Читать книгу Яблоко от вишенки (Стелла Блейз) онлайн бесплатно на Bookz (18-ая страница книги)
Яблоко от вишенки
Яблоко от вишенки
Оценить:

5

Полная версия:

Яблоко от вишенки

Счастливое детство в лучшей в мире семье! И вовсе я не скучал по родителям, месяцами не вспоминая о них! Без них было даже как-то спокойнее…

От этой мысли внутри что-то дрогнуло, как струна, которую слишком резко дернули. Я почувствовал укол вины — острый и неожиданный.

— А где…мама? — вырвалось у меня непривычно тихо.

— О, наш-то, глянь, о блудной матери вспомнил! — усмехнулся дед, но смех его был не веселым, а каким-то усталым. — Так переехала она.

— Когда? — я не сводил с него глаз, чувствуя, что домашний уют, только что теплым коконом окружавший меня, вдруг становится душным и тесным.

— Да пару дней назад. У Кузьмича теперь живет.

—Да, —кивнула бабуля, и в голосе ее мне послышалась тихая грусть. — Вроде и рядом, а вроде и порознь.

— Вот так, Сень! — подтвердил дед. — Ходил этот старый лис, все ее уговаривал. И убедил, наконец. А мне, стыдно признаться, как она переселилась, дышать легче стало.

Я замер, переваривая эти слова, жесткие, но правдивые. И мое милое детство с костром и палаткой в один миг ушло, помахав мне рукой, и мир снова стал серьезным, взрослым — и чуточку чужим.

— Ну чего призадумался? — участливо спросила бабуля. — Значит, так надо. Тяжко ей дома-то, храбрится, ершится, а вину свою перед нами чувствует. Это жить ей спокойно не дает. А с опущенными глазами жить — не дай бог никому. Мы-то ее любую примем — сама она здесь задыхается.

Я лишь кивнул, не зная, что добавить.

А потом мы вышли во двор — чистить снег, сыпавший не переставая вот уже вторые сутки. Лопата тяжело врезалась в плотный сугроб, я бросал белые пласты в сторону, и с каждым движением становилось легче дышать.

— Наверное, нужно сходить к ним, — сказал я сам себе.

Но дед услышал мое бормотание и ответил:

— Погоди, оставь их пока. Не тревожь! Пусть все уляжется.

И я послушался, чувствуя странное облегчение.

И действительно, похоже, все улеглось. Маруся каждый вечер ждала меня дома. На ночь я целовал ее в щеку и шел в гостиную на диван.

— Давай лучше порознь, с тобой не выспишься, — разводила руками она. — Вот рожу, тогда…

Я понимал, что тогда уж точно будет не до сна, но согласно кивал.

На рынке все тоже как-то затихло. Сема по четвергам привозил книги, сам относил деньги Каме. Я занимался только покупателями и заказами. А еще Олежкой и его упражнениями по вечерам.

Бабушка с дедом как обычно суетились по хозяйству, ворчали друг на друга и жили по своему давно устоявшемуся распорядку.

Мать так и осталась у Кузьмича.

Я все никак не мог заставить себя пойти к ним. Вдруг ей там плохо? Без роскоши, к которой она привыкла, без колечек и фарфоровых чашек, без восхищенных взглядов и всеобщего поклонения? Что тогда делать?

Однажды вечером я шел от Олежки. Глаза сами нашли маленькое окошко бывшей бани, освещенное мягким теплым светом. За шторками — два силуэта, спокойно стоявшие рядом. Так близко, будто они — единое целое. Я смотрел на них, затаив дыхание. Не уходил.

Вдруг шторку резко отдернули. Мама, смеясь, стучала в окно и махала рукой, чтоб я зашел. Я замер в нерешительности.

Она выскочила на крыльцо в пуховом платке, поеденном молью, старой мужской телогрейке и валенках. А из дома вырвался басовитый смех Кузьмича и запах свежего хлеба.

— Сень, заходи скорей! Закоченел ведь на морозе! Чай стынет, я пирог испекла...

— Ты? Пирог? — пробормотал я.

