я не спрашивал. В голове крутились слова про «всякую шушеру» и я вдруг вспомнил про поджог.
— Сем, а милиция насчет пожара-то приходила?
Сема посмотрел на меня подозрительно и нехотя ответил:
— Приходили какие-то… Только зачем мне их расследования? Шастать еще будут, покупателей пугать. Сказал им, что нет у меня ни к кому претензий. Само загорелось…
— Само?! — вытаращил я глаза.
— Ворошить не будем, я сказал! — выпалил Сема, спешно собрался и уехал. Было что-то странное в его словах и поведении, но тогда я не понимал, что.
Я просто был растерян. Впервые в жизни я хотел подольше задержаться на шумном, суетливом рынке. Куда теперь? К Марусе, где никто не ждёт и где я всегда буду чувствовать себя лишним? Я чувствовал: уют и красота ее дома — не для меня. Домой, где тяжело дышать от затянувшегося конфликта, и мать смотрит на меня с надеждой, что я решу все ее проблемы?
У Олежки последние веселые денечки каникул: суббота, воскресенье – и в школу. Ему вряд ли сегодня захочется заниматься русским, поэтому и у него спрятаться не получится. Я чувствовал усталость и вину за то, что никак не мог разрулить все то, что свалилось на мои плечи.
В результате я смалодушничал — не пошел ни домой, ни к Марусе. Пошел к своему другу — Кузьмичу. Я не собирался жаловаться на жизнь и что-то объяснять. Мне хотелось просто сидеть на крохотной кухоньке, смотреть в окно на заснеженный сад и слушать завывание ветра в трубе.
Полковник оживился, увидев меня. Накрыл стол праздничной скатеркой с елочками, достал из холодильника запотевшую бутылку пива:
— Извини, Сень, крепче ничего нет, врачи запретили.
Поставил миску с квашеной капустой, картошку в мундире, нарезал сало. Сел рядом, спокойно глядя на меня:
— Ешь, Сень!
—Сядь посиди со мной, Николай Кузьмич, не нужно это ничего! — попытался я его утихомирить.
— Ну уж нет. Мудрые люди говорят: «Без еды не будет беседы».
— Даже беседы не хочу. Просто посидеть и помолчать, — насупился я.
— Отчего ж не помолчать-то с хорошим человеком! — лукаво подмигнул он мне. — Но поесть вместе все же не помешает.
Он придвинул колченогий табурет и сел рядом за стол. С ним было уютно: ни напряжения, как с Марусей, ни обид, как
с матерью, ни страха не оправдать надежды, как с бабулей и дедом. Не надо было ничего доказывать — можно было просто быть самим собой.
Мы поели, убрали со стола. Потом я мыл посуду, а Кузьмич вытирал полотенцем тарелки и насвистывал веселый мотивчик.
— Сень, у меня раскладушка есть. Хочешь, оставайся! — предложил он мне.
— Нет, я, наверное, пойду.
— Иди, сынок. С Богом! Только вот… — начал он и внимательно посмотрел мне в глаза.
Я вопросительно глянул на него в ответ. А он тихо продолжил:
— Долг платежом красен, Сень. Помочь тебе хочу, вижу, ноша твоя непосильной стала.
— Чем помочь-то? — махнул я рукой.
— Деньгами помочь могу. Мне племянник прислал немного, как узнал, что у нас тут… ну, всякое…
— Нет, не в деньгах дело, — покачал я головой.
— Может, разрешишь тогда с матерью твоей поговорить?
Я удивленно посмотрел на него:
— О чем?
— Тяжко ей у твоих. Не знает она, как с ними поладить. Не умеет. И с тобой ей сложно.
— Знаю я. И ей тяжело и окружающим с ней трудно тоже. Только не знаю я, чем помочь, — горько усмехнулся я.
— А ты и не должен всегда всем помогать. Пора матери твоей взрослеть, учиться самой свои проблемы решать.
Я горько усмехнулся:
— Только вот как это сделать?
— Пусть ко мне переезжает. Это ж ты дом снимаешь, что ж, твоей матери места здесь не найдется, что ли?
— Да не будет она здесь жить! — отмахнулся я. — Она к роскоши привыкла. Разве ж я смогу ей такой уровень обеспечить?!
— А этого и не надо. Ей ведь не уровень важен, она к восхищению привыкла и к заботе.
— И что?
— Я в жизни ни о ком не заботился, кроме себя самого. Попробую хоть на старости лет!
