
Полная версия:
Яблоко от вишенки
Я неловко переступил с ноги на ногу: как вести себя в церкви я не знал, молитв не помнил. Просто застыл перед иконой, скрестив руки на груди.
Очнулся лишь когда старенькая бабушка в платочке дотронулась до моего плеча и ободряюще улыбнулась:
— Ты говори-говори, сынок, с Николушкой, он заступится. Уж скольким помог…
— А что говорить-то? — опустил я голову.
— А что на сердце лежит…
И я рассказал ему все, вслух не произнеся ни слова. Про тревогу за детей… Про пропасть, через которую не перекинешь мостик… Про стыд, грызущий изнутри… Про Райзмана. Про Градова. И про Каму, одной резкой фразой поставившего все на свои места.
А когда закончил — дышать стало чуть легче.
Я выгреб из кошелька последние деньги и пересчитал на ладони. Мелочь, только на хлеб и хватит. Сунул их в узкую прорезь прозрачного ящика с надписью: «На храм».
А потом сжал зубы и направился к телефонной будке, стоявшей на углу. Без стыда и сомнений. И решительно набрал номер.
После третьего гудка в трубке прозвучало вкрадчивое:
— Райзман у телефона.
Я сглотнул:
— Яков Борисович! Я Арсений. Сафронов. Борис Евгеньевич сказал, что …
— Я понял, — в трубке замолчали.
А потом добавили:
— По телефону такое не решить. Приезжайте завтра вечерком — часам к шести.
— Куда? — выпалил я.
— В офис — адрес на визитке, жду, — в трубке раздались длинные гудки. Как приговор — обжалованию не подлежит.
Я все сжимал трубку в руке, пристально уставившись на нацарапанные на черном пластике цифры чьего-то номера «пять-три-восемь…». Не вешал, будто надеясь на продолжение разговора. Прохожие шли мимо, ничего не замечая, а я все стоял в заледеневшей будке. И дрожал, но вовсе не холода и пронизывающего ветра.
Глава 30
О невидимке, точке опоры и Рерихе
Трек: Пикник «Только не плачь, палач»
Рабочий кабинет может многое сказать о хозяине. Например, мой кабинет в институте. С душным, чуть сладковатым запахом пыли, потрепанными корешками книг в старых шкафах и гипсовым бюстом Белинского за стеклом, испещренным отпечатками пальцев. Уютная нора настоящего книжного червя.
Или кабинет главреда с прокуренным серым тюлем, полумертвыми геранями и пепельницей, полной окурков. Прокуренное убежище приспособленца, где даже засохшие цветы выглядели виноватыми.
Таких кабинетов, как у Якова Борисовича Райзмана, я не видел даже в самых смелых фантазиях. Массивная дверь из мореного дуба отливала темно-шоколадным цветом, а бронзовые ручки-кольца казались тяжелыми даже на вид. Исполинский стол был обтянут кожей цвета бутылочного стекла. За стеклами шкафов ровными, будто по линейке, рядами стояли юридические фолианты в одинаковых кожаных переплетах. На стенах висели старинные гравюры: Лондон в тумане, Нью-Йорк в вечерних огнях. Сдержанная роскошь наводила на мысль об уверенном в своем авторитете гроссмейстере, аристократе юридического мира.
Я сидел в глубоком кожаном кресле коньячного цвета, подсознательно вжимаясь в него и стараясь занимать меньше места. Дышал через раз, чтобы не нарушить музейную тишину.
Хозяин кабинета, плотный, но подтянутый мужчина с безупречной осанкой, внимательно смотрел на меня проницательными серо-стальными глазами. Его холеные пальцы с безупречным маникюром были задумчиво соединены «домиком».
— Значит, деньги нужны? — задумчиво произнес он глубоким баритоном и привычным движением нацепил на нос очки в тонкой, едва заметной оправе.
— Да, — робко кивнул я.
— Вы разумный человек, Арсений Сергеевич, — с тяжелым вздохом начал Райзман. И я сразу понял: денег мне не дадут.
