
Полная версия:
Яблоко от вишенки
— Что, узнать пришел, чем закончилась очередная блажь принцессы Марьяны? — заговорщицки подмигнул мне Петрович.
— Закончилась? — растерянно повторил я.
Петрович уселся на продавленный диван, я расположился на облезлой табуретке у стола.
— Ну да! Борис перед отъездом нас навестил. Говорит, дела закончить хочет. Распорядился все здесь убрать, закрыть, собак и котов пристроить. Кого — в хорошие руки, кого — в другой приют. Денег отвалил немерено!
Петрович протянул руку и нажал кнопку, выключив телевизор.
— Маруся твоя тоже приезжала — слезы лила, с псами лобызалась, прощалась, да прощения просила.
Он махнул рукой:
— Так и знал, что очередная Маруськина прихоть быстро закончится. До Нового года доработаю, а там все. Приют закроют, а я в больницу пойду работать к Маринке. Санитары всегда нужны. А меня бог силушкой не обидел.
—Как у вас с ней? — улыбнулся я.
— Любовь у нас. Я к ней переехал. А свадьбу сыграем, как денег поднакопим. — Он мечтательно улыбнулся и посмотрел в потолок.
— Завидую я тебе, Петрович! — вздохнул я.
— А то! Я сам себе завидую, смысл в жизни появился на старости лет!
Он достал из рюкзака, спрятанного под столом, огромный китайский термос с цветком на выпуклом боку.
— Чайку хлебнем?
Я кивнул, а он достал с полки кружки и открутил с термоса алюминиевый колпачок-стаканчик. Чай был крепким и сладким. Пах малиновым листом и немного медом.
— Вкусно! — протянул я.
— Маринка мне заварила. Сушки еще есть!
Он положил передо мной на блюдце сушки с маком.
Здесь было тепло и спокойно.
— Значит, питомцев уже почти не осталось?
— Ну да! Котов всех уже забрали. Только девять собак осталось в вольерах. Да и тех завтра после обеда заберут.
— Тебе помочь их погрузить завтра?
— Да не-е, — поморщился он устало. — Завтра Гошан дежурит. Ему брательник его, Лешка, обещал помочь. А я завтра в больницу пойду, в отдел кадров.
— Может, все же помочь? Во сколько за псами приедут-то?
— Часа в два обещали.
Я допил чай и поблагодарил хозяина.
— Удачи тебе, Петрович! Я так за тебя рад!
— Да я сам за себя рад! Со дна меня Маринка подняла. Не побрезговала!
Мы пожали руки на прощанье.
Я уже открыл дверь, когда Петрович протянул с ухмылкой:
— А ты, рыцарь, никак на рыбалку собрался?
— Это дедовы удочки… — пробормотал я, покрепче перехватывая дерматиновый чехол.
— А вы с дедом затейники, я смотрю. Ну, хорошей рыбалки!
Я закрыл дверь и поспешил к остановке. В голове стучало одно: «Завтра! Все решится завтра!»
На следующий день ровно в два я был на пустыре за гаражами с увесистым чехлом за спиной. У ярко-желтых ворот приюта «Хвост за хвост» стоял крытый брезентом грузовичок. Я дождался, когда он развернулся и уехал, тяжело пыхтя.
Не дав себе времени на раздумья, я открыл ворота. Было тихо: ни собачьего воя, ни тявканья щенков. Я подошел к дощатой будке. За дверью был слышен приглушенный разговор. Я достал свой раритет, прижал приклад к плечу и распахнул дверь настежь.
В будке было сумрачно. Братья сидели за столом. Перед ними стояла полупустая бутылка столичной, граненые стаканы и тарелка с салом и черным хлебом. Леха взвизгнул, выпучив глаза. Гошан, набычившись, уставился на меня.
— Все, братишки. Пора платить, — я старался говорить четко и тихо.
— Вконец охренел, профессор? — зарычал Гошан слегка заплетающимся то ли от водки, то ли от неожиданности языком.