— Кузьмич! — повысил я голос. — Ты не знаешь, что она за человек! Да она тебя за Можай загонит!
— Меня-то?! Пусть попробует! А я восхищаться ей буду, уж больно красивая.
— Кузьмич, она хозяйка-то никакая! — горько ухмыльнулся я.
— Да что я сам без рук, что ль? Готовить люблю, убрать двадцать квадратных метров тоже не трудно. Да и денег нам хватит — пенсия военная и финансовая помощь от племянника.
— Не согласится она! Бесполезно! — отмахнулся я, но голос прозвучал слишком резко. И внутри кольнуло: Кузьмич ведь хотел, как лучше.
— Посмотрим, — рассмеялся полковник, — я ведь давно живу, много повидал!
Я хотел возразить, но вдруг подумал: а вдруг он прав? Не в том, что мать согласится, а в том, что Кузьмич не потребует от нее невозможного. Не будет пытаться ее изменить. Просто предложит помощь — и все.
— Ну, не знаю! — развел я руками. — Не пожалеть бы тебе потом!
Он улыбнулся и морщинки у глаз сделали его лицо задорно-веселым.
От Кузьмича я поехал к Марусе, сам не зная, на что надеюсь. Может, сегодня напряжение между нами спадет?
Кажется, удача наконец мне улыбнулась. Принцесса была в ударе: услышав звон ключей, выбежала навстречу, повисла у меня на шее, как десятиклассница. Расцеловала в обе щеки.
— Я долго думала. Ты прав! Во всем прав! — крикнула она мне прямо в ухо.
Я ошеломленно застыл, будто меня пригвоздило к полу. И ключи все еще сжимал в руке, так и не успев их убрать.
— В чем прав-то? — только и смог выдавить я.
— Пора остепениться, подумать о детях! — погладила она круглый живот. — Так что никаких гулянок. Только семейная жизнь, дом и здоровый образ жизни. Ты, кстати, прекрасно вписываешься в мою новую систему ценностей.
На миг мне стало горько: мы не были похожи на влюбленных, никогда не говорили о чувствах, а просто «вписывались и подходили» друг другу, как две запчасти в сложном механизме. Но я тут же прогнал эту мысль: ей и так тяжело, а я стою здесь застывший, как статуя, и размышляю.
Я обнял Марусю за талию, поцеловал в светлую макушку. Но внутри что-то тревожно сжималось: я видел ее глаза — блестящие и чересчур оживленные. И не мог не думать о том, что доктор называл «инверсией аффекта».
— Наверное, это правильно, — вымученно улыбнулся я. — Нам пора взрослеть, положение обязывает.
Она улыбнулась и кивнула. Мы так и стояли посреди прихожей, пока она не оттолкнула меня:
— Фу, жарко от твоего пуховика. Иди раздевайся!
Потом она сварила мне кофе, и мы спокойно сидели на кухне, как настоящая супружеская пара. Только я все равно чувствовал напряжение, будто был не дома, а на официальном приеме.
— Марусь, а почему ты вдруг… — осмелился я задать давно волнующий меня вопрос.
— Решила остепениться? — подмигнула она. — Настроение просто хорошее, вот и захотелось стать примерной девочкой.
—Хорошее настроение — это чудесно, — протянул я и покрутил в пальцах ложечку, будто это могло помочь собраться с мыслями.
— Да, я, кстати, сама настроение подняла — подарок себе сделала.
— Какой? — устало спросил я, глядя, как серый снег налипал на оконную раму.
— Скоро покажу! — засмеялась она, не заметив моего напряжения. — Потерпи немножко!
Ночью Маруся сладко сопела мне в плечо, а я лежал без сна и думал. В роскошном дворце рядом с принцессой, о которой я так долго мечтал, я вновь чувствовал себя чужим. Как засушенный листок, вложенный в старинный фолиант. Застрял между страниц ее жизни, где иллюстрации проложены тончайшей папиросной бумагой. И фантастические миры, запертые внутри, открывают окно в другую, пугающе прекрасную реальность. Я был там абсолютно инородным, неуместным.
Стыдно признаться, меня страшило будущее. Смогу ли я стать детям хорошим отцом, а Марусе — поддержкой и надежным тылом? Смогу ли я вписаться в этот мир?
Заснул я только под утро, убедив себя, что дети меняют все. Они и меня сделают сильным и правильным. Надо только дождаться.
