
Полная версия:
Яблоко от вишенки
Кама тяжело вздохнул, будто сам себе не верил, и тихо добавил:
— Дело пойдет, чую. Я ж как ищейка. Нюх у меня на деньги. Разок-другой организуешь, а там сарафанное радио. Сами с тобой связываться будут.
Кама отправил меня в похоронное бюро — туда, где, по его словам, сидел Вован, который введет меня в курс дела.
А перед тем, как уйти он вдруг протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатиями. И я, удивленный этим жестом, осмелился спросить:
— А Маруся… Ты что-нибудь знаешь?
— Ну, — тяжело вздохнул он, — продала она мне безделушки кое-какие, потом джип. А еще — на вокзал попросила отвезти. А куда уехала — не знаю. Не сказала.
Тогда я удивлялся, почему его отношение ко мне стало почти человеческим. Ответ на этот вопрос я узнал лишь через много лет — и он все расставил по своим местам.
Глава 35
О ползунках с дыркой, пушке ЗИС-3 и резиновом утенке
Трек: Кино «Спокойная ночь»
Через несколько дней я уже работал. Мне выдали служебный телефон — казавшийся мне тогда верхом технологического прогресса. А еще тот самый Вован из похоронного бюро — тощий сгорбленный мужик с настороженным взглядом — вдруг спросил:
— Права есть?
Права-то были, еще со школы. По четвергам ходили в УПК, учили правила, сдавали экзамен в ГАИ — а вот машину с тех пор я так и не водил. Казалось, что все это было в прошлой жизни — будто бы не со мной.
Вован меня выслушал, поцокал языком и сокрушенно произнес:
— У Камы в гараже тогда какое-нибудь старье возьмешь пока.
— Машину? — проблеял я.
Вован кивнул и добавил:
— Покатаешься где-нибудь по деревне, вспомнишь, где газ — где тормоз. Потренируешься. Без машины-то в твоих делах нельзя…
Я обреченно кивнул, хотя внутри все сжалось.
Так и началось. Мне звонили, сообщали о смерти, иногда давали телефон родственников умершего, иногда — адрес. Я связывался с родственниками. Предлагал помощь, соболезновал, расписывал разные варианты. Иногда меня откровенно посылали. Но чаще — слушали и соглашались. Оставаться один на один со смертью людям не хотелось. И я видел этот соблазн в их глазах — переложить часть забот на чужие плечи.
Первый мой выезд по адресу я не забуду никогда. Сначала трясся по разбитой дороге на доисторическом «Москвиче». Руки потели на руле, педаль тормоза жалобно скрипела. Потом вошел в квартиру: рваные обои, запах лекарств и тишина, которую я никак не решался нарушить. Лихорадочные воспоминания о том, чему учил Вован. А потом бесконечные хлопоты — похоронное бюро, церковь, кафе, кладбище… Я старался говорить ровно, не обещать лишнего и все записывать в блокнот, чтобы ничего не забыть. Это помогало собраться мне самому — и не дать рассыпаться тем, кто и так держался из последних сил.
Со временем я оброс связями — отец Олег из храма Николая Чудотворца, Вася и Митя, могильщики на кладбище, Зинаида Ивановна, завпроизводством в кафе «Мечта».
Зарплата — не шикарная, конечно, но выше, чем на рынке у Семы. А уж с преподавательской и в сравнение не шла. Раз в неделю я отдавал процент Вовану. И отчитывался перед ним. С ним работать было спокойнее, чем с Камой на рынке. Молчаливый и сдержанный, он просто забирал деньги — часто не говоря ни слова. Между нами установилось суровое мужское понимание.
Дома все было тихо. Дед и бабуля стоически выслушали новости о моей новой работе. Дед лишь крякнул:
— Ух ты, это нас с бабкой и похоронят теперь без очереди, по блату? Все в лучше виде?!
Но увидев мое смурное выражение лица, смутился и замолчал.
А бабуля погладила меня по плечу:
— Ты, милок, деда не слушай. Не жупан красит пана, а пан жупана. Да и дело-то благородное. Людям в трудную минуту помогать.
