
Полная версия:
Яблоко от вишенки
Сколько я так просидел — не знаю. Время будто остановилось, и я даже не заметил, как калитка открылась и люди ручейком потекли внутрь.
Вдруг кто-то меня окликнул:
— Сенька, ты что ли?
Я не сразу обернулся, сначала не понял, что зовут именно меня. А потом поднял глаза и увидел Петровича. Чисто выбритый и аккуратно одетый, он был мало похож на того бородача с запахом застарелого перегара, которого я встретил тогда, в приюте.
Я поднялся с лавочки, чувствуя, как затекли замерзшие ноги. Петрович крепко сжал мою руку:
— Ты чего здесь с самого ранья? Случилось что?
У меня язык прилип к небу. Я тяжело сглотнул и хрипло прошептал:
— Случилось… Дети у меня родились. Сегодня. Мальчик и девочка.
Петрович восхищенно присвистнул и хлопнул меня по плечу так, что вышиб дыхание.
— Двойня? Да ты что… — он замер на секунду. — Ну, держись, отец!
Я лишь кивнул. А он ухмыльнулся:
— А чего ж одуревший такой? В шоке от счастья, что ль?
Я промолчал, не зная, что ответить.
— Не-е, — протянул Петрович, качая головой, — не нравишься ты мне что-то! Пойдем, расскажешь! Может, тогда полегчает?
Я пошел за Петровичем. Наискосок через больничный скверик, к самому высокому зданию больничного городка — новому хирургическому корпусу. Вошли через тяжелую дверь с надписью «Приемный покой отделения травматологии».
Пожилая женщина в белом халате и аккуратным седым пучком на голове устремилась нам навстречу:
— Вениамин Петрович, миленький, вас мне сам Бог послал. Там авария на улице Ленина — маршрутка в автобусную остановку влетела — куча пострадавших. А у нас рабочих рук не хватает. А там и на рентген отвезти нужно. С каталок переложить — там травмы позвоночника, аккуратность и сила требуется. Да и убрать все…
— Любовь Михайловна, со мной вот парень. Поможет мне, ладно?
— Да, конечно, любая помощь пригодится — всплеснула она руками, — только халат ему дайте. Все, под ваш контроль!
Следующие несколько часов было не до разговоров. Мы перекладывали пострадавших, доставленных по скорой, на больничные каталки. Аккуратно срезали рваную одежду и обувь. Смывали кровь и грязь — вода в тазу становилась грязно-розовой, и мы молча меняли ее снова и снова. Отвозили раненых на рентген и в операционную. Успокаивали. Вытирали слезы. Шептали «держись» и «все будет хорошо».
Как было легко в тот день: все ясно и понятно, никаких лишних раздумий. Только слаженные действия под четкие команды «берем — раз, перекладываем — два». В этом ровном ритме не оставалось места для страха и сомнений.
Поток пострадавших, казавшийся бесконечным, наконец, иссяк. Мы с Петровичем, которому невероятно шло его благородное имя «Вениамин», отправились в душ. А потом в какой-то подсобке пили чай из термоса. Петрович разложил аккуратно нарезанные бутерброды — кусочек поджаренного черного хлеба, соленый огурчик, почти прозрачное сало сверху.
— Маринка собирала. Хозяйка, скажу тебе, шикарная! — гордо пододвинул он тарелку поближе ко мне.
А я лишь сосредоточенно жевал, чувствуя небывалый голод, и прихлебывал чай, пахнущий медом.
— Ну, как тебе работа санитара, рыцарь? — усмехнулся Петрович. — Нравится? Как раз для чудиков вроде тебя: и совесть чиста, и руки заняты.
Я пожал плечами:
— Работа как работа! Правильная!
— Ну да, только денег с гулькин хрен.
Я развел руками:
— Но не хуже, чем в приюте, правда?
Он кивнул:
— Только тогда, в приюте, семьи у меня не было. А сейчас… — он плеснул мне из термоса еще чая, — Маринка большего достойна. На море хочу ее свозить — она ни разу в жизни прибоя не слышала.
