Яблоко от вишенки

Утром, правда, всенародной славы ничего не предвещало. Я проснулся в подавленном настроении, выпустил Фауста, поругался чуть ли не в первый раз в жизни с бабулей и пошел на рынок. Из-за чего поругались? Причина была крайне веская — моя потрепанная жизнью куртка. Бабуля сказала мне выкинуть ее в мусорку, на что я только упрямо помотал головой. Тогда она командным голосом прикрикнула:

— Кинь тогда хоть в стирку, я замочу, может, пятна и вонь отойдут, для огорода пойдет…

Я вновь сказал твердое «нет».

— Сень, ну что ты как христарадник? Грязный да оборванный. От людей не удобно!

— Кто? — мой филологический словарный запас сегодня пополнился новым словом.

— Должен быть красивым и аккуратным…

— Ба, я никому и ничего не должен, — возмутился я.

— Сенечка, страшные вещи говоришь! Когда человек ничего не должен – нет у него якоря в этом мире.

— А зачем он, якорь этот? Я ж не «Титаник»!

— Дурачок ты малолетний, а не «Титаник». Без якоря-то бьет тебя о скалы, рвет паруса на ветру, мотает…

— Как говно в проруби, — вставил свои пять копеек дед.

Но бабуля продолжала:

— А тихая гавань любому нужна — здесь согреют, сердце успокоят. И смысл в жизни появляется, и глупости в дурную башку не лезут. Это и есть жизнь!

— Ба, я в этой куртке пойду, и стирать ее не надо!

— Ну, как знаешь! Я тебя учить не собираюсь! — обиделась бабушка.

— Конечно, дурака ж учить — только портить, — бросил дед.

Почему я надел эту куртку? Было ли это манифестом против несправедливости жизни? Или моим маленьким бунтом? Нет, просто в этой куртке я почему-то чувствовал себя, как в кольчуге — она стала для меня защитой, которая позволила не сойти с ума. А еще — ни на миг не позволяла отвлечься от событий страшной октябрьской ночи. Сегодня к тошнотворному запаху гари и больницы, исходившему от куртки вчера, почему-то прибавился запах плесени — то ли одежда до конца не высохла и пропахла сыростью, то ли мои измученные рецепторы играли с мозгом странные шутки. Я решил не оскорблять эстетические чувства пассажиров автобуса и пошел на работу пешком.

Ветер пробирал до костей, а я шагал по сумрачным улицам с расстегнутой молнией и не замечал ничего вокруг. Мне было стыдно из-за ссоры с бабулей. А еще из-за того, что я, живой и здоровый, спокойно иду быстрым шагом по городу, жадно вдыхая холодный густой туман. А несчастные старики вчера умирали, наглотавшись черного дыма своей расплавленной химической смерти. Старались сделать вдох обожженными легкими и безнадежно молили о помощи. А, может, из последних сил пытались спастись, задыхаясь от запаха паленых волос, кожи и жженого линолеума, выпрыгивали из окон, ломая хрупкие кости и калеча себя. Я слышал вопли и стоны, видел огромные пузыри на руках, покрытых старческими пигментными пятнами. И обугленные тела, которые выносили пожарные. Их просто складывали под тополем, почему-то не было даже оцепления. А какие-то подростки, смутно знакомые мне, фотографировались на их фоне и улыбались, глядя в объектив дешевой мыльницы. Чтобы избавиться от наваждения, я до боли зажмуривался, так, что перед глазами вспыхивали белые искры. Но на сетчатке намертво отпечаталось алое зарево под черными клубами дыма. Самые беззащитные… самые мудрые… Чем они заслужили? И кто ответит за это?

Глава 17

О надежде, чужих войнах и своих бедах

Трек: Кино «Кукушка»

Торговля с утра шла ни шатко ни валко. То ли покупателей отталкивало мое каменное лицо, то ли обноски христарадника, то ли сегодня ужасы нашего городка волновали жителей гораздо больше «Безнадеги» Стивена Кинга.

Зато гостей меня посетило — хоть отбавляй. И первым с утра явился Петрович. Я так обрадовался суровому охраннику из приюта, что в горле встал колючий ком. А он сурово насупил густые брови:

— О, рыцарь! Все никак не успокоишься? Не сидится тебе на твоем белом коне? В дерьмецо потянуло?

— Чего? — опешил я от его напора.

— Ничего! — рявкнул он. — Сидел бы на своей кафедре, стишки декламировал, да пыль с конспектов протирал! — он оперся о жалобно скрипнувший прилавок, загородив меня от всех своей могучей фигурой.

— Но…

— У тебя ж бабушка и дед! — растолковывал он мне, как неразумному ребенку, А ты куда вляпался в своем чистеньком костюмчике с заплатками и белой рубашке, купленной на выпускной?

— Петрович! Ты что? — робко пролепетал я.

— Не для тебя это все, Сенька! Парень ты хоть куда, отличник, красавчик, бабушкина гордость! Только жизни ты даже и не нюхал!