А дед лишь задумчиво произнес:
— Как говорится, судьба играет человеком…
Дети потихоньку привыкали: днем ими занимались дед с бабулей. Ночью — я. Ромка спал в детской кроватке. Кира — на моем диване, на подушке. Я всю ночь укачивал ее, слегка похлопывая по плечику. Как-то ночью перевернулся на другой бок, заснув. И только потом понял, что полночи укачивал Байрона, притулившегося у меня под боком с другой стороны кровати.
Иногда ночью Кире не спалось, и я ходил с ней по комнате и пел песни — только тогда она замолкала. «Под небом голубым …» Кира особенно любила. Стоило начать, она начинала улыбаться беззубым ротиком и агукать, будто подпевая.
Время от времени детей брал к себе Кузьмич. Гулял с ними по саду, фальшиво пел «Земля в иллюминаторе» вместо колыбельной. Однажды я вернулся с работы пораньше и стал свидетелем комической сцены. Кузьмич сидел на скамейке под яблоней с неугомонной Кирой на руках. Ромка спал в коляске. Прямо под скамейкой лежал верный телохранитель Фауст. Кузьмич что-то рассказывал моей притихшей на его руках дочке. Я прислушался.
— Представляешь, в сорок втором ЗИС-3 у нас появились. Ствол — моноблок с казенником. Затвор полуавтомат, — тихо объяснял полковник. — Немцы ее, пушку-то эту, «ратш-бум» называли — свист и хлопок сливались, уж больно скорость была высока...
И в его голосе было столько тепла, что даже сухие слова про ствол и затвор звучали, как волшебная история. Вот какую сказку слушала наша Кира.
Я тихонько окликнул Кузьмича. Он смутился. А я тихонько подошел к ним, сел рядом и прошептал:
— Давай Кирку возьму — тяжелая уже стала. А ты рассказывай, ей нравится.
А вот мама пока желания посидеть с внуками не проявляла. Я не настаивал. Кузьмичу, похоже, было неловко за нее, но ничего поделать он не мог.
Одно тяготило меня в те дни — Маруся. Я пару раз наведывался к ней домой, но охрана на КПП все так же твердо заявляла: «не появлялась, не видели, не слышали». Хотел было поехать к Каме, еще раз расспросить, вдруг он даст хоть какую-то зацепку. Но встречаться лишний раз с бригадиром для меня было как ножом по сердцу, и я все откладывал и откладывал.
Как-то вечером я собирался с детьми на прогулку. Было прохладно, несмотря на то, что по календарю лето уже наступило. На улице было тихо, лишь где-то у реки куковала кукушка. Фауст трусил перед коляской, гордо задрав хвост. Я сунул руку в карман ветровки и нащупал жесткий картонный прямоугольник. Достал и вдруг вспомнил тот день. Самый важный. Когда на свет появились Рома и Кира. Когда я сунул в карман ветровки визитку с надписью «Детективное агентство «Азимут», Стахов Вениамин Петрович», застегнул молнию и благополучно обо всем забыл.
Кира возилась в коляске, лопоча что-то на своем младенческом языке. Ромка сопел, с довольным видом причмокивая пустышкой. А я уже планировал, что завтра после работы поеду к Петровичу. Попрошу узнать, что с Марусей, и где она сейчас.
Детектив Стахов, представительный и солидный в своем темно-синем костюме и светло-серой рубашке, лишь отдаленно напоминал бородатого охранника из приюта. Серьезный и деловой, он вышел в коридор из своего кабинета, провожая молоденькую посетительницу с опухшими от слез глазами.
— Все узнаем, не волнуйтесь, — уверенно пообещал он ей на прощанье и пожал руку.
А потом его взгляд остановился на мне. Он чуть скованно указал мне на дверь. А в кабинете дал волю чувствам — крепко обнял и похлопал по спине:
— Куда пропал-то, бродяга? Просил же в курсе меня держать!