Она лишь опустила глаза, смущенно улыбнулась и протянула мне руку, будто я вновь стал робким первоклашкой с тяжелым букетом гладиолусов, застывшим на пороге класса в первый осенний день.

Мы вошли в тесноватый, чуть захламленный предбанник. Здесь было тепло и уютно. Появилась маленькая полочка под обувь — грубо сколоченная из досок, покрашенных блестящим коричневым лаком и картина с лавандовым полем, как в Провансе. На вешалке висело мамино бордовое пальто с тонким шелковым шарфиком, а рядом приютились старый ватник и меховой треух.

Кузьмич вышел навстречу, хитро улыбаясь, и протянул мне сухую мозолистую руку.

— Ну, здорово, сынок! Раздевался, проходи, как раз к чаю!

Мама повела меня на кухню. Усадила на почетное место у окна на скрипучую табуретку, прикрытую пушистым меховым ковриком.

— Может, покормить тебя? Щи есть, гречка с молоком…

—Тоже ты…? — раскрыл я от удивления рот.

— Да нет, до таких премудростей я пока не доросла. Это все Коленька, — она нежно улыбнулась, и у глаз появились тонкие морщинки, сделавшие ее фарфорово-кукольное лицо добрым и немного беззащитным. — Хозяин он всем на зависть. Полочку сколотил, картину повесил, шторы новые купил. Обед приготовил, а еще пирог печь меня научил — я теперь хоть на что-то гожусь.

Мать говорила о себе с легкой неловкостью — будто сама не верила, что может быть такой: домашней, простой и, главное, по-настоящему кому-то нужной.

— Лялечка, совсем захвалила меня, старика! — покачал головой Кузьмич. — Да только умолчала, что это ты жизнь мою осветила, будто на алтаре потухшую лампадку зажгла.

Мама потупилась и покраснела, как девчонка на первом свидании.

— Вы двое, — продолжал Кузьмич, — дом родной мне подарили и семью любимую. По гроб жизни …

Он замолчал и отвернулся, опустив вдруг заблестевшие глаза.

Мама подошла к Кузьмичу и легонько провела ладонью по его плечу. Ничего не сказала, но эти двое, кажется, уже понимали друг друга без слов.

Им было хорошо вдвоем, но я странным образом не чувствовал себя здесь лишним.

Мальчишкой я не понимал маму и обижался. А она, похоже, просто искала то место, где ей будет тепло и уютно. Где ее принимают не только в вечернем платье и в узких туфлях на шпильках, но и в рваной телогрейке и старом халатике. Где пахнет лаком и пирогом с корицей. Или я опять все идеализирую? Мечтаю, о том, чего нет?

В носу защипало, и я чихнул. Полковник вздрогнул, потер кулаком глаза и улыбнулся:

— Ну так что, щей моих отведаешь?

— Не-е, я к своим заходил! Бабуля накормила.

— Ну, с твоей бабулей тягаться по части поварского искусства у меня кишка тонка! — развел руками Кузьмич.

— Тогда чай? — с надеждой взглянула на меня мама.

Я кивнул.

— Сядь, милая! — улыбнулся Кузьмич. — С сыном рядом посиди, полюбуйся. Хороший парень вырос! Я чаю вам сам налью.

Через две недели я зашел к ним еще раз. Мама почему-то была взволнована. Кузьмич хитро щурил глаза. А потом они меня ошарашили:

— Мы заявление подали, Сень!

— Ка-какое?!

— Да отомри ты, сынок! — рассмеялся Кузьмич. — В ЗАГС ходили. В марте свадьба.

Вот это сюрприз! В голове крутилось: “Мама выходит замуж за Кузьмича. В марте.” И только потом до меня дошло, что это не шутка, не сон, а настоящая, живая жизнь — и она снова делает резкий поворот, не спрашивая моего разрешения.

Я стоял посреди крохотной кухоньки и глупо, счастливо улыбался, не в силах вымолвить ни слова.

— Осуждаешь меня? — мама заглянула мне в глаза, будто ища поддержки.