— И что делать будешь?
Петрович опустил глаза:
— Не смейся только!
Я вопросительно взглянул на него. А он, виновато улыбнувшись, будто стыдился собственных планов, продолжил:
— Заявление на расчет написал. Две недели доработаю и…
Он будто не решался сказать о чем-то, и я ободряюще похлопал его по плечу.
— Товарищ мой по боевому братству агентство детективное открыл. К себе приглашает.
Я одобрительно кивнул:
— У тебя точно получится. Ты ж людей насквозь видишь. Да и представительный какой стал… Прям Брюс Уиллис…
— Такой же лысый? — рассмеялся Петрович.
— Такой же брутальный и чуть-чуть уставший, — вздохнул я.
— Ну, чуть-чуть — это мягко сказано, — Петрович потер глаза и зевнул.
Я решил, что пора собираться, встал из-за стола, но тут же плюхнулся обратно на скрипучий стул, услышав резкое:
— Куда?! Ты ж мне еще ничего не рассказал!
Я пожал плечами:
— А что рассказывать?
— Все! — спокойно произнес он. — Как с Маруськой у вас сладилось. Как живете вместе. Как детей собираетесь воспитывать. И как получилось, что кольца на правой руке у тебя как не было — так и нет.
— Так ты и так все знаешь! — протянул я. Откуда?
— Живу долго… Да и вижу кое-что, не слепой!
Я покрутил в руках чашку, любуясь на хоровод чаинок. И рассказал ему все — без порядка, как вспоминалось — и про Марусю, и про двойню, и про маму. Даже про пожар на рынке и про Сему с Камой.
А он лишь сокрушенно кивал, иногда удивленно крякал, будто не верил половине услышанного, но не перебивал.
А потом спокойно сказал:
— Как же ты с Семой этим ублюдочным работать-то будешь? Подставил раз — и во второй не погнушается.
— А что делать-то?
— Ты только не вопи сразу, выслушай.
Я удивленно посмотрел на него. А он продолжил:
— Ты уж в курсе, что в городе власть меняется. Татарская диаспора на наш город нацелилась.
— Кама?! — удивленно воскликнул я.
— Не-е, молод он еще. Так, показуха одна! Там посерьезнее рыбка клюнула. Брат его старший, Рафаэль Гараев, Гарай, слыхал, может?
Я отчего-то сжал челюсть, услышав это имя. Так, что зубы хрустнули. Покачал головой, а Петрович добавил:
— Уж он-то не чета младшему своему, мужик серьезный. Казанской ОПГ командовал. Общак держал. Да что-то там не заладилось… К нам в город лыжи навострил — обосноваться здесь решил.
— А я-то здесь каким боком? — нахмурился я.
— Каме, младшенькому, видать, присмотреть за тобой поручили. И на пожаре тогда, и сейчас…
— Почему? — его предположение меня несказанно удивило.
— Ты — зять Градова, как не крути. Да и вечно встреваешь, куда не просят — то с домом престарелых завязался, то с Градовским собачьим приютом. То с Маруськой, на которую у них наверняка свои планы имелись.
— А ты откуда…— начал было я.
— Да я еще когда Борис жив был, почуял неладное. Слабел он, хватку терял — шакалы это за версту улавливают. А потом я у дружка своего потихоньку подрабатывать начал — у того самого, Валерки Коваленко, у частного детектива. Кое-что и разузнал.
— И что?
— Эти Гараевы уже и рынок под себя подмяли, и гостиничный комплекс тот, что Борис задумывал. Держаться бы тебе подальше от всего этого. Да только получится ли?
— Нет, — отрезал я, — разузнать хочу, кто пожар в доме престарелых устроил. Кто Котю увез и куда. Кама — единственная зацепка.
— Ну, узнаешь, и что?
