
Полная версия:
Яблоко от вишенки
Счастливое детство в лучшей в мире семье! И вовсе я не скучал по родителям, месяцами не вспоминая о них! Без них было даже как-то спокойнее…
От этой мысли внутри что-то дрогнуло, как струна, которую слишком резко дернули. Я почувствовал укол вины — острый и неожиданный.
— А где…мама? — вырвалось у меня непривычно тихо.
— О, наш-то, глянь, о блудной матери вспомнил! — усмехнулся дед, но смех его был не веселым, а каким-то усталым. — Так переехала она.
— Когда? — я не сводил с него глаз, чувствуя, что домашний уют, только что теплым коконом окружавший меня, вдруг становится душным и тесным.
— Да пару дней назад. У Кузьмича теперь живет.
—Да, —кивнула бабуля, и в голосе ее мне послышалась тихая грусть. — Вроде и рядом, а вроде и порознь.
— Вот так, Сень! — подтвердил дед. — Ходил этот старый лис, все ее уговаривал. И убедил, наконец. А мне, стыдно признаться, как она переселилась, дышать легче стало.
Я замер, переваривая эти слова, жесткие, но правдивые. И мое милое детство с костром и палаткой в один миг ушло, помахав мне рукой, и мир снова стал серьезным, взрослым — и чуточку чужим.
— Ну чего призадумался? — участливо спросила бабуля. — Значит, так надо. Тяжко ей дома-то, храбрится, ершится, а вину свою перед нами чувствует. Это жить ей спокойно не дает. А с опущенными глазами жить — не дай бог никому. Мы-то ее любую примем — сама она здесь задыхается.
Я лишь кивнул, не зная, что добавить.
А потом мы вышли во двор — чистить снег, сыпавший не переставая вот уже вторые сутки. Лопата тяжело врезалась в плотный сугроб, я бросал белые пласты в сторону, и с каждым движением становилось легче дышать.
— Наверное, нужно сходить к ним, — сказал я сам себе.
Но дед услышал мое бормотание и ответил:
— Погоди, оставь их пока. Не тревожь! Пусть все уляжется.
И я послушался, чувствуя странное облегчение.
И действительно, похоже, все улеглось. Маруся каждый вечер ждала меня дома. На ночь я целовал ее в щеку и шел в гостиную на диван.
— Давай лучше порознь, с тобой не выспишься, — разводила руками она. — Вот рожу, тогда…
Я понимал, что тогда уж точно будет не до сна, но согласно кивал.
На рынке все тоже как-то затихло. Сема по четвергам привозил книги, сам относил деньги Каме. Я занимался только покупателями и заказами. А еще Олежкой и его упражнениями по вечерам.
Бабушка с дедом как обычно суетились по хозяйству, ворчали друг на друга и жили по своему давно устоявшемуся распорядку.
Мать так и осталась у Кузьмича.
Я все никак не мог заставить себя пойти к ним. Вдруг ей там плохо? Без роскоши, к которой она привыкла, без колечек и фарфоровых чашек, без восхищенных взглядов и всеобщего поклонения? Что тогда делать?
Однажды вечером я шел от Олежки. Глаза сами нашли маленькое окошко бывшей бани, освещенное мягким теплым светом. За шторками — два силуэта, спокойно стоявшие рядом. Так близко, будто они — единое целое. Я смотрел на них, затаив дыхание. Не уходил.
Вдруг шторку резко отдернули. Мама, смеясь, стучала в окно и махала рукой, чтоб я зашел. Я замер в нерешительности.
Она выскочила на крыльцо в пуховом платке, поеденном молью, старой мужской телогрейке и валенках. А из дома вырвался басовитый смех Кузьмича и запах свежего хлеба.
— Сень, заходи скорей! Закоченел ведь на морозе! Чай стынет, я пирог испекла...
— Ты? Пирог? — пробормотал я.
Она лишь опустила глаза, смущенно улыбнулась и протянула мне руку, будто я вновь стал робким первоклашкой с тяжелым букетом гладиолусов, застывшим на пороге класса в первый осенний день.