— Я? Нет, конечно!

— А разница в возрасте — это ничего …— уговаривала она меня. — Вон, у Белохвостиковой муж на двадцать с лишним лет старше. И ничего! Счастливы!

— А внуки появятся — еще счастливее будем, — кивнул Кузьмич.

— Буду офицерская жена. Ольга Громобоева… Звучит? — смущенно пролепетала мама.

Я не мог сдержать смеха — это звучало так трогательно.

— Только вот не знаем, как родителям сказать, — потупилась мама, — про …

— Про то, что молодой муж будет слегка их постарше, — перебил Кузьмич и развел руками.

Глава 28

О семейном тепле и холодном расчете

Трек: Nautilus Pompilius «Наша семья»

Меня разрывало от желания рассказать бабушке с дедом про свадьбу. Я изо всех сил крепился до тех пор, пока дед однажды не поманил к себе:

— Сеньк, завтра вечером после работы чтоб у нас был, — тихо, будто по секрету, сказал он. — Как штык!

— Зачем? — встрепенулся я.

— Так мать твоя придет с хахелем своим эпохи палеолита…

— С кем? — расхохотался я.

— А по-другому как его назвать? Он, между прочим, на пять лет нас с бабкой старше. А все туда же!

— А придут-то зачем? — не унимался я, все еще посмеиваясь.

Дед прищурился:

— Руки Олькиной просить будет, как пить дать….

— А ты откуда знаешь?

— От счастья весь светится. Как дурак, ей-богу! Да и мать твоя уж больно обручальные кольца любит, без них — как голая, что поделать — привычка! — развел он руками. — Так что давай: завтра с рынка заскочи в аптеку, а потом сразу к нам.

— А в аптеку-то зачем? — удивился я.

— А как же? Полковник на колени падать будет, нас упрашивая. А у него артрит. Мазь возьми эту… как там ее… жгучая такая … название на «фингал» похоже. А, вспомнил, «Финалгон».

Я уже смеялся в голос. А дед продолжал:

— А «Нитроглицерин» у нас есть, его не надо! Мы сперва вид сделаем, что не согласны. Не покажем, как счастливы наше сокровище в хорошие руки пристроить! А потом скажем — ну, раз так, берите. Только, чур, без возврату!

Сватовство и правда состоялось — и совсем не походило на сцену из фильма.

Кузьмич, поморщившись от боли в суставах, все же опустился на колено. Мама бросилась его поднимать, причитая. А он надел ей на палец скромное серебряное колечко:

— От бабки моей осталось. Семейное. Вот уж не думал, что пригодится!

—А когда у родителей руки просить будешь, сынок престарелый? — возмутился дед, и бабушка погрозила ему кулаком.

— Так вот прошу… Жизни без Лялечки моей не мыслю.

— Ну, бери тогда, коль не шутишь! — серьезно ответил дед и подмигнул нам с бабушкой.

А мама улыбалась так радостно, что, казалось, в комнате стало светлее. Будто она получила именно то, о чем мечтала. Только сомнения гадкими гусеницами все же глодали изнутри. А по-настоящему ли это у нее? Или опять временный вариант — пока что-нибудь получше не подвернется? Я пытался отбросить сомнения, растягивая губы в счастливой улыбке. Но на красавицу-невесту смотрел все же с подозрением…

А когда «молодые» ушли, дед протянул мне деньги, перетянутые резинкой:

— Сеньк, это тебе!

— Зачем, дедуль?

— Во, дурной! У тебя ж вот-вот дети народятся! Коляска нужна, кроватки, пеленки-распашонки всякие. Все, между прочим, в двойном экземпляре!

Кровь бросилась в лицо. Вот ведь…Столько мыслей крутилось, а ни одной по-настоящему нужной я и не подумал.

— Дед, так деньги у меня есть…

— Бери! — отрезал он. — А то мы с бабкой обидимся. Скажи?

Бабуля кивнула.

— Это наши похоронные, — спокойно сказал дед. — Но теперь еще пожить придется. Вот подкопим — тогда сможем себе позволить…

— Дед, — шмыгнул я носом.