Я сел на неудобный офисный стул с черной кожаной обивкой и робко улыбнулся старому другу:
— Да все некогда, работа — дом…
— Это хорошо, когда есть и то, и другое, — уверенно сказал Петрович. — А дети-то как?
— Растут…
— Девчушку-то как назвал?
— Кира.
Он удивленно присвистнул:
— Ух ты, красиво…
Я кивнул, не решаясь сразу переходить к делу.
Но Петрович уже и сам все понял:
— Узнать что-то хотел? Помощь нужна?
— Да, — выдохнул я. — Маруся пропала.
Он кивнул, совсем не удивляясь моим словам. Лишь вздохнул и тихо спросил:
— Давно?
— Да уж больше месяца о ней ни слуху, ни духу…
— Что-нибудь сказала на прощание?
— Нет, — покачал головой я. — Только записку на зеркале оставила…
— А ты?
— А что я… Работаю, с детьми вожусь — все дела, да заботы.
— На Каму работаешь? — нахмурился он.
— Ну, строго говоря, не с ним самим дело имею, но…
— Получше места не нашел? — перебил меня Петрович.
— Хотел кое-что разузнать, — признался я ему.
— Разузнал? — насмешливо спросил он.
Я лишь покачал головой — я ведь ни на миллиметр не приблизился ни к загадочному исчезновению Коти, ни к виновникам пожара.
— Наивный ты, Сень! Кто ж тебя к тайнам-то подпустит? Ну да, ладно. Значит, про Маруську ничего не знаешь?
— Кама сказал, она джип продала и на вокзал поехала.
Петрович открыл ежедневник:
— Телефон мне свой диктуй!
Я, рассмеявшись, достал свою визитку. Которую получил от Вована на днях со словами: «На, возьми для солидности…»
Петрович повертел в руках кусок картона:
— Значит, Сафронов Арсений Сергеевич — ритуальные услуги и помощь в организации похорон? Вот это карьерный взлет…
Я опустил глаза, смутившись. А он добавил со вздохом:
— Куда ж ты влез-то, пацан. Самый криминальный бизнес…
— Везде люди работают!
— Только ухо востро держи, слышь? Ну и я постараюсь присмотреть… Хоть и трудно это будет.
— А Маруся?
— Будем искать.
В дверь постучали, и девушка в голубом брючном костюмчике тихо сказала после многозначительной паузы:
— К вам тут пришли, Вениамин Петрович. По предварительной записи.
Я встал со стула, пожал Петровичу руку и лишь потом сообразил:
— А деньги? У секретаря оплачивать?
— Сень, не чуди! Какие деньги, не чужие, чай. Да и я тебе по гроб жизни обязан. Ты ж меня к нормальной жизни….
Я уже попрощался и направился к двери, но вдруг не выдержал, повернулся к Петровичу и тихо произнес:
— Боюсь я, Вениамин Петрович!
— Чего, Сень?
— Всего! И что с Марусей что-то случилось, боюсь. И что с ней все хорошо, вернется и заберет детей — тоже боюсь. И не знаю, чего больше…
Петрович лишь вздохнул:
— Эх, Сенька-Сенька! Бедовый ты парень…
Я уехал от него и, чтобы хоть немного отвлечься, тормознул у Дворца культуры. Зачем? Думаете, смотреть концерт или спектакль? Не угадали!
Туда время от времени приезжала ярмарка — «Секонд-хенд из Европы — двадцать рублей за килограмм», как гласила вывеска, намалеванная местным художником на ватмане и приклеенная с обратной стороны стекла. Бабуля уже ходила сюда в прошлом месяце. Ее улов — два приличных детских комбинезончика, розовая курточка со смешными ушками на капюшоне для Киры и вельветовые штанишки с грудкой для Ромки — были тщательно выстираны, выглажены и аккуратно сложены в гардероб. Пока великоваты — на вырост. А что было делать? Финансовый кризис… Цены взлетели до небес!