Но я лишь молча рванул прямой стебель затвора вверх и потянул на себя. Тяжелый скрежет заставил Леху вскочить с табуретки.
— Нет-нет, слышь! Не стреляй! — пролепетал он трясущимися губами.
— Что мне теперь терять?! Счетчик Камы тикает… — протянул я.
— Камы?! — взвизгнул Леха и попятился, упершись спиной в стену.
— Понимаешь теперь, что путь у меня один, — скорбно отчеканил я. — И у вас тоже.
Я чуть склонил голову, прицеливаясь.
И тут десантник Гошан, реакции которого на мою дореволюционную винтовку я боялся, как огня, вдруг заскулил, как побитый пес:
— Лех, он, походу, того! Я ж тебе говорил в эти дела не лезть! А теперь еще и Кама…
Палец на спусковом крючке чуть дрогнул. Леха заорал благим матом:
— Слышь, мы все уладим! Завтра же. Мамой клянусь!
Гошан только механически кивал, как игрушечная собачка в машине таксиста.
— Один день! — процедил я сквозь зубы. – Если завтра не отдадите все Семе…
— Понял-понял! Все! — задрал руки, будто сдаваясь, Леха.
— Я проверю! — я сжал зубы и попятился к двери, все еще держа их на мушке, — Заперли тут!
И захлопнул дверь.
Я летел к воротам, не оглядываясь, борясь с подкатившему к горлу липкому отвращению. И чувствовал, что братья все еще сидят там, в будке.
Мне крупно повезло – мой блеф сработал.
Подойдя к воротам, я толкнул калитку и вздрогнул от неожиданности. Петрович стоял, опершись о забор, и широко улыбался мне.
— Ну как рыбалка? — произнес он издевательски.
— А как отдел кадров? — выпалил я в ответ.
Он расхохотался:
— Пойдем, до остановки провожу. Только экспонат свой спрячь, тебе еще в музей его возвращать!
Я застегнул чехол.
— Ты чего пришел-то? — спросил, не удержавшись.
— Подстраховать! Да посмотреть на чудо.
— Чудо? — переспросил я настороженно.
— Да! Из яйца куриного второй категории, что раньше по девяносто копеек в гастрономах продавались, ястреб вылупился!
— А че не орел? — улыбнулся я.
— Нет, Сень, прости! На орла ты пока не тянешь. Но и на гадкого утенка больше непохож!
Он проводил меня, посадил в автобус. А потом я смотрел в окно, а он махал мне вслед.
Вечером я отнес берданку на чердак, спрятав ее там в свернутый в рулон старый ковер. А взамен спустил огромные коробки с елкой и игрушками. Собрал крестовину, вставил в пазы лысоватые ветки, повесил разноцветные фонарики и рубиновую звезду на макушку. А потом пришла на помощь бабуля. Мы с ней вешали игрушки: чехословацкие матовые шарики наверху, чуть ниже — Олимпийский мишка, кукурузка и космонавт в скафандре. Еще Снегурочка, Чиполлино и доктор Айболит на прищепках. В конце пустили по кругу зеленую мишуру и расправили серебристый дождь.
Сразу повеяло праздником. Нужно было задуматься о подарках. Побегать по магазинам и оставить все плохое в уходящем году.
Поневоле поверишь в магию новогодней елки: с этого дня черная полоса для меня и правда, кажется, закончилась. В обед на рынок явился Сема. Пожал мне руку своей мягкой потной ладонью и похлопал по спине:
— Молоток, доцент! Недооценил я тебя.
Я вопросительно посмотрел на него, а он добавил:
— Торгуй спокойно. Нет на тебе никакого долга!
— Что, неужто отдали уже? — удивился я.
Он почему-то замялся сначала, а потом замахал руками:
— Все отдали, не побеспокоят больше.
Сема еще раз нервно пожал мне руку и попрощался:
— Ну, бывай! Побегу! Дел полно — с деньгами этими еще …
— Что с деньгами? — растерянно переспросил я.