— Да, ладно тебе, Сень! Помирать нам, как говорится, рановато. Поживем еще. Вот правнуков женим — тогда и на покой.

Я порывисто обнял деда и поцеловал бабулю в мягкую пергаментную щеку.

Вечером я спросил у Маруси, которая полулежала с книжкой в огромном кресле:

— Пойдем завтра вечером в «Детский мир»?

— Зачем? — выгнула она светлую бровь.

— Детям нужны кроватки, коляска — все дела…

Маруся поморщилась:

— Давай без меня. Терпеть не могу магазины!

— Марусь, но ты, наверное, лучше знаешь, что нужно детям. А я…

— С чего ты взял? — лениво возмутилась она. — Я чего, каждый день, что ль, рожаю? Первый раз такая засада!

— Но что купить-то?

— Я откуда знаю! — она демонстративно отвернулась от меня. — Сень, отстань! Дай почитать, вечно ты со своими проблемами!

— Моими…— задохнулся я. А она лишь развела руками и добавила равнодушно:

— Покупай, что хочешь! Меня эти чепчики с пинетками не умиляют, я тебя не клуша-наседка!

Я сделал несколько глубоких вдохов. Все время напоминал себе, что Маруся просто по-другому не умеет. Помогало плохо. А еще стало страшно. Сможем ли мы быть хорошими родителями? Ведь мы сами не знали родительской любви. Господи, бедные наши дети! Вот же им повезло! Переживания вернули меня в реальность. Я лишь спросил:

— Марусь, я могу выбрать все сам? Ни по цвету, ни по качеству пожеланий нет?

— Делай, что хочешь, Сень! Вообще все равно…

Ну, пусть будет так. Справлюсь сам. Хорошо бы взять кого-то на помощь. Жорика, что ли? Отец из него, конечно, так себе. Но деловая хватка, как у чайки на пляже. Мимо себя не принесет!

Маруся ушла на кухню варить кофе, а я полез в свой диванный сейф. Щелк. Я запустил руку в отсек для белья, пошарил. Потом еще раз. И еще. Пусто. Совсем пусто. Перевернул диванную подушку, будто деньги могли завалиться за нее. Глупо, конечно. Но я не мог остановиться. Ни-че-го!

Земля ушла из-под ног. Где деньги? Грабители? Или домработница взяла? Там же целое состояние… Я взял совсем немного…

Что делать?

Маруся вошла в гостиную. Увидев мой шок, она нахмурилась:

— Сень, ты чего?

Я не мог подобрать слов. Целое состояние — нетронутая пачка стодолларовых купюр и пачка пятисоттысячных, из которой я вытащил всего несколько банкнот, — бесследно исчезло. Почему я не спрятал понадежнее? Что я наделал!

— Марусь… — пролепетал я.

— Ты чего испуганный-то такой?

— Ты… ничего подозрительного не видела? — ладони вспотели, и я вытер их о брюки.

— Подозрительного? — удивилась она. — Чего?

— Марусь, я не хочу пугать, — я старался казаться спокойным, но голос дрожал. — Нужно в милицию… Нас, кажется, ограбили.

— Ты про свою заначку, что ли? — ухмыльнулась Маруся. — Так это я взяла.

Я вздохнул с облегчением:

— Фу-ух! Значит, перепрятала, молодец!

— Перепрятала? — удивленно переспросила она.

— А я думал, мы с тобой совсем без денег остались, — тараторил я. Напряжение отступила.

— Сень, да разве ж это деньги? Там даже двадцати тысяч не было.

— Сколько?

— Сень, не зависай! Это я в долларах…Я их потратила уже! Все!

Колени задрожали. Я тяжело опустился на злополучный диван. А Маруся продолжала, даже не взглянув на мое побледневшее лицо:

— Правда, мне не хватило! Но я квартиру свою старую продала!

Я хватал воздух, как выброшенная на сушу рыба:

— На что не хватило?

— На подарок… Тот самый, о котором я говорила. Подарок себе! — радостно добавила она. — Пошли одеваться! Покажу тебе! Он нереальный!