— Не думал еще...— задумчиво протянул я. — Жизнь подскажет. А пока к Каме работать пойду. Он приглашал, кажется.
— Куда приглашал? Деньги на рынке вышибать? — возмутился Петрович.
— Не-е, такое, думаю, мне не доверят. Расспрошу — узнаю.
— Только мне расскажешь, понял? Если что — присмотрю за тобой, дураком малолетним.
Мы убрали со стола. Я оделся и засобирался домой.
— Себя береги, — напутствовал Петрович, — а Маруська…Ты спасай ее, конечно, рыцарь, но помни, у тебя теперь и поважнее заботы есть. Как ребятишек назовешь-то? — его голос дрогнул.
— Пацана — Ромкой, Маруся так решила. А девочку… даже не знаю, — я задумался.
— Ну и не торопись, — посоветовал Петрович. — Как увидишь дочку — так и имя подходящее сразу на ум придет. И еще: вот адрес детективного агентства, где работать буду. Приходи, если что! — он протянул мне простую визитку — кусок белого картона.
Я сунул ее в карман. Бережно застегнул молнию — только б не потерять.
Глава 33
О том, как научиться дышать, когда в твоих руках — целый мир
Трек: Вячеслав Бутусов «Дыхание»
А потом их выписали. Я ждал в фойе один — Маруся написала сухую записку со списком того, что нужно принести, и в постскриптуме строго запретила привлекать родственников: «А то дай тебе волю, ты всех притащишь: и деда, который застроит все отделение, и бабулю с корзиной пирогов, и кота с брезгливым выражением на наглой рыжей морде…».
Я лишь договорился со знакомым таксистом — тем самым, который когда-то вез меня, оглушенного новостью о Марусиной беременности до ворот, ограждающих таунхаусы от внешнего мира. Маруся спустилась ко мне быстро — уставшая и какая-то поблекшая, как старый снимок из фотоальбома. А вот детей что-то никак не выносили. Мы сели на откидывающиеся, как в театре, старые стулья и стали ждать. Я набросил Марусе на плечи ее дутую куртку — в холле безбожно сквозило от окон с перекошенными рамами — и обнял за поникшие плечи. Она вымученно улыбнулась — кажется, ей хотелось отстраниться как можно скорее, но она все же терпела. Я деликатно отодвинулся, не желая навязываться, а она лишь опустила глаза.
— Как ты? — робко спросил я.
— В шоке, — вздохнула она и резко встала. Подошла к окну и долго смотрела на синиц и воробьев, собиравших семечки из кормушки: разрезанной пластиковой бутылки.
Наконец, к нам вышла улыбающаяся медсестра в аккуратно накрахмаленном белом чепце. В каждой руке она держала по свертку. Один — с красным бантом. Другой — с синим.
— Ну, забирайте, папаша, своих красавцев, — кивнула она на кулечки. — Мальчик — ангел небесный: спит спокойно, кушает отлично и не плачет совсем. А вот девица, я скажу… Задаст она вам жару!
Я взял тяжеленькие сверточки. В одном из них что-то шевельнулось. Я приподнял белое кружево и обомлел: прямо на меня смотрели младенческие глаза в легкой сизой дымке.
— Я твой папа, — заикаясь произнес я. Взгляд у младенца вдруг стал чуть снисходительным, будто он все про меня понял — и немного жалел. Носик-кнопочка сморщился, и раздался протяжный рев — громкий, на одной ноте.
— Идите уже! — строго скомандовала медсестра. — Жарко им, закутанным. Пусть воздухом подышат.
Маруся засуетилась, вручила медсестре пакеты с презентами. А я только сейчас понял, что даже цветов не принес. Ей, матери моих детей. Той, которая подарила самое ценное на земле. Праздник, который всегда будет со мной.
Как есть, идиот!
В такси малыш с красным бантом уже не визжал, а тихо скулил на одной ноте. Второй же был подозрительно тих. Я заглянул внутрь — глазки были закрыты, короткие светлые реснички подрагивали, губки сладко причмокивали.