Мы вошли в тесноватый, чуть захламленный предбанник. Здесь было тепло и уютно. Появилась маленькая полочка под обувь — грубо сколоченная из досок, покрашенных блестящим коричневым лаком и картина с лавандовым полем, как в Провансе. На вешалке висело мамино бордовое пальто с тонким шелковым шарфиком, а рядом приютились старый ватник и меховой треух.
Кузьмич вышел навстречу, хитро улыбаясь, и протянул мне сухую мозолистую руку.
— Ну, здорово, сынок! Раздевался, проходи, как раз к чаю!
Мама повела меня на кухню. Усадила на почетное место у окна на скрипучую табуретку, прикрытую пушистым меховым ковриком.
— Может, покормить тебя? Щи есть, гречка с молоком…
—Тоже ты…? — раскрыл я от удивления рот.
— Да нет, до таких премудростей я пока не доросла. Это все Коленька, — она нежно улыбнулась, и у глаз появились тонкие морщинки, сделавшие ее фарфорово-кукольное лицо добрым и немного беззащитным. — Хозяин он всем на зависть. Полочку сколотил, картину повесил, шторы новые купил. Обед приготовил, а еще пирог печь меня научил — я теперь хоть на что-то гожусь.
Мать говорила о себе с легкой неловкостью — будто сама не верила, что может быть такой: домашней, простой и, главное, по-настоящему кому-то нужной.
— Лялечка, совсем захвалила меня, старика! — покачал головой Кузьмич. — Да только умолчала, что это ты жизнь мою осветила, будто на алтаре потухшую лампадку зажгла.
Мама потупилась и покраснела, как девчонка на первом свидании.
— Вы двое, — продолжал Кузьмич, — дом родной мне подарили и семью любимую. По гроб жизни …
Он замолчал и отвернулся, опустив вдруг заблестевшие глаза.
Мама подошла к Кузьмичу и легонько провела ладонью по его плечу. Ничего не сказала, но эти двое, кажется, уже понимали друг друга без слов.
Им было хорошо вдвоем, но я странным образом не чувствовал себя здесь лишним.
Мальчишкой я не понимал маму и обижался. А она, похоже, просто искала то место, где ей будет тепло и уютно. Где ее принимают не только в вечернем платье и в узких туфлях на шпильках, но и в рваной телогрейке и старом халатике. Где пахнет лаком и пирогом с корицей. Или я опять все идеализирую? Мечтаю, о том, чего нет?
В носу защипало, и я чихнул. Полковник вздрогнул, потер кулаком глаза и улыбнулся:
— Ну так что, щей моих отведаешь?
— Не-е, я к своим заходил! Бабуля накормила.
— Ну, с твоей бабулей тягаться по части поварского искусства у меня кишка тонка! — развел руками Кузьмич.
— Тогда чай? — с надеждой взглянула на меня мама.
Я кивнул.
— Сядь, милая! — улыбнулся Кузьмич. — С сыном рядом посиди, полюбуйся. Хороший парень вырос! Я чаю вам сам налью.
Через две недели я зашел к ним еще раз. Мама почему-то была взволнована. Кузьмич хитро щурил глаза. А потом они меня ошарашили:
— Мы заявление подали, Сень!
— Ка-какое?!
— Да отомри ты, сынок! — рассмеялся Кузьмич. — В ЗАГС ходили. В марте свадьба.
Вот это сюрприз! В голове крутилось: “Мама выходит замуж за Кузьмича. В марте.” И только потом до меня дошло, что это не шутка, не сон, а настоящая, живая жизнь — и она снова делает резкий поворот, не спрашивая моего разрешения.
Я стоял посреди крохотной кухоньки и глупо, счастливо улыбался, не в силах вымолвить ни слова.
— Осуждаешь меня? — мама заглянула мне в глаза, будто ища поддержки.
— Я? Нет, конечно!
— А разница в возрасте — это ничего …— уговаривала она меня. — Вон, у Белохвостиковой муж на двадцать с лишним лет старше. И ничего! Счастливы!