Прошла неделя. С утра я уезжал на рынок, дважды ездил заниматься с Олежкой. А вечером приезжал в Марусин дворец. Она была дома, вроде ждала меня. Иногда даже была мне рада, встречала на пороге. Мы вместе ужинали какими-то волшебными блюдами, специально к моему приходу приготовленными домработницей Асей. Я теперь знал, что такое ризотто и лазанья, как выглядят запеченные мидии под сливочно-чесночным соусом и каков на вкус жареный камамбер с брусничным джемом. Правда, с бабушкиной жареной картошечкой с маринованным огурцом это все равно не могло сравниться.
После ужина мы сидели перед телевизором, тупо уставясь в экран, и не знали, о чем говорить. Буквы титров расплывались перед глазами, а звук доносился издалека, будто из другой комнаты. Я гладил ее живот, надеясь, что вот-вот почувствую движение внутри. Пальцы слегка подрагивали от напряжения. Но чувствовал я только пустоту — и вину.
Почему у меня все не как у людей?
Кажется, Маруся тоже чувствовала себя рядом со мной не в своей тарелке. В воскресенье перед сном она сказала, натянуто улыбнувшись:
— Завтра у тебя выходной. Может, к своим съездишь? Там переночуешь?
— Устала от меня? — выдохнул я.
— Да не то чтоб… Спать мне не даешь, вертишься всю ночь! Выспаться хочу!
— Прости!
— Да ладно, шучу я. Причину ищу, чтоб денечек отдохнуть от тебя и одной побыть.
Интересно, бабушка и дед когда-нибудь хотели отдохнуть друг от друга? По-моему, даже когда ворчат друг на друга и обижаются, они — единое целое, как сиамские близнецы, сросшиеся в единый организм. Научимся ли мы с Марусей жить так же? Или у нас свой путь, другой рецепт счастья?
— Хватит думать да вздыхать, Сень, — пихнула Маруся меня в бок, — спи давай!
Глава 27
О запахе корицы и больших переменах
Трек: Сплин «Старый дом»
Рано утром я летел домой от любимой девушки, как на крыльях. Когда-нибудь вы видели такое? Эх, неправильный я все-таки мужик!
Мороз щипал щеки, а снег под ногами звонко хрустел. Январское солнце слепило, отражаясь в искрящемся белом снегу. А небо над головой было пронзительно синим, без единого облачка. А я улыбался так, что прохожие удивленно смотрели мне вслед.
Фауст, бродивший во дворе, увидев меня, задрал усатую морду, забил хвостом по бокам и понесся вскачь с заливистым лаем. А потом, упершись тяжелыми лапами мне в грудь, пытался горячим языком лизать мне щеки. Я уворачивался и хохотал, зарываясь пальцами в густую шерсть.
Дед, выскочивший из дома на шум, обнял меня, постучав по спине, будто мы не виделись целую вечность.
Бабуля всплеснула руками:
— Сенечка, сынок, только вчера с дедом о тебе вспоминали!
Байрон, дремавший на кресле, лениво открыл один глаз, дернув левым ухом в сторону скрипнувшей двери, неторопливо потянулся и снизошел до того, чтобы спрыгнуть на пол с тяжелым «пуньк» и подойти ко мне вальяжной походкой. По комнате разлилось басовитое, утробное мурлыканье. Я сел на корточки, чтоб погладить ярко-рыжую шерстку, а кот терся об меня, бодая лобастой головой, и топорщил усы от удовольствия.
Я наконец-то был дома — и столько воспоминаний нахлынуло, таких ярких, будто кто‑то протер запотевшее стекло памяти.
Вот дед печет в золе картошку, а мы с бабушкой сидим на пеньках у костра. Пахнет дымком и осенними флоксами. Я перекидываю горячий комочек-уголек из одной руки в другую, а у бабушки черная полоска сажи у рта от закопченной картофельной кожуры.
А вот я лизнул скрипучую ржавую калитку зимой и прилип к ней языком, а бабуля спасает меня, отливая водой из полуостывшего чайника.
И еще: мы с дедом ставим в саду палатку, решив в ней ночевать. Забиваем колышки. Сначала весело: свет фонарика отбрасывает длинные тени, дед рассказывает про благородного капитана Блада, в траве ритмично стрекочут кузнечики. А под утро мы пытаемся согреться, прижавшись друг другу спинами. Нас безжалостно жрут комары, да еще и дождь ливанул так, что, наконец задремав, мы просыпаемся в луже.