— Может, тогда я пойду? — вскочил я с кресла.
Яков Борисович медленно снял очки и протер их темно-бордовой бархатной тряпочкой, а потом неторопливым властным жестом вновь указал мне на кресло.
— Арсений Сергеевич, голубчик! — продолжил он. — Давайте начистоту. Ваш тесть, Борис Евгеньевич, был человеком весьма неглупым и жестким. Он крепко держал город в своих руках. Никто пикнуть не смел!
Райзман сжал руку в кулак и замолчал, словно взвешивая каждое слово.
— Но он мертв. А если лев умер, падальщики правят бал. И тем, кто им мешает, придется несладко. Сейчас все именно так. Нужно выбрать правильную сторону.
Я смотрел, как стрелка массивных часов двигается, отсчитывая секунды. Тик-так, тик-так. Мерный звук будто погружал меня в транс, а Райзман все объяснял:
— Я не дам вам денег. Не потому, что не хочу. Нет! Просто в нынешней системе координат вы, как и Градов, — никто.
Он с притворным сочувствием взглянул на меня.
— Я понял, — прошептал я. — Никто. Невидимка. Но Маруся — его дочь….
Райзман спокойно кивнул:
— Дочь, я и не спорю. Но старый порядок мертв. Если я отдам деньги Градова вам — покажу, что я на стороне старого порядка. А я не самоубийца. Да и вам с Марьяной Борисовной эти деньги не принесут ничего, кроме проблем.
Я встал и направился к выходу из духоты кабинета.
А Райзман, не поднимая глаз, бросил мне вслед:
— Вы хороший человек, Арсений Сергеевич. Но хорошие люди в наше время проигрывают первыми.
— Я не проиграю. Не имею права, — твердо произнес я, сжав зубы.
А Райзман вдруг нервно выкрикнул:
— Ну, хочешь дам тебе на карманные расходы немного… Сколько тебе нужно?
Я вылетел из кабинета так, что дубовая дверь жалобно скрипнула.
Тяжело дыша, будто я только что бежал марафон и проиграл еще до старта.
Я ненавижу просить. Просто до дрожи. Но достать деньги в ту снежную февральскую неделю было жизненной необходимостью. Марго скоро привезет заказ. Да и Маруся… Как объяснить ей, что теперь придется умерить аппетиты? Домработница, джип, мотоцикл… Вряд ли я хоть когда-то смогу все это потянуть.
Значит, просить все же придется. У кого?
Первым на ум пришел Сема. В четверг, когда он по традиции привез новую партию товара, я решил с ним серьезно поговорить.
— Сем, — выдохнул я. — Мне деньги нужны. Помоги, а?!
Сема скривился, будто у него заболел зуб.
— Не-е, — покачал он головой, — я в долг не даю. Принципы… Да и самому деньги нужны. У меня ж теперь «Штучки-дрючки». Вывеску переделать надо, рекламу по радио запустить.
Сема тяжело вздохнул и добавил:
— Да и … Не вкладываю я деньги в безнадежные проекты. А ты — безнадежен.
Он уехал, небрежно махнув мне на прощание рукой. А я все сидел в своей книжной каморке, опустив голову, и лихорадочно пытался придумать хоть что-то. Пока безуспешно. Сторож постучал в стекло — пора. Накинув куртку, я вышел из опустевшего павильона.
Стемнело. Я брел по обледеневшему тротуару. Среди сугробов, днем чуть подтаявших, а к вечеру снова схваченных морозом. Они напоминали остывшую манную кашу — сероватые, плотные и безжизненные. Шел, не чувствуя, как холод пробирается за воротник — и думал, что делать дальше. Но в голове была лишь гулкая пустота.
Поздно вечером я вернулся домой к Марусе. Она, необычайно оживленная и улыбчивая, поцеловала меня в заледеневшую щеку и безо всяких предисловий спросила:
— Денег нет и не будет?