— Кто? — прошептал я.

— Сень, не тормози! Подарок, конечно!

Она куда-то потащила меня. Я шел за ней, как привязанный, а в ушах набатом стучал пульс. Во рту стоял горький привкус. Предчувствие беды.

Маруся нажала кнопку брелка. Гаражные ворота, будто в фантастическом фильме, плавно уехали куда-то вверх, открывая темный проем.

— Ну, смотри!

Вспыхнул свет, выхватив странный, какой-то поджарый и пугающе резкий силуэт. Ядовито-алый мотоцикл стоял рядом с Марусиным джипом. Острый обтекатель с хищным прищуром сдвоенный фар. Узкая «талия» и ажурный переплет стальной рамы. Грациозный гепард, созданный, чтобы лететь по гоночной трассе.

— Нравится? — Маруся любовно погладила угольно-черное матовое сиденье. — Дукатти-916!

Я молчал, дыхание стало тяжелым, будто я только что взбежал на пятый этаж без лифта.

— Онемел от восторга? Красавец, правда? Тридцати тысяч за такой не жалко, правда?

— Сколько? — поперхнулся я.

— Тридцать — в долларах.

Квартиры в нашем городе в то далекое время стоили значительно дешевле. А зарплата… Да мне за всю жизнь столько не заработать!

Маруся, видя мое состояние, успокаивающе похлопала меня по плечу:

— Да ладно тебе! Не дрейфь! Я сейчас-то гонять не буду. Вот рожу — тогда полетаю! Разбужу наш сонный городок. А хочешь — ты за руль, в красном шлеме и косухе, а я тебя сзади обнимать буду. Мечта!

Она зажмурилась. А у меня горло перехватило от картины, которое нарисовало мое воображение. Двое малышей дома в кроватках, а их чокнутые родители летят по темными улицам, оглушая ревом испуганных прохожих.

— Сень, ты чего с таким лицом стоишь? — чуть виновато посмотрела на меня Маруся. — Из-за денег что ль расстроился?

Язык прилип к небу. А Маруся равнодушно добавила:

— Для отца это копейки. Ты Райзману позвони, он деньжат подкинет. Мне, кстати, срочно нужно. На мелкие расходы.

«Мелкие расходы» в тридцать тысяч долларов добили меня. Для нее — мелочь. Для меня — жизнь. Я развернулся и молча ушёл в дом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел.

Глава 29

О мостике через пропасть

Трек: Агата Кристи «Черная луна»

Жорик, будто почувствовав, что я о нем вспоминал, заявился ко мне на рынок с самого утра.

— Слышь, ботан, ты чего смурной-то? — довольно заржал он, по традиции дыхнув мне перегаром прямо в лицо.

Я демонстративно скривился, отмахиваясь от густого амбре.

— Жор, я попросить тебя хотел!

— К вашим услугам, милорд! — начал паясничать однокурсник, кланяясь с преувеличенной галантностью.

— Жор, мне детские вещи нужны, — робко начал я. — Кроватки там, пеленки, распашонки.

— Кроватки? — выгнул бровь Жорик. — Ты дом малютки спонсировать собрался?

— Не-е… Жор, у меня скоро дети…

— Дети?! — он прищурился, будто оценивая, не разыгрываю ли я его. На секунду стало тихо, только вдали где-то надрывался шансоном переносной магнитофон. — Ни фига-се! Не ботан, а микроволновка. Я думал, максимум разогреть способен, а ты и жарить умеешь!

Я отвернулся, чувствуя, как горят уши:

— Нет, просто у меня двойня…

— О, да ты снайпер! — присвистнул он и заржал.

Я нервно сглотнул, пряча глупую улыбку. А Жорик хмыкнул одобрительно и похлопал меня по плечу:

— Да ладно, я ж по-дружески! Горжусь тобой, ботан. Ну? Чего хотел-то? Кроватки, коляски?

— Да, — кивнул я.