— А внуки появятся — еще счастливее будем, — кивнул Кузьмич.
— Буду офицерская жена. Ольга Громобоева… Звучит? — смущенно пролепетала мама.
Я не мог сдержать смеха — это звучало так трогательно.
— Только вот не знаем, как родителям сказать, — потупилась мама, — про …
— Про то, что молодой муж будет слегка их постарше, — перебил Кузьмич и развел руками.
Глава 28
О семейном тепле и холодном расчете
Трек: Nautilus Pompilius «Наша семья»
Меня разрывало от желания рассказать бабушке с дедом про свадьбу. Я изо всех сил крепился до тех пор, пока дед однажды не поманил к себе:
— Сеньк, завтра вечером после работы чтоб у нас был, — тихо, будто по секрету, сказал он. — Как штык!
— Зачем? — встрепенулся я.
— Так мать твоя придет с хахелем своим эпохи палеолита…
— С кем? — расхохотался я.
— А по-другому как его назвать? Он, между прочим, на пять лет нас с бабкой старше. А все туда же!
— А придут-то зачем? — не унимался я, все еще посмеиваясь.
Дед прищурился:
— Руки Олькиной просить будет, как пить дать….
— А ты откуда знаешь?
— От счастья весь светится. Как дурак, ей-богу! Да и мать твоя уж больно обручальные кольца любит, без них — как голая, что поделать — привычка! — развел он руками. — Так что давай: завтра с рынка заскочи в аптеку, а потом сразу к нам.
— А в аптеку-то зачем? — удивился я.
— А как же? Полковник на колени падать будет, нас упрашивая. А у него артрит. Мазь возьми эту… как там ее… жгучая такая … название на «фингал» похоже. А, вспомнил, «Финалгон».
Я уже смеялся в голос. А дед продолжал:
— А «Нитроглицерин» у нас есть, его не надо! Мы сперва вид сделаем, что не согласны. Не покажем, как счастливы наше сокровище в хорошие руки пристроить! А потом скажем — ну, раз так, берите. Только, чур, без возврату!
Сватовство и правда состоялось — и совсем не походило на сцену из фильма.
Кузьмич, поморщившись от боли в суставах, все же опустился на колено. Мама бросилась его поднимать, причитая. А он надел ей на палец скромное серебряное колечко:
— От бабки моей осталось. Семейное. Вот уж не думал, что пригодится!
—А когда у родителей руки просить будешь, сынок престарелый? — возмутился дед, и бабушка погрозила ему кулаком.
— Так вот прошу… Жизни без Лялечки моей не мыслю.
— Ну, бери тогда, коль не шутишь! — серьезно ответил дед и подмигнул нам с бабушкой.
А мама улыбалась так радостно, что, казалось, в комнате стало светлее. Будто она получила именно то, о чем мечтала. Только сомнения гадкими гусеницами все же глодали изнутри. А по-настоящему ли это у нее? Или опять временный вариант — пока что-нибудь получше не подвернется? Я пытался отбросить сомнения, растягивая губы в счастливой улыбке. Но на красавицу-невесту смотрел все же с подозрением…
А когда «молодые» ушли, дед протянул мне деньги, перетянутые резинкой:
— Сеньк, это тебе!
— Зачем, дедуль?
— Во, дурной! У тебя ж вот-вот дети народятся! Коляска нужна, кроватки, пеленки-распашонки всякие. Все, между прочим, в двойном экземпляре!
Кровь бросилась в лицо. Вот ведь…Столько мыслей крутилось, а ни одной по-настоящему нужной я и не подумал.
— Дед, так деньги у меня есть…
— Бери! — отрезал он. — А то мы с бабкой обидимся. Скажи?
Бабуля кивнула.
— Это наши похоронные, — спокойно сказал дед. — Но теперь еще пожить придется. Вот подкопим — тогда сможем себе позволить…
— Дед, — шмыгнул я носом.