— Марусь… — понуро опустил я голову.
— Да знаю я все, Сень. Райзман этот — жучара. Отец жив был — на задних лапках перед ним бегал, как дрессированный пудель. А сейчас… Налетели, стервятники! Мимо себя ни один не пронесет.
— Марусь, ты ж так не привыкла. Как дальше-то? — виновато протянул я.
А она подошла к окну, отдернула штору и резко распахнула створку, впуская в комнату морозный воздух.
— Да пошло оно все! Думаешь, я без всего этого не проживу? Да я до десяти лет вкуса шоколада не знала. Без колготок зимой ходила — в сапогах на босу ногу.
Я подошел к ней, закрыл окно:
— Замерзнешь! — накинул на плечи клетчатый плед с дивана.
Она покачала головой:
— Душно здесь!
Сегодня она напоминала мне прежнюю Марусю, того доброго ангела, который освещал своей улыбкой все вокруг.
— Марусь, у нас дети. Да и ты…
— Справимся, — отрезала она. — У меня в гостиной подлинник Рериха висит. Кама давно просит продать. Продадим — на пару месяцев точно хватит. Может и больше. Еще сережки с брюликами есть… Старинные часы в золотом корпусе…
— Марусь, но ведь когда-то это все кончится!
— Кончится! Но и жизнь не вечна. Стоит ли убиваться по мелочам!
Марусины «мелочи» — подлинник Рериха, золотые часы и бриллианты — снились мне в ту ночь в кошмарном калейдоскопе: они кружились и сталкивались, звенели и падали, а я все не мог их поймать.
А с утра я проснулся с каким-то гадким чувством: знаете, вроде все и неплохо, но ощущаешь себя виноватым безо всякой причины. И погано так на душе! Ноет что-то… Как на море после шторма. Уже вовсю светит солнце, волны улеглись, но к берегу все еще прибивает мусор, обломки и серую пену.
Вот и меня, будто щепку бросало из стороны в сторону. А я, здоровый и сильный мужик, все плыл и плыл по течению. Послали — пошел, плюнули — утерся, предложили помощь — принял ее без зазрения совести. Лишь бы не брать на себя ответственность за Марусю, детей и самого себя.
И тут я вспомнил деда. В девяносто втором, когда я еще был студентом, у них на заводе совсем не платили деньги. Зарплату выдавали сиреневыми китайскими пуховиками, в которых ходил тогда весь город. Так мой дед, уже немолодой мужик, тогда и с завода не ушел — больно ему было бросать то, чему посвятил всю жизнь. Но и семью без денег не оставил. Брался за любые шабашки. Крыши со своей бригадой перекрывал. Двери металлические ставил, ворота и заборы. И мы с бабулей ни в чем не нуждались.
Правда, здоровье угробил и вышел на пенсию сразу, как только я закончил институт.
А я…Упрекая себя за бездействие, я лихорадочно придумывал, как выпутаться. Нужно было искать подработку. Только где? И с чего начать?
С утра метнулся в редакцию газеты, дал объявление о репетиторстве. Телефон, правда, оставил Людмилин, но она, поохав, согласилась на время стать моим секретарем.
После редакции сразу поехал на рынок. Первым делом решительно постучал в ту самую тяжелую дверь с надписью «Администрация».
— Чего надо? — поднял голову от каких-то бумаг Виктор Палыч, директор рынка.
— Работу! — выпалил я с порога, не давая себе шанса струсить.
— Так ты ж вроде у Семки работаешь? — нахмурился он.
— Мне деньги нужны…
— Да кому ж они не нужны-то? — ухмыльнулся он. — Хотя…. Работа дураков любит.
Я вспыхнул, а он спокойно продолжил:
— На рынке грузчики всегда требуются. Ты на охране скажи, они тебе мигнут, как подработка будет. Только больно ты хлипкий, пупок не надорвешь?
— Не-е, — радостно улыбался я, вздохнув с облегчением. — Я ж из деревни, жилистый!