— Ну так ты по адресу обратился. Есть у меня бабенка одна знакомая. Марго зовут. Лоток на рынке держит с детскими вещами. Челночница. В Варшаву мотается. Она тебе на заказ хоть коляску, хоть одежду, хоть обувь.

— В Варшаву? — удивился я.

— Ну да. Это ж европейское качество. Все по высшему разряду! Недешево, конечно!

Вокруг гудел рынок. Пахло копченой рыбой и специями. Ашот, как обычно, мерно вгонял топор в колоду, разрубая свиную тушу. А я, думая о покупках для детей, почти забыл о ярко-красном монстре ценой в московскую квартиру.

Марго, оказавшаяся толстой немолодой теткой, заломила такую цену, что я на минуту остолбенел. Жорик решительно оттеснил меня плечом и, наклонившись к Марго, заворковал:

— Королева моя! Ты совесть-то поимей!

Он нежно приобнял торговку за обширную талию.

— Совесть? — осклабилась тетка. — Это ты сейчас о чем, балабол?

— О тебе, звезда моя! Разве сможешь ты, добрая душа, содрать три шкуры с парня-сироты? Который и так один стариков своих, бабку с дедом, на себе тянет. А тут еще и в историю попал…

— В историю? — удивилась Марго.

Жорик сокрушенно вздохнул:

— В жуткую! Баба одна окрутила — говорит, беременна. Двойней, прикинь! А этот, лох, верит. Теперь все — ходит за ней, как привязанный. Благородный!

Марго поджала губы:

— Вечно они так — шалавам всяким верят, а как порядочная женщина, так нос воротят. Козлы одни!

— Марго, — нежно произнес Жорик, — мужик, достойных тебя, пока не родился. Но я-то знаю, какая ты там, в глубине души. Мягкая. Беззащитная. Голубка белая! — закатил он в восхищении глаза.

Щеки голубки пошли малиновыми пятнами.

— Сделай мальчику скидочку! — елейным голосом пел Жорик. — А я тебе по гроб жизни…

Марго наигранно отвернулась и надула перламутровые губы:

— Ну если по гроб…

— Ну хочешь, тебе тоже ребеночка заделаем? — шепнул Жорик ей в мясистое ухо с рубиновой серьгой-каплей.

Марго игриво замахнулась на него:

— Обалдел? Какой ребенок в пятьдесят шесть лет?

Жорик распахнул глаза в притворном удивлении:

— Так я думал… Думал, тебе тридцать пять! Как так-то?

В общем, сговорились на минимальную наценку. Я внес залог — все, что подарил мне дед. Марго обещала привезти заказ через неделю.

Странное дело: впервые за эти два дня я почувствовал, что не все еще потеряно.

А назавтра терзания: Райз-ман… Райз-ман…

Позвонить? Или…что, снова к деду?

Как унизительно. Я ведь мужик. С руками и ногами. И даже голова на месте. Просить деньги… А вдруг Марусе снова станет плохо? Тогда не обойтись без лекарств, мрачного доктора Сан Саныча с опухшими от усталости глазами и неутомимой медсестры Веры Ивановны. А еще есть домработница Ася и два пока нерожденных малыша… А свадьба Кузьмича и мамы — ведь нужен подарок!

Да и Маруся не привыкла жить, считая копейки. А ей рожать скоро. Нестабильной психике сейчас не до перемен.

Перед глазами, как живые, прозрачно-льдистые глаза Бориса Евгеньевича. Он ведь хотел, чтобы его девочка ни в чем не нуждалась. А тут я со своей гордой нерешительностью.

Возвращаясь с рынка, я все же свернул к разбитой телефонной будке. Вставил в прорезь гладкий кружок жетона, завалявшийся в кармане. Достал потрепанную визитку с затейливой вязью. Набрал цифры. Гудок. Второй… Я резко нажал на рычаг. Язык прилип к небу. Я сглотнул вязкую слюну и вновь вставил палец в отверстие пластмассового диска. И вновь плюхнул трубку.

Не мо-гу!