— Да, ладно тебе, Сень! Помирать нам, как говорится, рановато. Поживем еще. Вот правнуков женим — тогда и на покой.
Я порывисто обнял деда и поцеловал бабулю в мягкую пергаментную щеку.
Вечером я спросил у Маруси, которая полулежала с книжкой в огромном кресле:
— Пойдем завтра вечером в «Детский мир»?
— Зачем? — выгнула она светлую бровь.
— Детям нужны кроватки, коляска — все дела…
Маруся поморщилась:
— Давай без меня. Терпеть не могу магазины!
— Марусь, но ты, наверное, лучше знаешь, что нужно детям. А я…
— С чего ты взял? — лениво возмутилась она. — Я чего, каждый день, что ль, рожаю? Первый раз такая засада!
— Но что купить-то?
— Я откуда знаю! — она демонстративно отвернулась от меня. — Сень, отстань! Дай почитать, вечно ты со своими проблемами!
— Моими…— задохнулся я. А она лишь развела руками и добавила равнодушно:
— Покупай, что хочешь! Меня эти чепчики с пинетками не умиляют, я тебя не клуша-наседка!
Я сделал несколько глубоких вдохов. Все время напоминал себе, что Маруся просто по-другому не умеет. Помогало плохо. А еще стало страшно. Сможем ли мы быть хорошими родителями? Ведь мы сами не знали родительской любви. Господи, бедные наши дети! Вот же им повезло! Переживания вернули меня в реальность. Я лишь спросил:
— Марусь, я могу выбрать все сам? Ни по цвету, ни по качеству пожеланий нет?
— Делай, что хочешь, Сень! Вообще все равно…
Ну, пусть будет так. Справлюсь сам. Хорошо бы взять кого-то на помощь. Жорика, что ли? Отец из него, конечно, так себе. Но деловая хватка, как у чайки на пляже. Мимо себя не принесет!
Маруся ушла на кухню варить кофе, а я полез в свой диванный сейф. Щелк. Я запустил руку в отсек для белья, пошарил. Потом еще раз. И еще. Пусто. Совсем пусто. Перевернул диванную подушку, будто деньги могли завалиться за нее. Глупо, конечно. Но я не мог остановиться. Ни-че-го!
Земля ушла из-под ног. Где деньги? Грабители? Или домработница взяла? Там же целое состояние… Я взял совсем немного…
Что делать?
Маруся вошла в гостиную. Увидев мой шок, она нахмурилась:
— Сень, ты чего?
Я не мог подобрать слов. Целое состояние — нетронутая пачка стодолларовых купюр и пачка пятисоттысячных, из которой я вытащил всего несколько банкнот, — бесследно исчезло. Почему я не спрятал понадежнее? Что я наделал!
— Марусь… — пролепетал я.
— Ты чего испуганный-то такой?
— Ты… ничего подозрительного не видела? — ладони вспотели, и я вытер их о брюки.
— Подозрительного? — удивилась она. — Чего?
— Марусь, я не хочу пугать, — я старался казаться спокойным, но голос дрожал. — Нужно в милицию… Нас, кажется, ограбили.
— Ты про свою заначку, что ли? — ухмыльнулась Маруся. — Так это я взяла.
Я вздохнул с облегчением:
— Фу-ух! Значит, перепрятала, молодец!
— Перепрятала? — удивленно переспросила она.
— А я думал, мы с тобой совсем без денег остались, — тараторил я. Напряжение отступила.
— Сень, да разве ж это деньги? Там даже двадцати тысяч не было.
— Сколько?
— Сень, не зависай! Это я в долларах…Я их потратила уже! Все!
Колени задрожали. Я тяжело опустился на злополучный диван. А Маруся продолжала, даже не взглянув на мое побледневшее лицо:
— Правда, мне не хватило! Но я квартиру свою старую продала!
Я хватал воздух, как выброшенная на сушу рыба:
— На что не хватило?
— На подарок… Тот самый, о котором я говорила. Подарок себе! — радостно добавила она. — Пошли одеваться! Покажу тебе! Он нереальный!