Через неделю у меня появился еще один ученик, сонный и ленивый Гера, с которого мама готова была сдувать пылинки.
А по вечерам я время от времени оставался, чтобы таскать тяжелые мешки с сахаром, мукой и крупами, пластиковые ящики с фруктами, замороженные «ножки Буша» и коробки с видеокассетами.
Усталость прогоняла чувство вины, а вместе с болью в спине и поцарапанными ладонями в карманах стали появляться какие-никакие деньги. Я радовался им так, будто выиграл в лотерею.
Марго привезла из Польши коляску для двойняшек — благородного темно-синего цвета с яркими неоново-зелеными вставками. С широкими колесами и двумя отдельными люльками-переносками. Я любовно водил мозолистой ладонью по широкой раме, абсолютно ошалевший от радости. Только сейчас я стал понимать, что скоро у меня будут дети — мое счастье и мое будущее.
Кроме коляски я получил детскую двухместную кроватку, комбинезончики-трансформеры, легко превращающиеся в уютные конверты. И еще кучу какой-то яркой одежды крошечного, будто кукольного, размера.
Денег даже с учетом щедрого аванса — вклада от бабушки и деда — немного не хватило. Но Марго устало махнула рукой:
— Отработаешь! В субботу магнитофоны привезут. Товар деликатный. Вот и разгрузишь. А то местные алкаши все попортят!
Я радостно закивал, даже не пытаясь скрыть облегчение.
Глава 31
Об алом платье, пустом доме и бутылке темного стекла
Трек: Пикник «Не кончается пытка»
Те последние дни зимы далекого девяносто восьмого запомнились, как короткая, но счастливая пора. Маруся с улыбкой встречала меня по вечерам, гладила по плечу, варила кофе. На ночь ловко делала массаж и натирала пахучим меновазином мои ноющие после работы мышцы. Было в ее натуре что-то от княжны Марьи Болконской — с ее наивной, порой слепой жалостью к сирым, убогим и юродивым. С желанием исцелять и заботиться.
Маруся, кажется, все же продала своего Рериха. В спальне от картины остался только чуть выгоревший квадрат на темно-фиолетовых обоях.
Больше о деньгах разговор пока не заходил. Я просто оставлял нужную на хозяйство сумму домработнице Асе и немного клал на зеркало — Марусе на карманные расходы. Больше у меня не было.
К моим приобретениям — шикарной коляске, кроватке и яркой детской одежке — Маруся осталась печально равнодушной. Лишь поморщилась:
— Чего в комнаты припер? Рано пока! В гараж тащи!
Даже не посмотрела толком.
В начале марта случилась долгожданная радость — свадьба. Я был свидетелем Кузьмича. В загсе стоял рядом с ним — гордым и счастливым.
Мама казалась слишком молодой, яркой и вызывающей — ее новое алое платье совсем не сочеталось со степенной солидностью жениха. А всегда готовая прийти на помощь Людмила, мамина свидетельница, шептала ей что-то на ушко и посмеивалась. На душе было и радостно, и тревожно, будто праздник накрывал меня теплой волной, а под ней тянуло ледяным сквозняком.
Бабуля наготовила разносолов. Мы с дедом спустили с чердака деревянные лавки и старый стол. В гости — даже без приглашения — заявились все соседи. Хвалили бабулин холодец и салатики, кричали молодым «горько». Мама краснела. А Кузьмич нежно обнимал ее за талию, не скрывая влюбленного взгляда. Я подарил им конверт «на мелкие расходы». Кузьмич смутился, тихо шепнув:
— Ты ж и так жилье нам оплачиваешь. Да и вообще, слишком много нахлебников….
А мама лишь сухо кивнула и торопливо сунула конверт в сумочку.
Маруси на свадьбе не было.
— Лишняя я там…— покачала она головой в ответ на мое приглашение.
Наверное, она была права. Ей рожать скоро. Не до шумных гулянок. Но мне все-таки было немного обидно. Мои близкие никогда не станут дорогими для нее.