А потом началось. Первое время мы еще как-то справлялись. Маруся даже кормила детей сама. Во многом помогала незаменимая Ася.
Вот только с работой получилась полнейшая ерунда. Сразу после выписки Маруся поставила перед фактом:
— Я одна с детьми не останусь — боюсь.
— Марусь, а как же моя работа? — взмолился я.
— Я продала сережки и часы. Деньги есть. Много. Тебе столько и за год не заработать!
— Но даже этой сумме когда-то придет конец! — спокойно произнес я.
— Продадим джип! — буднично пожала она плечами.
— А потом?
— Потом мотоцикл еще есть…. И вообще, Сень, не будем заглядывать так далеко! Завтра, может, на Землю метеорит упадет.
— Ага, или зеленые человечки с НЛО заберут нас на Марс. На ПМЖ.
— Знаешь, я б не отказалась… Хоть выспаться наконец!
В общем, я просто позвонил в Семины «Штучки-дрючки» и спокойно сказал ему, что на работу больше не выйду.
— Как так?! — взвизгнули фальцетом на том конце провода. — И кого я сейчас вместо тебя найду?
— Честно? — спокойно произнес я. — Мне все равно.
— Да какое все равно? Ну, отдохни недельку, если финансы позволяют. А там с новыми силами.
— Нет, Сем.
— Бизнес мне загубить хочешь? — ультразвуком орал он в трубку, — По миру пустить?
— У этого бизнеса очень разворотливый хозяин! Найдет возможность возместить убытки…— твердо произнес я.
— Убытки? — насторожился Сема.
— Ну да! И с меня, дурака, и со страховой…
— Что?! — наигранно возмутился он, но голос предательски сорвался.
Мне все стало ясно. Значит, Кама не врал.
— Прости, Сем. Но работать у тебя я больше не буду — воротит…
— Но я ж хотел…
Я нажал отбой. Эта страница биографии была перевернута. Окончательно и бесповоротно.
Зато открывались новые главы, переполненные разными эмоциями — счастьем и умилением. А еще тревогами и растерянностью. Усталостью и бессонными ночами.
Оказалось, что Ромка — действительно абсолютно беспроблемный мальчуган. Он спокойно засыпал, как только его опускали в кроватку. Активно сосал, громко причмокивая, во время кормления. Стоически переносил смену памперса и переодевание на прогулку. А вот его сестра была особой беспокойной. Лежать в кроватке она не хотела — кричала и упрямо таращила слипающиеся глазки. Сначала жадно сосала, а потом срыгивала фонтаном. Обтирание и мытье сопровождались отчаянным визгом, от которого мелко трясся крохотный подбородок.
Я спросил Марусю:
— Как все-таки назовем дочку?
Она отмахнулась:
— Как хочешь, так и назови. Я Ромке имя придумала — хватит с меня. Теперь твоя очередь.
Девочке было уже две недели, а она так и оставалась безымянной.
Приходила медсестра из поликлиники. Успокоила, что с детьми все хорошо и постыдила нас, что не оформили документы.
Мы с Марусей договорились, что скоро сходим в ЗАГС вместе — мне хотелось, чтоб в графе «отец» было записано мое имя. Но она все откладывала — сил совсем не было.
Ночью с детьми занимался я. Маруся и так жутко выматывалась за день.
Ромка спал, чуть слышно посапывая и не обращая внимания на сестру. А малышка вновь не плакала, а визжала. Успокаивалась только у меня на руках. Я пел ей колыбельные, кружа по комнате. Как только замолкал — она вновь заходилась криком. У меня слипались глаза. Эх, поспать бы хоть полчаса! Положил ее в кроватку — она зашлась в безутешных рыданиях. Тогда я лег вместе с ней на диван. Положил ее прямо себе на грудь. И уснул. Проснулся и вздрогнул — ребенок притих. Я ведь мог случайно задеть ее, причинить вред…Боже! В холодном поту я приподнялся и увидел, что моя госпожа закрыла глазки и тонко посапывает, пуская слюни на мою футболку.