На поселковом КПП знакомый охранник как-то странно взглянул на меня. Но ничего не сказал, лишь кивнул в знак приветствия. Я вопросительно посмотрел на него, а он отвел глаза.

Я насторожился, как охотничий пес. И рванул к Марусиному дому. У крыльца стоял

кроваво-красный Митсубиси. Я нервно сглотнул. Неужели Кама? Здесь, у Маруси?

Я подлетел к двери, прижался ухом к холодному дереву, чувствуя, как по спине ползет липкий холод. До меня долетали только обрывки фраз, но и этого хватало, чтобы мир снова качнулся. Марусин голос, срывающийся на крик, резанул прямо по живому:

— Это ты виноват! Идиот! Отец сказал просто припугнуть! А ты….

Тихое хихиканье Камы:

— Твой отец, царство небесное, был аллигатором. Для него эти людишки — на один зубок.

— Врешь! — отрезала она. — Он мальчишку…

Она вдруг замолчала, будто почувствовала мое присутствие. Я распахнул дверь.

Кама осклабился:

— Ничего себе, а ты здесь откуда?

— Живу здесь! — буркнул я.

Кама заржал, обнажая свои хищные мелкие зубы:

— Так просчитался ты, сверчок! Борис-то тю-тю! Власть сменилась…

— А причем тут Борис? — нахмурился я.

— А ты что, разве не на его деньжата клюнул? Когда Маруську того-самого?

— Ты… — запнулся я, будто от удара в солнечное сплетение.

А он лишь махнул рукой:

— А, понял! Не деньги все же… К сирым и убогим, как магнитом тянет! Что в богадельне, что здесь!

— Пошел вон! — выплюнул я.

— Я-то пойду, — спокойно кивнул он, — а вот ты, идиот, сам не понял, куда вляпался.

Он дернул на себя дверь. А на крыльце лучезарно улыбнулся Марусе:

— Не пара он тебе, малышка! Зря ты это… Вот Ducati — это по тебе, а он — тот уровень!

Через минуту алая машина сорвалась с места, оставив после себя лишь звенящую тишину. А я все стоял на крыльце и смотрел ей вслед.

Объясняться с Марусей не хотелось. Серьезные разговоры лишь напоминали, что мы с ней путники, между которыми пропасть размером с Гранд-Каньон. И мостик не перекинуть, и докричаться не получится.

Я взял сумку, помахал удивленной Марусе рукой:

— Я по делам! — и тихонько прикрыл дверь.

На КПП вызвал такси под удивленный взгляд молчаливого охранника. Денег в кошельке было негусто, но и оставаться в поселке было невыносимо.

Разговорчивый таксист на чем свет стоит ругал биатлонистов.

— Опозорились на всю эту японскую Нагану… — сокрушался он, — Майгуров, ладно, хотя бы четвертый! Но Тарасов… Три раза промазал!

Я лишь тяжело вздохнул и уставился в окно. Все, что говорил таксист, пролетело мимо, как снег за окном.

— Да, прав-прав, — невесть с чем соглашался шофер. — Бьорндален, конечно, снайпер. Больше минуты соперникам привез… А у Витьки и лыжи-то толком не ехали.

Я попросил, чтоб он высадил меня у церкви.

Совсем недавно отреставрированной и открытой. Перешел через дорогу, даже не глядя по сторонам. Прошел мимо заснеженной елки в церковном дворе. И, сняв шапку и неловко перекрестившись, толкнул тяжелую деревянную дверь.

Внутри был густой полумрак. Лишь кое-где, потрескивая, мерцали догорающие свечки, а у алтаря дрожал слабый огонек лампадки. Было душно, пахло ладаном и влажным цементом — храм только-только вернули к жизни.

Зачем я пришел сюда? Чего искал здесь, в тишине храма, отрезанный на мгновение от проблем внешнего мира? Наверное, сил, чтобы просто сделать следующий шаг.

Я тихонько стоял перед иконой седовласого старца с бородой. Он сочувствующе смотрел на меня, будто видел насквозь. Во взгляде не было ни осуждения, ни суровости. И рука была поднята в благословляющем жесте.

bannerbanner