На следующий день после свадьбы я предпринял очередную отчаянную попытку:
— Марусь, давай поженимся! Пусть не сейчас… Когда появятся дети… Давай хоть ради них.
Она взглянула на меня с жалостью, как на больную собаку у ветеринара, и спокойно ответила:
— Я же говорила, что не люблю тебя. И не полюблю никогда. Ты хороший, добрый. Но любят не за что-то, а вопреки.
— Но дети… — проблеял я.
— Их у тебя никто не отнимет! — отрезала она. — Причем тут штамп в паспорте?
После этого откровенного разговора мы еще пару недель жили с Марусей душа в душу — как соседи по коммунальной квартире. Вежливо здоровались утром, желали друг другу спокойной ночи перед сном и расходились по своим комнатам — я в гостиную на кожаный диван, она — на второй этаж в спальню, где на обоях все еще был виден квадрат от Рериха.
А потом я собрал сумку, накинул на Марусю пальто — она была непривычно тихой — и отвел в роддом. Сроки подходили, врачи настаивали на госпитализации — двойня все-таки, да и проблемы со здоровьем у будущей матери. Кто знает, как повлияют перемены на ее и без того хрупкую психику.
Возвращаться в пустой дом было невыносимо. Я спасался работой. Утром — книги в Семином лотке. Вечером — неподъемные мешки и громоздкие ящики. По понедельникам, в рыночный выходной, — репетиторство. Приходить домой — и падать носом в подушку, даже не ужиная. Провалиться без снов до утра. Проснуться по будильнику — и снова бесконечный бег по кругу…
Да еще и в больницу не пускали — я мог лишь передать Марусе домашней еды, которую заботливо укутывала в полотенце Ася, да помахать ей в окно, отыскав ее недовольное почему-то лицо среди других, радостно улыбающихся мужьям. Я завидовал этим самым счастливым мужьям, которые громко выкрикивали имя своей любимой, криво выводили на асфальте краской «Спасибо за сына!». Им писали милые записки, показывали в окно свертки с младенцами и посылали воздушные поцелуи. Мне все это было недоступно.
Однажды вечером охранник на рынке, уже привыкший, что я безропотно соглашаюсь на любую подработку, сказал, что дядя Вася, дворник, ушел в запой, некому мести дорожки и убирать пустые коробки. Я закрыл свой лоток, перетаскал тюки с пуховиками для Марго. Потом взял растрепанную метлу с кривоватым черенком и вышел во двор.
Почти стемнело. Охранник дернул рубильник, включив прожектор. Его свет разрезал темноту стерильным, люминесцентным лезвием, безжалостно обнажая все детали и делая лица похожими на посмертные маски.
Метла упруго пружинила по асфальту «вжух-вжух», холодный мартовский ветер кружил обрывки бумаги. Спина ныла от усталости, а голова была восхитительно пуста.
Вдруг из-за угла раздался плотный, утробный рокот двигателя — будто кто-то раскалывал ночь на куски. Яркий свет ксеноновых фар осветил мусорные баки и закрытые роллеты павильонов. Резко затормозив, алый автомобиль остановился в центре двора, окутанный облаком пыли, которое в лучах фар казалось густым, светящимся туманом.
Тяжелая дверь резко распахнулась. На разбитый асфальт опустился остроносый кожаный ботинок. А потом я поднял взгляд и увидел Каму. В правой руке он сжимал горлышко пузатой бутылки темного стекла. Небрежным движением Кама поднес ее к губам, глотнул прямо из горлышка и вытер кулаком губы.
Он ничего не говорил, хотя я стоял совсем рядом. Лишь запрокинул голову, то ли наслаждаясь прохладным мартовским воздухом, то ли пытаясь протрезветь. На лице появилась хищная, сытая улыбка хозяина жизни.
Кама захлопнул дверь и подошел ко мне почти вплотную. Алкоголь сделал его движения ленивыми, но не лишил опасной силы. Во взгляде, слегка затуманенном, проскакивал жесткий, цепкий огонек.