Кира!
Вдруг осенило меня.
Госпожа!
Имя с таким значением подходило моей требовательной дочери идеально.
Кира Арсеньевна Сафронова.
И Роман Арсеньевич Сафронов.
Как же красиво!
На следующий день мы зарегистрировали детей. Дав им, наконец, имена. Я официально стал отцом. Если б вы знали, какую гордость я чувствовал в тот день!
Прошел почти целый месяц. Маруся, похудевшая и взвинченная, больше детей не кормила. Ей нужно было принимать лекарства, несовместимые с грудным вскармливанием. Без таблеток ей было совсем худо. Я научился варить малышам овсянку. Молол хлопья в кофемолке, разводил молоко водой, кипятил бутылочки. Купал вечерами, приговаривая всякие глупости. Те же самые, что когда-то напевала моя бабуля: «Эй, с гуся вода, с Ромы с Кирой — худоба…». Уставал ли я тогда? Конечно! Но эти дни отпечатались в памяти, как самые счастливые.
Однажды утром я вынул люльки-переноски из коляски. Сначала одел и собрал Ромку, который лишь флегматично сосал пустышку и причмокивал. Потом — Киру, у которой от крика, который она подняла, покраснело личико. Из глаз лились крупные слезы, оставляя мокрые дорожки на нежных, чуть припухших щечках.
Я устроил своих птенцов в коляске — бок о бок. Мы отправились в путешествие. От Марусиного дома до ближайшей молочной кухни было минут сорок ходьбы. Я широко шагал, толкая коляску перед собой. Майское солнышко пригревало. Ромка сладко спал. Кира смотрела вокруг любопытными глазенками, но не орала.
Мы отстояли очередь, тянущуюся к окошку молочной кухни. Получили молоко, кефир и творожок. И, довольные собой, отправились в обратный путь. Я сорвал веточку черемухи с тонкими, будто бумажными лепестками. Положил на одеялко. Кира нахмурилась и разревелась. Она, в отличие от Ромки, который сразу засыпал от мягкого покачивания коляски, так и не сомкнула любознательных глазок. Я попытался попоить ее водичкой из бутылочки со смешным слоником. Но она лишь недовольно сморщила носик и обиженно надула губки.
Надо было возвращаться. Наверное, памперс пора менять.
«Моя госпожа в сыром лежать не будет!» — мысленно усмехнулся я.
Мы подъехали к крыльцу Марусиного дома. Нам навстречу выскочила Ася. Глаза у нее покраснели, будто она долго плакала.
— Что случилось? — спросил я, почуяв неладное.
— Маруся уехала, — всхлипнула Ася. — За ней этот хлыщ приезжал, на алой гоночной машине. Я не смогла остановить…
На зеркале в прихожей неровным, спешащим почерком на листке, криво приклеенном скотчем, было выведено: «Я старалась, Сень. Очень старалась, правда. Но нет… Не могу! Прости!»
Глава 34
О бесценном наследстве, коте-философе и работе, которая выбирает тебя сама
Трек: Павел Пиковский «Вернуться домой»
Сначала я ждал Марусю — каждый день, тихо, безнадежно. Запрещая себе даже думать, что с ней могло что-то случиться.
И одновременно опасаясь, что она просто не хочет возвращаться к нам.
Не позволял себе скатываться в уныние и хандру: детям нужен спокойный отец, а не тот, кто каждую минуту смотрит на дверь.
А потом — денег почти не осталось. Я заплатил Асе за месяц вперед. И, пряча глаза от стыда, объяснил, что дальше не потяну…
Мы обнялись с ней, как старые друзья. Она на прощанье расцеловала детей и собрала вещи. И я собрался. Домой. Из этой двухэтажной духоты, где ни глотка свежего воздуха. В наш маленький дом с садом. К бабушке с дедом. К Байрону с Фаустом. К Кузьмичу и к маме. К тем, кому мы с детьми нужны. Такие, какие есть.