— Так после Нового года нули отрежут. Деноминация, слыхал? На баксы бы все накопления скинуть от греха подальше. Да перед праздниками в обменниках такие очереди! Эх! — махнул он рукой. — Вечно все у нас через одно место!
Я, конечно, слышал про деноминацию, но до недавнего времени у меня просто не было денег, о которых стоило бы волноваться. А сейчас, с миллионами Бориса Евгеньевича…
— Сем! — окликнул я. — Так деньги вроде и старые в ходу будут, и новые. Может, не дергаться?
— Да тебе-то чего волноваться за твои копейки? А у меня оборотные средства, бизнес... Со страховой вот еще… Путаница эта, инфляция… Ну да уж в такое время живем, ничего не попишешь.
Глава 25
О мандаринах, врачебных диагнозах и о том, как тяжело говорить «нет»
Трек: Пикник «Глаза очерчены углем»
После работы я поехал к Марусе. Там меня ждало очередное новогоднее чудо: меня встречали, мне, кажется, даже были рады. Маруся с порога налетела, радостная и воодушевленная, и утащила в гостиную. Мы развешивали гирлянды, клеили на окна снежинки на мыльную пену, как бабуля научила в детстве, а в перерывах целовались и дурачились. Потом зажгли камин, сидели по-турецки на ковре перед огнем и пили кофе, который хозяйка собственноручно сварила.
Настроение было такое, что хотелось петь про «Happy New Year», вторя Марусиному музыкальному центру. В тот вечер я взял еще несколько купюр из своего диванного сейфа — на подарки.
На следующий день купил бабушке на рынке пуховый платок — ее старый поела моль. Деду — сапоги «Роксы» для зимней рыбалки.
Кузьмичу — новогодний плед с елочками для уюта на новом месте. А Олежке — килограмм конфет в картонном домике-теремке. Только вот с Марусей было сложно. Что я мог ей подарить? Принцессе, у которой есть все…
Пожалуй, единственное, что нужно было ей — это тепло, забота и домашний уют.
Перед праздником я помогал бабуле на кухне: чистил картошку, взбивал крем для торта, лазил в погреб за солеными огурцами.
В новогоднюю ночь мы посидели за столом с бабушкой и дедом. Послушали речь Ельцина с его неизменным “Дорогие россияне!”. Стрельнули пробкой от советского полусладкого в потолок и выпили за наступающий год.
А потом я поехал к Марусе. Отдал кучу денег торговавшемуся до последнего бомбиле на старенькой шестерке. Поехал с оливье и селедкой под шубой, с половиной торта Наполеон и запеченной курицей. С мандаринами и пакетом конфет, которые я любил больше всего – «Белочка», «Мишка на севере», «Грильяж», «Каракум» и «Осенний вальс».
У Маруси было темно, лишь отблески от пламени камина играли на стенах. Я тихонько вошел. Маруся в смешной байковой пижаме с пингвинами лежала перед камином прямо на пушистом ковре. Перед ней — толстый том «Истории живописи всех времен и народов» и молоко в белой кружке с малинкой.
Я накрыл импровизированный стол прямо перед ней, доставая из сумки, как фокусник, все новые и новые угощения. Прямо на полу, застелив его скатертью.
— Куда столько? — округлила она глаза. — И вообще ночью есть вредно!
— Сегодня можно! — успокоил ее я.
Мы произносили тосты и пили сок вместо шампанского, ели салаты. Потом целовались. А после варили кофе и слизывали крем с наполеона. Вместе мыли посуду на кухне и смотрели в окно на неоновые вспышки салюта. Пахло мандаринами и шоколадом. И Маруся сказала:
— Так пахнет счастье…
Она была права.