Я толкнул тяжелую стеклянную дверь. В огромном фойе, как муравьи, копошились люди. На столах были разложены кучи барахла. Воняло стиральным порошком и нафталином. Я, поборов свою дурацкую брезгливость, начал поиски сокровищ. Как археолог, я раскапывал залежи — драные джинсы, растянутые свитера и водолазки в катышках. Откладывал в сторону странные полосатые пиджаки с люрексом и фиолетовые лосины с вытянутыми коленями. Получасовые поиски увенчались успехом: нашлись чудесные джинсики на лямках с аппликацией-мышонком на кармашке, боди на кнопках с крошечными машинками и светофорчиками, синяя дутая курточка. И вдобавок велюровые ползунки с небольшой дырочкой на штанине — ничего страшного, зашью.
Да, в те далекие времена дети вырастали из одежек быстрее, чем взрослые успевали на них зарабатывать. Даже если работали в криминальном бизнесе, как я. Даже если имели свою визитку с надписью «Ритуальные услуги».
Улыбчивая продавщица взвесила мои сокровища — нет и двух килограммов. По цене — меньше килограмма колбасы.
Пока искал свои подержанные ценности, несколько раз проверял телефон. Думал, может Петрович уже что-то разузнал. Но нет, никто не звонил.
Не было звонков от него ни на неделе, ни через месяц. Я перестал ждать. А время шло, и каждый день приносил свои новые дела, которые просто надо было сделать.
Я выматывался на работе, больше от чужого горя и сильных эмоций, чем от физического напряжения. Ночью засыпал рядом с детьми. Бабуля несколько раз предложила забрать Киру с Ромкой в их с дедом спальню:
— Сень, хоть разок выспись спокойно. Тебе ж с самого утра опять невыспавшемуся за руль…
Но я был непреклонен:
— Бабуль, я без них и спать-то не смогу.
У нас установился свой порядок. Вечером после ужина я гулял с детьми в саду, потом купал их в детской ванночке. Шустрая Кира хватала резинового утенка маленькой пухлой ручкой, поднимала волны, и сама же из-за них пугалась. Ее высокочастотный визг раскатистым эхом ударялся о стены. Ромка расслабленно кайфовал, когда я тер его мягкой губкой. Щурил безмятежно-голубые глазки и причмокивал. Только когда я смывал пену с его белобрысых волос, он недовольно морщил лобик, но молчал. Настоящий мужик!
Байрон время от времени наблюдал за нашими водными процедурами, сидя на безопасном расстоянии и настороженно прижимая бархатные ушки. Он знал, что Ромка — парень простой: и за хвост схватить может, и клок шерсти вырвать. От полноты чувств, конечно! Да и Кира, хоть и с опаской смотрела на диковинного рыжего зверя, тоже особо не церемонилась. Так начинала визжать — у бедного кота закладывало уши.
После мытья я закутывал Ромку и Киру в огромные махровые полотенца. Пушистые коконы возились, брыкались и пыхтели на кровати.
Потом — покормить. Я приспособился держать бутылочки в обеих руках, повыше поднимая донышко. Чтоб воздуха не наглотались. Кира — у меня на коленях. Ромка — рядом на кровати.
После — укладываться. Ромку — в его детскую кроватку. Киру — на подушку рядом со мной. Ей надо, чтобы ночью моя рука лежала на ее нежном плечике, размеренно укачивая.
Потом обязательно песни. Ромка уже тихонько посапывал, погруженный в сладкий сон. А я пел фальшиво пел Кирину любимую «Под небом голубым». Она затихала, прислушиваясь. Глазки у Киры слипались, но она упрямо боролась с дремотой. Я замолкал, надеясь, что она наконец заснет. Гладил светлые бровки, целовал в лобик. Но Кира начинала хныкать и приходилось петь снова. Под «Возьми мое сердце» Кира начинала агукать, размахивая в такт ручкой.
Потом я читал Кире Стивенсона.
«Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино».