Бабушка запричитала:
— Сенечка, милок! Это ж ангелочки небесные. Нам с дедом на старости лет… Счастье-то какое!
А дед взял на руки вопящую Киру:
— Ну, девка, огонь! Сразу видно, Сафроновская порода!
Он носил Киру по дому, проводя обзорную экскурсию:
— Это, Кирюх, буфет. От отца моего остался — реликвия семейная. Тебе по наследству передам. Или Ромке. Вы уж сами решайте!
Кира удивленно подняла светлые бровки, будто обдумывая дедовы слова. А он продолжал:
— А это — ваза хрустальная, бабуся твоя за ней два часа в универсаме в очереди стояла. В самой Москве!
Кира замолкла, проводя кулачком по колючей деловой щеке, покрытой седой щетиной. А потом улыбнулась деду беззубой улыбкой. Он улыбнулся ей в ответ:
— Пойдем, со зверями тебя познакомлю. Они у нас умные — жуть. Все в хозяев!
Бабушка прикрикнула:
— Куда девчонку поволок? На улицу?! Замерзнет!
— Да что ж я, совсем без мозгов что ли? Курткой сейчас в сенях ее накрою.
А у меня улыбка не сходила с губ.
Бабушка взяла на руки проснувшегося Ромку.
— Сень! Ромик-то наш — вылитый ты в детстве. И челочка белобрысая, и глазки голубые. Даже родинка за ушком твоя — гены пальцем не задавишь!
— Бабуль…— растрогался я. — Правда?
— Конечно! — она поцеловала Ромку в пуховую макушку. — Фотоальбом-то достань с антресолей, коль не веришь!
Я листал фотоальбом, бабуля с Ромкой на руках сидела рядом со мной на диване.
В комнату вошел дед, сияя улыбкой до ушей. Кира у него на руках притихла — будто поняла что-то свое, младенческое, про надежные дедовы объятия.
— Мировая девка! — гордо кивнул дедуля. — Байрон шипит — а она все равно к нему ручонку тянет. Атаман в юбке будет, помяни мое слово.
— Ты, старый, совсем ополоумел! — прикрикнула бабуля. — А если б поцарапал?
— Ты напраслину-то на кота не возводи! Байрон, чтоб ребенка поцарапал? Да неужто он дурачок безмозглый! Это ж Эйнштейн среди котов — ума палата…
— А чего ж шипел?
— Так для порядку… Ты вот иногда и не так еще на меня шипишь, но не царапаешь ведь!
Бабушка промолчала, надув губы. А дед, не обращая внимание на ее обиды, сел по другую сторону от меня. Киру аккуратно устроил у себя на коленях.
— Что это у вас за день воспоминаний? — кивнул он на фото.
— Да бабуля сказала, что Ромка на меня в детстве похож. Вот, смотрим.
— А чего только Ромка-то? А Кирюха? Да она ж — вылитая ты! Кошаков любит. Смелая. А что волосики потемнее твоих, так это что, изменятся еще сто раз!
В тот день все было спокойно. Даже Кира впервые с рождения нормально поела и спала, почти не просыпаясь всю ночь. Устала от впечатлений.
На следующий день мы поговорили по душам. Вышли в сад. Мы с дедом копали землю — скоро картошку сажать. Бабуля рядом сторожила малышей, качая коляску.
Фауст помогал нам копать — вырыл целую траншею. Копал тихо, не скулил и не лаял, чтоб не напугать малышей.
Байрон кемарил, свернувшись клубком под кустом крыжовника с молодыми изумрудными листочками. Все в сборе — время для семейного совета.
— Дед! — начал я, глядя на него, как на главу семьи. Я знал, что бабуля всегда поддержит, но сейчас мне нужен был его мудрый и основательный взгляд. — Я не знаю, что делать теперь.