— Кто? — прошептал я.
— Сень, не тормози! Подарок, конечно!
Она куда-то потащила меня. Я шел за ней, как привязанный, а в ушах набатом стучал пульс. Во рту стоял горький привкус. Предчувствие беды.
Маруся нажала кнопку брелка. Гаражные ворота, будто в фантастическом фильме, плавно уехали куда-то вверх, открывая темный проем.
— Ну, смотри!
Вспыхнул свет, выхватив странный, какой-то поджарый и пугающе резкий силуэт. Ядовито-алый мотоцикл стоял рядом с Марусиным джипом. Острый обтекатель с хищным прищуром сдвоенный фар. Узкая «талия» и ажурный переплет стальной рамы. Грациозный гепард, созданный, чтобы лететь по гоночной трассе.
— Нравится? — Маруся любовно погладила угольно-черное матовое сиденье. — Дукатти-916!
Я молчал, дыхание стало тяжелым, будто я только что взбежал на пятый этаж без лифта.
— Онемел от восторга? Красавец, правда? Тридцати тысяч за такой не жалко, правда?
— Сколько? — поперхнулся я.
— Тридцать — в долларах.
Квартиры в нашем городе в то далекое время стоили значительно дешевле. А зарплата… Да мне за всю жизнь столько не заработать!
Маруся, видя мое состояние, успокаивающе похлопала меня по плечу:
— Да ладно тебе! Не дрейфь! Я сейчас-то гонять не буду. Вот рожу — тогда полетаю! Разбужу наш сонный городок. А хочешь — ты за руль, в красном шлеме и косухе, а я тебя сзади обнимать буду. Мечта!
Она зажмурилась. А у меня горло перехватило от картины, которое нарисовало мое воображение. Двое малышей дома в кроватках, а их чокнутые родители летят по темными улицам, оглушая ревом испуганных прохожих.
— Сень, ты чего с таким лицом стоишь? — чуть виновато посмотрела на меня Маруся. — Из-за денег что ль расстроился?
Язык прилип к небу. А Маруся равнодушно добавила:
— Для отца это копейки. Ты Райзману позвони, он деньжат подкинет. Мне, кстати, срочно нужно. На мелкие расходы.
«Мелкие расходы» в тридцать тысяч долларов добили меня. Для нее — мелочь. Для меня — жизнь. Я развернулся и молча ушёл в дом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел.
Глава 29
О мостике через пропасть
Трек: Агата Кристи «Черная луна»
Жорик, будто почувствовав, что я о нем вспоминал, заявился ко мне на рынок с самого утра.
— Слышь, ботан, ты чего смурной-то? — довольно заржал он, по традиции дыхнув мне перегаром прямо в лицо.
Я демонстративно скривился, отмахиваясь от густого амбре.
— Жор, я попросить тебя хотел!
— К вашим услугам, милорд! — начал паясничать однокурсник, кланяясь с преувеличенной галантностью.
— Жор, мне детские вещи нужны, — робко начал я. — Кроватки там, пеленки, распашонки.
— Кроватки? — выгнул бровь Жорик. — Ты дом малютки спонсировать собрался?
— Не-е… Жор, у меня скоро дети…
— Дети?! — он прищурился, будто оценивая, не разыгрываю ли я его. На секунду стало тихо, только вдали где-то надрывался шансоном переносной магнитофон. — Ни фига-се! Не ботан, а микроволновка. Я думал, максимум разогреть способен, а ты и жарить умеешь!
Я отвернулся, чувствуя, как горят уши:
— Нет, просто у меня двойня…
— О, да ты снайпер! — присвистнул он и заржал.
Я нервно сглотнул, пряча глупую улыбку. А Жорик хмыкнул одобрительно и похлопал меня по плечу:
— Да ладно, я ж по-дружески! Горжусь тобой, ботан. Ну? Чего хотел-то? Кроватки, коляски?
— Да, — кивнул я.