Ночь незаметно перетекла в ленивый, сонный праздничный день. Я ушел только следующим вечером, когда мы доели салаты и посмотрели «Песню года». Маруся вышла меня провожать — такая милая и домашняя — и промурлыкала, жарким шепотом обжигая ухо:
— Это лучший Новый год в моей жизни. Буду вспоминать его всю оставшуюся жизнь!
— Марусь, у нас будет много таких праздников. И даже лучше.
— Нет, Сень, — прошептала она. — Чудесам не место в реальной жизни и даже лучшей в мире сказке приходит конец.
— Счастливый конец, заметь! — безмятежно улыбнулся я и притянул ее к себе.
Но ее мысли витали где-то в за облаками, далеко-далеко от меня.
Когда я приехал к Марусе через пару дней, все уже было по-другому. Она лежала на кожаном диване в гостиной, укутавшись в меховой плед. Я пытался с ней говорить, но она лишь уткнулась носом в спинку дивана и упорно молчала. Я остался у нее, благо назавтра на рынке был выходной. Весь следующий день она почти не вставала, ничего не ела, на мои вопросы не реагировала, осунулась и побледнела. Мне стало страшно.
Я достал органайзер Бориса Евгеньевича. Внимательно читал его бисерный почерк и все больше погружался в панику, абсолютно ненужную сейчас ни мне, ни Марусе. Нужно было увеличить дозу каких-то таблеток. Но можно ли это в ее положении?
Я открыл страничку с контактами лечащего врача. Напротив строчки «Александр Александрович» были указаны домашний и рабочий телефоны и сделана приписка: «звонить в любое время». Я попробовал позвонить на домашний — длинные гудки. А вот по рабочему номеру в ординаторской женский голос ответил сразу, а через минуту я уже объяснял доктору ситуацию.
— Приеду в течение часа, — устало произнес хриплый мужской голос. — Пока посидите с ней. Попытайтесь поговорить о чем-то.
Я сидел на краю дивана и нес какую-то чушь: о детях, о любви, о праздниках и новогодней елке. Маруся не реагировала сначала, а потом вдруг повернулась ко мне и медленно процедила сквозь зубы:
— Отец умер! Прямо в новогоднюю ночь, когда мы с тобой у камина валялись…
Ее жесткий тон резанул ножом. Мне стало жутко. Но Марусе было в миллион раз тяжелее. Я протянул руки, чтобы обнять ее, но она резко вывернулась и вновь уткнулась носом в спинку дивана.
Так и лежала, ни на что не реагируя, до приезда доктора. Александр Александрович, лысоватый, очень высокий мужчина средних лет, попросил меня выйти из комнаты и закрыл дверь. Я пытался хоть что-то услышать из их разговора, сидя прямо на полу под дверью, но безуспешно.
Через час доктор вышел, уставший и мрачный. Мы расположились на кухне, но от кофе и чая он отказался.
— Не хочу вас пугать, но в этот раз все действительно очень серьезно. Сначала отъезд отца, потом его смерть. Еще и беременность, гормоны. Отсутствие стабильности, страх перед неизвестностью. Борис Евгеньевич меня предупреждал...
Он откинулся на спинку стула и потер переносицу.
— Еще и ограничения в приеме медикаментов… Ее бы в больницу...
— Но как она там, в больнице, совсем одна? — выдохнул я.
— Она всегда одна. В больнице, в семье, с друзьями, в толпе…Диагноз такой.
— Я хочу быть рядом. С ней и с детьми. У нас ведь близняшки будут, знаете? Помогать, защищать, любить, наконец. Но она не подпускает. И я не знаю, как быть.
— Такая уж она, проблемная, —сочувственно покивал он. — Здесь только смириться! Может со временем… Хотя, честно говоря, обнадеживать не хочу. Ну так как насчет больницы?
— А что она, согласилась?
— Нет, конечно, — усмехнулся доктор. — Но вы ее муж, вам принимать решение. Она пока решать не в состоянии.
— Муж? — пролепетал я.
—Что, не привыкли еще к новому семейному положению? — покачал головой врач.