— Да уж все сделано, что ж теперь, — усмехнулся дед.
Он воткнул в землю лопату. Подошел к коляске:
— Теперь только любить…
— Дед, я как только денег заработаю, няню им найму. А сейчас…
— Кого?! — не выдержала бабуля. — Няню?! Да неужто сами не справимся? Кто ж лучше отца, да деда с бабкой о детях-то позаботится?
— Бабуль, мне работать надо. А вам — тяжело. Все-таки возраст…
— Да какой еще возраст? У нас теперь второе дыхание откроется, — пообещала бабуля и вдруг перешла на шепот. — Тише вы, Кирочку разбудили, горластые!
— Кстати, насчет няни…— начал дед. — Ты мамашу свою привлекай. Как увидит таких ангелочков — забудет, что кукушка по жизни. Может проснется что. Глядишь, еще и блинчики внучатам печь научится.
Бабуля скептически хмыкнула и покачала головой, скрестив руки на груди.
— Не, а что? — продолжал дед. — Попробовать можно. Под моим надзором, конечно. Да и Кузьмичу тоже полезно. Хоть и есть у меня претензии к зятьку престарелому, но мужик он правильный. Внучат не обидит. Так что и этих двоих воспитывать будем. Приручать младенцами. Это — оружие безотказное.
А на следующий день, едва рассвело, я пошел в гараж к Каме. Нужна была работа. И деньги, конечно. А еще — я хотел узнать хоть что-то про Марусю. Что с ней? Где она? У меня было подозрение, что Кама и есть тот самый хлыщ на алой гоночной машине — тот, с кем она уехала.
Кама, как ни странно, был на месте. Я, привыкший к его театральным эффектам, ждал очередного представления: хохлатых собачек, инопланетных машин и темно-зеленых бутылок с элитным алкоголем. А он просто устало плюхнулся на потертый диван в углу и спросил:
— Ну что, сверчок, созрел?
— Да, — решительно кивнул я, не до конца понимая, на что подписываюсь.
— Есть для тебя работенка.
Я вопросительно взглянул на него, понимая, что он в любой момент может просто рассмеяться мне в лицо. Или издевательски предложить то, что я точно делать не смогу.
— Не напрягайся так, сверчок, — поморщился Кама. — Ничего криминального. Это не по твоей части…
Он замолчал. А потом добавил:
— Брат мой старший, Рафаэль, бизнес здесь открывает. Нужен ему такой, как ты — чистый и аккуратный. Трепетный и чтоб со стариками и убогими говорить умел. А ты как раз такой. Еще тогда, в богадельне, понятно было.
— И что за бизнес? — взглянул я на Каму исподлобья.
— Похоронный…
Я нахмурился. А Кама спокойно продолжил:
— Да не криви ты рожу, сверчок. Твое это — людям помогать, сочувствовать, похороны организовывать. Поддерживать, когда тяжко.
Я прислонился спиной к кирпичной стене. Колени подрагивали от напряжения.
— Да сядь ты, не маячь, — он махнул на стул. — И не дергайся. Бизнес выгодный, зуб даю. Люди на такое бабла не жалеют. Последнее отдадут. А у нас везде свои люди: на кладбище — могилу вырыть, в церкви — отпевание организовать, в кафешке тоже — поминки там, все дела. И даже в милиции. Как им о смерти сообщат, они сразу тебе адрес скинут. А ты уж поедешь, соболезнования там, то-се… И всю организацию на себя возьмешь — семья-то в шоке, помочь надо.
Я застыл на стуле. А Кама развел руками, словно сдаваясь перед неизбежным:
— Обычная работа. Не хуже других.
А потом добавил многозначительно:
— И не дрейфь! Серьезные люди тебя прикроют. Твое дело маленькое — лицом торговать да вздыхать горестно. Ну и деньги за услуги брать, конечно!
Я кивнул, соглашаясь. Решение уже было принято. Только от этого почему-то не стало легче.