Строки баллады я произносил почти на автомате — как заклинание, стараясь не менять интонацию ни на полтона: Кире было важно слышать каждый раз одно и то же. К последней строчке ее глазки цвета янтаря обычно закрывались, и я на цыпочках крался к стулу, чтоб наконец переодеться. Но если мне не везло и Кира просыпалась, все шло по кругу: еще две песни, потом снова стихи.
В результате утром в машине я тер слезящиеся глаза, в ушах стоял Кирин рев, а в голове крутились строки песен и причудливые рифмы.
Промелькнуло лето. Началась осень. Каждый день я замечал в своих малышах что-то новое. Ромка научился переворачиваться на живот и пытался ползать по-пластунски. Кира уже произносила первые слоги «па», «ба» и «та». А еще вдруг начала бояться чужих. Заливалась слезами, если приходила почтальонша с пенсией для деда с бабушкой. Визжала и прижимала к покрасневшему личику пеленку, завидя соседку Людмилу. Однажды жутко испугалась сову из заставки дедовой любимой телепередачи «Что? Где? Когда?».
Признавала только бабулю, деда, Кузьмича и меня. Ну, и, конечно, Ромку с Байроном и Фаустом. Это был ее ближний круг, чужим там места не находилось.
Однажды к нам заглянула мама. Видно, после долгих разговоров с Кузьмичом все же решила познакомиться с внуками. С причудливо уложенными в высокую прическу волосами, в светло-сером трикотажном платье и в туфлях-лодочках она казалась инопланетянкой в нашем царстве памперсов, пустышек и ползунков.
Ромка отнесся к маминым сюсюканьям скептически. Мама взяла его на руки, чуть поморщившись:
— Тяжелый какой!
Потом добавила:
— На меня, конечно, совсем не похож!
Дед не выдержал:
— Он с Сенькой одно лицо — посмотри.
— Ну да, — пожала плечами мать, — Сеня на отца своего похож — блондин и глаза голубые. И мальчик в него. Моей внешности, к сожалению, в этой семье никто не унаследовал.
У Ромки начинали резаться зубки. Он потянул воротник маминого платья в рот. Она нахмурилась:
— Возьми мальчика, Сеня! У него слюни текут.
Я забрал Ромку, который сразу заулыбался, и вытер ему ротик салфеткой.
Мама же предприняла еще одну попытку стать бабушкой:
— А где же девочка? — преувеличенно бодро спросила она.
— С бабкой на кухне, — ехидно начал дед. — Кирюха чужих боится, поэтому ее туда отнесли.
— Но я-то уж не чужая. Да и к детям умею найти подход.
Дед скептически поджал губы и покачал головой.
А мама направилась в кухню. Кира, увидев ее, зашлась в крике. Мама что-то пыталась говорить, успокаивала, трясла погремушкой перед носом малышки. Бесполезно. Кира была непреклонна — лишних людей в доме она терпеть не собиралась.
Через пять минут мама сдалась. Выйдя из кухни, она строго сказала:
— А с девочкой вообще все нормально? Какая-то она истеричная…
Я сжал зубы, чтоб не сказать лишнего, а дед не сдержался:
— Кирюха — она у нас, как детектор лжи. Фальшь насквозь чувствует. И бабушек, которые ни разу внуков не видали, принимать с распростертыми объятиями не собирается. Не девка, кремень!
Мама выскочила от нас, как ошпаренная. Дверь хлопнула, в доме стало тихо. Я не пошел за ней. Да и что тут скажешь? Попыток пообщаться с внуками мама больше не предпринимала.
А однажды вечером раздался звонок. Я нажал на кнопку, не глядя на экран. Был уверен, что звонит очередной несчастный, только-только потерявший кого-то из близких. Для него это — невосполнимая утрата, для меня — каждодневная рутина: похороны, кладбище, поминки. Сначала это шокировало. Теперь — стало привычным.
Однако в трубке я услышал суровое:
— Сеньк, приезжай. Срочно. Я Маруську нашел.
Я сжал трубку в ладони, услышав гудки. Сделал пару глубоких вдохов. Оделся и пообещал Кире с Ромкой:
— Вернусь к вечернему купанию. Ждите, ребят! Я быстро.