— Ну так ты по адресу обратился. Есть у меня бабенка одна знакомая. Марго зовут. Лоток на рынке держит с детскими вещами. Челночница. В Варшаву мотается. Она тебе на заказ хоть коляску, хоть одежду, хоть обувь.
— В Варшаву? — удивился я.
— Ну да. Это ж европейское качество. Все по высшему разряду! Недешево, конечно!
Вокруг гудел рынок. Пахло копченой рыбой и специями. Ашот, как обычно, мерно вгонял топор в колоду, разрубая свиную тушу. А я, думая о покупках для детей, почти забыл о ярко-красном монстре ценой в московскую квартиру.
Марго, оказавшаяся толстой немолодой теткой, заломила такую цену, что я на минуту остолбенел. Жорик решительно оттеснил меня плечом и, наклонившись к Марго, заворковал:
— Королева моя! Ты совесть-то поимей!
Он нежно приобнял торговку за обширную талию.
— Совесть? — осклабилась тетка. — Это ты сейчас о чем, балабол?
— О тебе, звезда моя! Разве сможешь ты, добрая душа, содрать три шкуры с парня-сироты? Который и так один стариков своих, бабку с дедом, на себе тянет. А тут еще и в историю попал…
— В историю? — удивилась Марго.
Жорик сокрушенно вздохнул:
— В жуткую! Баба одна окрутила — говорит, беременна. Двойней, прикинь! А этот, лох, верит. Теперь все — ходит за ней, как привязанный. Благородный!
Марго поджала губы:
— Вечно они так — шалавам всяким верят, а как порядочная женщина, так нос воротят. Козлы одни!
— Марго, — нежно произнес Жорик, — мужик, достойных тебя, пока не родился. Но я-то знаю, какая ты там, в глубине души. Мягкая. Беззащитная. Голубка белая! — закатил он в восхищении глаза.
Щеки голубки пошли малиновыми пятнами.
— Сделай мальчику скидочку! — елейным голосом пел Жорик. — А я тебе по гроб жизни…
Марго наигранно отвернулась и надула перламутровые губы:
— Ну если по гроб…
— Ну хочешь, тебе тоже ребеночка заделаем? — шепнул Жорик ей в мясистое ухо с рубиновой серьгой-каплей.
Марго игриво замахнулась на него:
— Обалдел? Какой ребенок в пятьдесят шесть лет?
Жорик распахнул глаза в притворном удивлении:
— Так я думал… Думал, тебе тридцать пять! Как так-то?
В общем, сговорились на минимальную наценку. Я внес залог — все, что подарил мне дед. Марго обещала привезти заказ через неделю.
Странное дело: впервые за эти два дня я почувствовал, что не все еще потеряно.
А назавтра терзания: Райз-ман… Райз-ман…
Позвонить? Или…что, снова к деду?
Как унизительно. Я ведь мужик. С руками и ногами. И даже голова на месте. Просить деньги… А вдруг Марусе снова станет плохо? Тогда не обойтись без лекарств, мрачного доктора Сан Саныча с опухшими от усталости глазами и неутомимой медсестры Веры Ивановны. А еще есть домработница Ася и два пока нерожденных малыша… А свадьба Кузьмича и мамы — ведь нужен подарок!
Да и Маруся не привыкла жить, считая копейки. А ей рожать скоро. Нестабильной психике сейчас не до перемен.
Перед глазами, как живые, прозрачно-льдистые глаза Бориса Евгеньевича. Он ведь хотел, чтобы его девочка ни в чем не нуждалась. А тут я со своей гордой нерешительностью.
Возвращаясь с рынка, я все же свернул к разбитой телефонной будке. Вставил в прорезь гладкий кружок жетона, завалявшийся в кармане. Достал потрепанную визитку с затейливой вязью. Набрал цифры. Гудок. Второй… Я резко нажал на рычаг. Язык прилип к небу. Я сглотнул вязкую слюну и вновь вставил палец в отверстие пластмассового диска. И вновь плюхнул трубку.
Не мо-гу!
На поселковом КПП знакомый охранник как-то странно взглянул на меня. Но ничего не сказал, лишь кивнул в знак приветствия. Я вопросительно посмотрел на него, а он отвел глаза.