Я кивнул, виновато улыбаясь. Борис Евгеньевич, кажется, решил представить меня законным супругом, чтобы избежать лишних вопросов.
—А можно без больницы? — с надеждой взглянул я на доктора.
— Можно, конечно. Только вот…Вы сами не справитесь: с такими больными опыт нужен и рука железная. Пришлю вам сиделку, медсестру из больницы. Она присмотрит, назначения выполнит, со мной свяжется при необходимости. Думаю, за неделю-две справимся с депрессивной фазой. А потом — инверсия аффекта. Думаю, в этот раз катастрофически сильная.
— Но мы справимся? — голос предательски дрогнул.
— Постараемся, — улыбнулся он и протянул мне листочек. — Это с вас за прием и за лекарства. Их привезет медсестра. С ней об оплате тогда договоритесь отдельно.
На бумажке торопливым почерком было написано «Двести у.е».
Я похолодел. С такими аппетитами элитной медицины мне придется очень быстро учиться тратить чужие миллионы из моего сейфа. Хотя, тратить-то дело нехитрое, а вот зарабатывать…
Пришлось идти в гостиную, лезть в диван, боясь потревожить спящую Марусю. Но, кажется, все обошлось.
Я протянул Александру Александровичу две новенькие сотки с портретом Франклина. Он пожал мне руку и добавил:
— Держитесь. И звоните в случае чего. Медсестра, Вера Ивановна, приедет через пару часов. Человек она проверенный, Марьяну Борисовну знает, ее диагноз тоже.
Справимся!
Неделю я жил у Маруси — бабушка с дедом были счастливы.
— Наконец-то наладилось у вас все. Нормальной семьей живете, по-человечески, вместе… — причитала бабуля.
О диагнозе Маруси я им сказать, конечно, не решился.
Медсестра Вера Ивановна приходила ежедневно: давала лекарства, беседовала с Марусей, как с ребенком, задавала вопросы, не дожидаясь ответов, оставалась с ней, когда я был на работе. Кормила с ложечки и водила в душ. Что бы я делал без нее? И как я буду справляться сам в следующий раз? Особенно, когда деньги Бориса Евгеньевича закончатся.
Кстати, Вере Ивановне я тоже отдал двести долларов за услуги. Потом еще сто пятьдесят приходящей домработнице Асе — ее зарплату за январь. Эх, мне, что ли, в прислуги пойти? Такие деньжищи за уборку и готовку!
Через неделю Марусе стало заметно лучше. Медсестра приходила только с утра, на пару часов, дальше мы справлялись сами. Но однажды вечером, вернувшись с работы, дома я Марусю не застал. Джипа во дворе тоже не было. Я не спал всю ночь, звонил оператору, отправляя на Марусин пейджер бесконечные сообщения, но она так и не появилась. Я психовал, рисуя страшные сцены: ухудшение состояния, авария, самоубийство, об опасности которого при Марусином диагнозе предупреждала медицинская энциклопедия. Или что-то с детьми…
А утром нужно было идти на рынок. Там тоже было тревожно: люди нервничали и суетились, путались в старых и новых ценниках, высчитывая нули, и сметали товары с прилавков, боясь подорожания. В обменниках пытались перевести наличные рубли в доллары, не особенно доверяя заверениям властей о стабильности финансовой ситуации. А вот торговля книгами после праздников шла плоховато. И я полдня сидел без дела.
После работы я позвонил Марусе домой, но телефон упорно молчал — домработница трубку никогда не брала, а хозяйка, похоже, так и не вернулась. Я решил поехать к себе, соскучился. У Олежки каникулы, занятий у нас пока не было. А вот бабушка, дед, Кузьмич, Байрон и Фауст меня всегда ждали.
У калитки дед в старой фуфайке и валенках чистил снег. Рядом с ним зарывался в снег носом Фауст. Увидев меня, пес сорвался с места, чуть не свалив меня от радости в сугроб. Лизал руки и ласкался. Я погладил кудрявый бок, а он упал на снег и катался, повизгивая от удовольствия. Я взял из сарая лопату и помог деду.