Оставил их бабуле и деду, сказав только короткое «дела, нужно срочно отъехать».
Бабуля привычно перекрестила меня на дорожку, а дед нахмурил седые брови, будто понял, что впереди — неизвестность.
Я гнал по разбитой дороге, пытаясь не накручивать себя. А в голове крутились одни и те же вопросы. Жива? Где Петрович ее нашел? И самая страшная, от которой холодело что-то внутри… Она ведь не заберет у меня Ромку и Киру?
Я плохо помню, как доехал до дома, где Петрович с другом снимали офис. Первый этаж девятиэтажки, одиннадцать ступеней, железная дверь с вывеской «Азимут».
Маленький кабинет. Шкафы с рядами одинаковых толстых папок. Захламленный горами бумаг стол. Петрович — какой-то суетливый и встревоженный. Крепкое рукопожатие. Пожалуй, даже слишком крепкое. А потом резкое:
— Сядь, Сеньк!
Я слышал его голос, как сквозь толщу воды. И уговаривал себя собраться. Нельзя расклеиваться. У меня дети и бабуля с дедом. Ради них… они ждут…к вечернему купанию обязательно.
— Сень, ты здесь?
Я помотал головой, пытаясь сосредоточиться:
— Так что ты сказал?
— Сказал, что нашел Марусю. Только… — вдруг запнулся он. — Может, кофейку тебе сделать? У меня, правда, только растворимый.
— Уже не чай из термоса? — усмехнулся я.
— Из термоса хочешь? — чуть нахмурившись, произнес он.
А потом гордо добавил:
— А нету! Маринка в больнице, на сохранении. А самому лень…
— Петрович, какое же счастье! Значит, наконец-то все хорошо?
Он опустил сияющие глаза:
— Хорошо — это слишком мелко, Сень. Мне Афган уже полгода не снится. И та девочка с косичками в кошмарах больше не приходит. Кажется, меня простили. Там, наверху…
— Петрович… — ком в горле мешал говорить.
— Сень, я эгоист конченый. Все про себя.
— Так это же счастье, что ты, наконец, про себя вспомнил.
— Вспомнил. Да! А раньше думал все: был человек и нет его. Сломался. Укатали Сивку крутые горки. А оказывается рецепт-то прост: доброе слово, домашнее тепло и одна святая женщина с чутким сердцем, — Петрович не таясь вытер глаза тыльной стороной ладони и счастливо улыбнулся.
— А Марина? Как она?
— Я, Сень, очень стараюсь. Не всегда, конечно, получается. Я ж первый раз полюбил — и сразу по уши.
Меня чуть отпустило. Почему я вечно ожидаю подвоха и проблем? Никто не отберет у меня мои сокровища. Да я и не отдам.
Петрович поднялся из-за стола. Достал из шкафа папку. Положил на стол прямо передо мной.
Я молча наблюдал за ним. Страх вновь накатил, как морской прилив. Обдал ледяными брызгами.
— Сень, даже не знаю с чего начать.
— Она жива? — выпалил я, даже не пытаясь звучать спокойно. Пальцы вцепились в край стола, будто я пытался найти хоть какую-то опору.
Он встревоженно посмотрел на меня.
— Жива, конечно.
Я выдохнул, не сдержав облегчения.
— Только… Может, все-таки кофе?
— Петрович! — рявкнул я.
— Ладно-ладно. Просто… В больнице она в общем…
— В больнице?
— Да, в Москве. Очередной срыв. Сама не справилась.
В груди что-то сжалось. Не справилась...
Ее отец ведь предупреждал меня, оставлял инструкции. А я? Подвел? Или сейчас важнее другие люди? Те самые, что ждут меня дома.
— Где она? Адрес дашь? Завтра поеду.
Он кивнул:
— Поезжай! Я узнавал: навестить ее можно. Сказали, кризис прошел.
Кризис прошел. А что осталось после него?
Возвращаясь домой, я думал о том, что скажу Марусе завтра.
И главное, к купанию все же успел!
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