Из темноты каморки, на ходу застегивая засаленный ватник, выскочил сторож.
— Ринат Анварович! — залебезил он. — Что ж вы не предупредили? Я думал, поздно уж, не приедете!
— Заткнись! — отрезал Кама. — Еще всякую шваль предупреждать… Не много ли чести?
— Да, что вы, что вы…— дрожащим голосом зачастил сторож. — Я ж не это хотел сказать…
— Сказать? Твое дело — отдать, что велено, и все! — чуть заплетающимся языком скомандовал бригадир.
— Сейчас-сейчас! — сторож достал из-за пазухи пухлый конверт. Кама заглянул внутрь, открыл дверь своего Mitsubishi и небрежно бросил конверт на сиденье. Его, кажется, абсолютно не смущало мое присутствие. Я же невольно чувствовал себя героем дешевого боевика: все слишком громко, слишком резко.
— Пшел вон! — махнул Кама рукой и цыкнул на сторожа.
Тот поспешно удалился. А я, решив, что все закончилось, продолжил мести двор.
— Свер-чок…— издевательски протянул Кама, — сядь в машину, перетереть надо.
Сердце замерло. Во рту стало сухо. Хотелось бежать сломя голову из безжизненной, белесой пустыни под безжалостным фонарем. Но я понимал, что хищнику такого уровня не отказывают.
Я отбросил метлу, снял рукавицы и сел в знакомый салон с боксерскими перчатками на зеркале, чувствуя себя, будто приговоренный к смертной казни.
Кама вновь глотнул из темно-зеленой бутылки. Откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Я смотрел на резкие тени, делающие его лицо бледным, как у Дракулы. А он молчал, будто проверяя мои нервы на прочность.
— Не пойму я тебя, сверчок! — неторопливо сказал он. — Вроде умный, а вроде идиот…
Я опешил. Такого начала я не ожидал.
Он вновь замолчал, а потом протянул мне бутылку:
— Хочешь?
Соблазн сделать обжигающий глоток был велик, но я покачал головой.
— Ну, хозяин — барин, — ухмыльнулся он, по привычке показывая острые, мелкие зубы.
— Может, все же объяснишь? — не выдержал я.
— Запросто! — кивнул он. — Ты как на Сему-то своего хитрожопого работаешь? Не воротит?
Я лишь вопросительно посмотрел прямо в его бездонно-черные глаза.
А он продолжил:
— Пожар-то помнишь?
Я кивнул. А Кама вдруг захохотал, как умалишенный. Шрам на его бледной щеке алел, будто кто-то провел по ней раскаленной иглой. Задыхаясь от смеха, он с трудом выговорил:
— Неужели так и не догадался, святая простота?
Я лишь взглянул на него, мечтая, чтобы наш разговор поскорее закончился. А Кама добавил:
— Сема твой все это устроил. Ребятки те злы на тебя были, вот он их и подговорил. Сам-то они б не стали. Кишка тонка!
— Что? — от его слов я, кажется, перестал дышать.
— Что слышал! Он свой магазин причиндальный открывал тогда. Деньги нужны были. Вот и придумал — и с тебя деньги срубить, долг повесить, раз в десять побольше убытков. И со страховой поиметь.
Я хотел возразить, возмутиться. Но вместо этого лишь сжал руку в кулак. В горле стало сухо, и я потянулся к бутылке темного стекла. Глоток. Другой. Горло обожгло жидким огнем.
Я вдруг вспомнил Семино «Ворошить не будем… Само загорелось…». Мне и раньше казалось, что было что-то подозрительное в этом пожаре. Да и Леха с Гошаном… Мелкие пакостники, а не поджигатели!
— Вижу, не совсем идиот, — одобрительно кивнул Кама. — Там в коробках-то и было всего несколько книг. Брак в основном, да старье.
Кама забрал у меня бутылку, заткнул горлышко пробкой:
— Хватит пока.