—Ты надолго? — спросил он, нахмурившись. В его тоне мне почудилось напряжение.
— Переночую у вас сегодня.
Дед вздохнул.
— Ты не рад, что ли? — встревожился я.
— Да не в том дело… — замялся он.
— С бабушкой поругались?
— Не-е. Иди лучше в дом, сам увидишь.
Мы дочистили дорожки, я отвел в сени Фауста, который зимой там жил с полным комфортом. На полу для пса уже стояла миска со щами, в углу лежанка была накрыта старой дедовой шубой.
Я толкнул тяжелую дверь, обитую дерматином, кое-где порванным тяжелыми лапами Фауста. Скинул пуховик. В доме пахло чем-то странным. Пряный аромат восточных специй — гвоздики, кориандра, перца и еще чего-то незнакомого. Будто я на снова рынке, а Гурам из Тбилиси нахваливает свой ароматный товар, раскладывая специи по мешочкам.
Я пошел на кухню, где гремела посудой бабуля.
— Сенечка, пришел! — приподнявшись на цыпочки, она поцеловала меня в лоб.
— Баб, тебе помочь?
— Давай, на стол накрывай. Сейчас ужинать будем. Там в холодильнике банку с огурцами достань и сметану. Селедка еще... Щи на плите и картошечка.
Я вымыл руки, и мы быстро накрыли на стол. Только вот когда я ставил тарелки, бабушка смутилась.
— Не три тарелки, Сень. Четыре нужно.
— Четыре? — поразился я. Гости у нас были редко — если только Людмила забежит. Да еще Кузьмич мог зайти на минутку — и все. Да и где, и с кем этот гость сейчас, если бабушка на кухне, а дед что-то задержался на улице.
— Баб, а чем это пахнет?
Тут дверь моей комнаты распахнулась, и я увидел свою мать.
— Это пахнет роскошью! — нравоучительно протянула она и подставила мне щеку для поцелуя. — Kenzo Jungle l’Elephant.
Я клюнул ее в щеку, в носу защипало, и я расчихался.
Дед, как раз вошедший в дом, проворчал:
— Вот-вот! От этой кинзы Байрону приходится в сенях на коврике вместе с Фаустом ночевать. Вонь в доме непереносимая! Сеньке, наверное, тоже сегодня там спать придется — комната-то его занята!
—Сеня — взрослый мужчина. Пусть едет к невесте и ночует там. Надо взрослеть, устраивать собственную жизнь! — свысока произнесла мать.
— То-то ты ее устраивала-устраивала и в конце концов вернулась к нам. Безработная с голой жопой! — поморщился дед.
— Ты попрекаешь меня? — взвизгнула мать. — Это и мой дом тоже!
— Только вспомнила ты об этом, когда очередной мужик погнал тебя поганой метлой! Что, помоложе нашел? — ехидно произнес дед.
— Он еще на коленях умолять будет! — театрально воскликнула мать.
— Ты сказала, он в первый же день в слезах за тобой приедет: в ногах валяться будет. Уже почти неделю здесь живешь, что-то желающих тебя забрать пока не наблюдается! Никак в тираж вышла, стрекоза без муравья!
Мы с бабушкой сели за стол и слушали их препирательства. Я украдкой рассматривал мать. Для своих лет она выглядела прекрасно: пышные темно-каштановые волосы, уложенные в изящную прическу, влажные карие глаза с густыми ресницами и выщипанными в ниточку бровями. Молочная кожа, пухлые губки бантиком, стройная фигура, которую прекрасно подчеркивало платье изумрудного цвета с кожаным пояском на тонкой девичьей талии. Только мелкие морщинки у капризного рта да чуть увядшая кожа на руках с тонкими пальцами могли выдать ее реальный возраст. На нашей кухне рядом с бабулей в халате и фартуке и дедом, еще не снявшим фуфайку, она смотрелась абсолютно неуместно.