Я насторожился, как охотничий пес. И рванул к Марусиному дому. У крыльца стоял
кроваво-красный Митсубиси. Я нервно сглотнул. Неужели Кама? Здесь, у Маруси?
Я подлетел к двери, прижался ухом к холодному дереву, чувствуя, как по спине ползет липкий холод. До меня долетали только обрывки фраз, но и этого хватало, чтобы мир снова качнулся. Марусин голос, срывающийся на крик, резанул прямо по живому:
— Это ты виноват! Идиот! Отец сказал просто припугнуть! А ты….
Тихое хихиканье Камы:
— Твой отец, царство небесное, был аллигатором. Для него эти людишки — на один зубок.
— Врешь! — отрезала она. — Он мальчишку…
Она вдруг замолчала, будто почувствовала мое присутствие. Я распахнул дверь.
Кама осклабился:
— Ничего себе, а ты здесь откуда?
— Живу здесь! — буркнул я.
Кама заржал, обнажая свои хищные мелкие зубы:
— Так просчитался ты, сверчок! Борис-то тю-тю! Власть сменилась…
— А причем тут Борис? — нахмурился я.
— А ты что, разве не на его деньжата клюнул? Когда Маруську того-самого?
— Ты… — запнулся я, будто от удара в солнечное сплетение.
А он лишь махнул рукой:
— А, понял! Не деньги все же… К сирым и убогим, как магнитом тянет! Что в богадельне, что здесь!
— Пошел вон! — выплюнул я.
— Я-то пойду, — спокойно кивнул он, — а вот ты, идиот, сам не понял, куда вляпался.
Он дернул на себя дверь. А на крыльце лучезарно улыбнулся Марусе:
— Не пара он тебе, малышка! Зря ты это… Вот Ducati — это по тебе, а он — тот уровень!
Через минуту алая машина сорвалась с места, оставив после себя лишь звенящую тишину. А я все стоял на крыльце и смотрел ей вслед.
Объясняться с Марусей не хотелось. Серьезные разговоры лишь напоминали, что мы с ней путники, между которыми пропасть размером с Гранд-Каньон. И мостик не перекинуть, и докричаться не получится.
Я взял сумку, помахал удивленной Марусе рукой:
— Я по делам! — и тихонько прикрыл дверь.
На КПП вызвал такси под удивленный взгляд молчаливого охранника. Денег в кошельке было негусто, но и оставаться в поселке было невыносимо.
Разговорчивый таксист на чем свет стоит ругал биатлонистов.
— Опозорились на всю эту японскую Нагану… — сокрушался он, — Майгуров, ладно, хотя бы четвертый! Но Тарасов… Три раза промазал!
Я лишь тяжело вздохнул и уставился в окно. Все, что говорил таксист, пролетело мимо, как снег за окном.
— Да, прав-прав, — невесть с чем соглашался шофер. — Бьорндален, конечно, снайпер. Больше минуты соперникам привез… А у Витьки и лыжи-то толком не ехали.
Я попросил, чтоб он высадил меня у церкви.
Совсем недавно отреставрированной и открытой. Перешел через дорогу, даже не глядя по сторонам. Прошел мимо заснеженной елки в церковном дворе. И, сняв шапку и неловко перекрестившись, толкнул тяжелую деревянную дверь.
Внутри был густой полумрак. Лишь кое-где, потрескивая, мерцали догорающие свечки, а у алтаря дрожал слабый огонек лампадки. Было душно, пахло ладаном и влажным цементом — храм только-только вернули к жизни.
Зачем я пришел сюда? Чего искал здесь, в тишине храма, отрезанный на мгновение от проблем внешнего мира? Наверное, сил, чтобы просто сделать следующий шаг.
Я тихонько стоял перед иконой седовласого старца с бородой. Он сочувствующе смотрел на меня, будто видел насквозь. Во взгляде не было ни осуждения, ни суровости. И рука была поднята в благословляющем жесте.