— И что же потом? — прошептал я.
— Потом был твой выход с берданкой. Парни зассали. Гошан к бате своему побежал, тот — ко мне. Все и выяснилось. С тебя Семе поиметь не удалось, но хоть со страховой прокатило — тоже неплохо.
В салоне стало невыносимо душно. Я дернул ручку двери. Хотелось вырваться из этой роскошной клетки.
— Сиди, сверчок! Не все еще сказал, — спокойно произнес Кама.
— И что же еще? — голос предательски дрогнул.
— Лох ты, Се-неч-ка! — отчеканил он.
Я опустил голову, поневоле признавая его правоту.
— Что дочку Градова охмурил — это молодец, конечно. Но в конечном итоге все же просчитался. Градова больше нет. Дочь его девка неплохая, только маленько того…
Я попытался возразить, но он лишь махнул рукой и продолжил:
— Через полгода от ее богатства ни копейки не останется — все спустит.
— Мне не нужны ее деньги…
Кама вновь расхохотался, запрокинув голову. А потом тихо произнес:
— Знаешь, я тебе даже верю. Только вот …
Он замолчал и достал из кармана пачку сигарет. Взял одну, заправил за ухо. Как тогда, в одну из первых встреч. Я затаил дыхание. А он спокойно отчеканил:
— На передок она слабовата. Уверен, что детишки твои?
Я дернул ручку двери, выскочил из машины. Не спорил, потому что и сам… сомневался? И это обжигало сильнее любых слов.
А он лишь крикнул вслед:
— На правду не обижаются, сверчок!
А потом еще добавил:
— Как остынешь — в гараж приходи, работу тебе найдем. Не у Семы ж тебе….
Я подхватил метлу и рукавицы, кинул их в сторожке и полетел домой. Пешком. Жадно глотая ночной воздух. И все равно задыхаясь.
Глава 32
О дне, когда мир стал слишком большим
Трек: Пикник «Самый звонкий крик — тишина»
Ранним утром из беспокойного сна меня вырвал телефонный звонок — он грубо разорвал тишину пустого Марусиного дома. Я выскочил в прихожую, схватил трубку и хрипло, еще со сна, выдохнул:
— Алло!
— У вас мальчик, вес 2500, и девочка — 2300. С мамой все хорошо. С детьми тоже. Поздравляю!
— Спасибо, — прошептал я. В трубке послышались гудки, но я не вешал ее, будто ждал, что скажут что-то еще. Только через пару минут смог нажать на отбой.
А потом просто стоял посреди прихожей и тупо смотрел в зеркало. И не узнавал себя в отражении — в этом тощем, чуть сгорбленном парне с растрепанными вихрами и скорбной складкой на лбу.
Мальчик и девочка. Мои дети. И я понятия не имел, что со всем этим делать.
Надо было собраться, куда-то идти, почувствовать себя счастливым — а я не чувствовал ничего, кроме тяжелой, густой пустоты, которая наполняла меня изнутри, как расплавленный свинец.
Я оделся. На часах было шесть утра. Тридцатое марта девяносто восьмого года. Понедельник. День тяжелый. Мои дети пришли в этот мир именно сегодня. Считать это плохой приметой? Ни за что!
Я вышел из дома. Светало. Первые лучи солнца почти рассеяли утреннюю дымку, окрашивая верхушки деревьев в мягкие тона. Ночной холод отступал. И, казалось, весь мир затих, прислушиваясь к дыханию нового дня. К рождению новой жизни…
Рынок сегодня не работал, но я все равно шел вперед, не разбирая дороги — куда глаза глядят, лишь бы не стоять на месте. И ноги сами принесли меня к городской больнице. Калитка в больничный городок — скверик, окружающий отделения — была еще закрыта. Я сел на лавку у входа. Зачем я пришел сюда? К Марусе не пустят. Передать ей записку с поздравлениями? А нужны ли они ей? Лучше б еды домашней принес, идиот…