— Хватит скандалить! — вмешалась бабуля. — Сенечка с работы, ужинать давайте.
— Я не ем после шести! Тем более щи и селедку! — отрезала маман. — Только воды выпью и пойду в свою комнату медитировать.
— В Сенькину комнату, ты хотела сказать, — поправил дед. — И, кстати, правильно от ужина отказалась. Кто не работает, тот не ест!
Мать гордо направилась к двери. А неугомонный дед вдогонку выкрикнул:
— А музицировать-то ты там на чем собралась? Только на нервах и играешь, на инструментах-то не обучена…
Мать только фыркнула и закрыла дверь. Последнее слово, как всегда, осталось за дедом.
— Дед, — вздохнул я. — Она не музицировать…
— Да знаю я, медитировать. Идиот я что ли? Просто вывела из себя! Щи с селедкой ей не угодили! Так мы с бабкой на фуагру пока не накопили…
— Сень, я с ними здесь всю неделю, как на вулкане! Они ж, как два сведенца! Ни один не уступит! — пожаловалась бабушка.
— Да глаза б мои ее не видели! — махнул рукой дед. — Ребенка на мужиков променяла. Ни ласкового слова, ни тепла материнского, ни заботы не дождешься. И ни дня в жизни не работала. Скакала только из одной постели в другую. Эх!
Я принес с чердака раскладушку и постелил себе на кухне. Сначала пришла бабуля — пожелать спокойной ночи.
— Как там с Марусенькой-то у вас, Сень? — она внимательно посмотрела на меня, сев на самый краешек.
— Отец у Маруси умер, бабуль. Плохо ей было совсем.
— Ой, горе-то какое! Такой молодой! – запричитала бабушка. — Только время поможет, Сень. Дети появятся, заботы новые…
Я кивнул, так и не решившись рассказать всей правды.
— Сенечка, вместе вам надо жить. Семью строить, притираться друг к другу, потом детишек воспитывать. Мы, конечно, скучаем без тебя, но ты побольше с ней время проводи. Поддерживай во всем. Люби и оберегай. Она и детки — это главное в твоей судьбе. Подарок от Господа.
— Я постараюсь, бабуль.
Она поцеловала меня в макушку и перекрестила.
Потом пришел дед.
— Сень, дочь она мне! — начал он разговор о матери. — Никчемная, пустая, не приспособленная. Только я и свою вину в этом чувствую. Значит, воспитывал неправильно. Чего-то недодал.
— Дед, она уже взрослая. Сама строит свою жизнь.
— Так-то оно так, — согласился дед. — Только пусть уж живет здесь, не на улицу же ее гнать!
— Конечно, дед. Только вот вам здесь с ней непросто. И ей тоже.
— Непросто, — кивнул дед. — Но мы — одна семья, должны держаться вместе и с трудностями справляться сообща.
Дед ушел, я откинулся на подушку и закрыл глаза. Но, оказывается, визиты еще не закончились. Ближе к утру в кухонную дверь из сеней начал скрестись, жалобно подвывая, Байрон. Пришлось открыть дверь, выслушать требовательное мяуканье и налить в блюдце молока.
Кот торопливо попил, умылся лапкой, сыто урча и причмокивая, и улегся, свернувшись теплый рыжим клубком, у меня в ногах.
На следующий день после работы я поехал к Марусе. Она встретила меня на пороге, чмокнула в щеку.
— Пошли ужинать! Там полон холодильник вкусностей — Ася расстаралась. Мой руки!
Мы вместе накрыли на стол. Вместе поели, помыли посуду. Маруся улыбалась, щебетала о чем-то, порхала по кухне. Подпевала Иванушкам, которые пели по радио «Тополиный пух». Громко смеялась.
После еды мы обнимались, развалившись на диване в гостиной. А она вдруг сказала:
— Ты думал, как мы назовем детей?
— Думал, но решать надо вместе. Мы же семья.