Я молчал, сбитый с толку гневной отповедью. А Петрович продолжил уже спокойнее:

— Борис здесь о тебе справки наводил. Не больно-то его твой крестовый поход в защиту сирых и убогих обрадовал. Да еще и Маруську приплел! — он тяжело вздохнул. — Опасно это все, пойми, остолоп! Не знаешь ты, с кем связался! Это ж крокодилы: заглотят целиком и даже косточек не выплюнут. Был человек — и нет его.

— И что же, молчать и смириться? — обиженно поджал я губы. — Петрович, неужели ты сам так делал?

Петрович тяжело опустился на колченогую табуретку, стоявшую в углу.

— А то! Я в Афгане-то такой грязи навидался, тебе и не снилось! — он замолчал на минуту и потер грудь, будто ему не хватало воздуха. — Однажды в кишлак вошли, где моджахеды укрывались. Нервы на пределе после засады, двоих бойцов на подходе потеряли. Мужики обыск начали, а там в одном доме — схрон с боеприпасами.

Петрович вдруг закашлялся. Я плеснул в стакан чаю из термоса, стоявшего под прилавком, подвинул к нему, но он не обратил на него никакого внимания. Просто опустил голову и хрипло продолжил:

— Хозяева в доме — высохший старик с козлиной бородкой, жена его, бабка в цветастых одеждах, да внучка — девчонка с косичками лет четырнадцати. Нашим донесли, что отцу своему, душману, она помогала.

Петрович вновь замолчал, уставившись куда-то вдаль невидящим взглядом, а потом медленно, будто подбирая слова, продолжил:

— Командир приказал сжечь дом вместе с хозяевами. Я пытался отговорить, но бесполезно. Жалеешь, сказали мне, значит с врагами заодно.

Голос сорвался и затих, будто лопнула струна. А потом он добавился, нарочито равнодушно:

— Нет, ты не думай, я не поджигал и не стрелял — для этого своя команда отмороженных была. Но не помешал. Потом не спал, все девочка с косичками мерещилась, с ребятами общаться перестал, на командира смотреть не мог. Квасить начал. На гражданку после ранения списали, а здесь совсем человеческий облик потерял.

Мы замолчали. Только удары топора, разрубающего тушу, нарушали тягостную тишину.

— А теперь как бы поступил? — осмелился спросить я, глядя на то, как он сурово хмурит лоб и тяжело сглатывает ком в горле.

— Так же, Сеньк. Матери обещал живым вернуться. А за неподчинение командиру — пуля в лоб, больше б не увиделись.

— Вернулся…

— Да, только не дождалась она меня.

— Болела? — выдавил я.

— Ни разу в жизни у врача не была. Статная и жилистая, «коня на скаку…».

— А что ж тогда?

— Урод один сбил ее на машине. Три дня в реанимации. И померла, не приходя в сознание.

— А ты?

— Отомстить этой гниде поклялся. Вернулся, выследил его. Пистолет у меня был…

— И что?

Петрович потер покрасневшие глаза.

— Однажды решился, перед этим в церковь сходил, службу отстоял, пистолет смазал. А он с дочкой в тот день был, а у девчонки — глаза карие и косички…

— Не смог?

— Не смог… Забухал так, что облик человеческий потерял.

— А как же остановился?

— Мать мне однажды приснилась, грустная такая, пеняла, что на могилку ее не хожу. Я пришел, а там бурьян по пояс, и крест сломанный валяется. Понял я, что память ее предал. Постепенно стал назад из обезьяны в человека эволюционировать.

— А мне советуешь…

— Да, Сень, советую, — кивнул он. — Береги своих. И себя береги. Не по себе ты ношу взял — сломаешься и близких своих подставишь. На кафедру свою возвращайся. Какой из тебя коммерсант? А про богадельню — не вспоминай больше. Страшный сон тебе приснился, с рассветом забудется…

Петрович порывисто заключил меня в свои медвежьи объятия. Я, кажется, даже услышал хруст собственных ребер.

— Хороший ты парень, Сенька, — вдруг усмехнулся он. — Тебе б в семинарию. Попом бы был первоклассным. Я тебе исповедовался — будто половину грехов с себя смыл.

— Ряса и борода до пояса? — улыбнулся я в ответ.

— Ага, а еще жена-попадья и десятка два детишек.

Мы вместе расхохотались. Мне тоже, кажется, чуть полегчало.

— А как там у вас в приюте?

— Хреново, Сень. Уйду, наверное, оттуда. Маруська ж она как спичка. Как загорелась своей богоугодной идеей — так и погасла. А там каждодневный труд нужен и денег немерено.

— А отец ее?

— Как-то приезжал, но шавки наши не больно-то его интересуют. Да и сдал он что-то в последнее время, устал что ли… Или стареет… Деньги-то он дает пока, но там окромя денег еще столько всего нужно…

— Я приду помогу, только вот… — начал я и запнулся, не зная, как продолжить.

— Да знаю я все, Сень! — резко прервал меня Петрович. — Только ты не подумай, у Маруськи с отморозком этим ничего нет и не было. Я спросил ее, за что она так с собой… и с тобой тоже. А она вздыхает только. Поговорить бы вам, Сень!

Петрович задумался, а потом добавил, нерешительно:

– А может и права она, проблемы с ней одни. Абсенты эти ее, особняки, джипы, нервные срывы. Вон Маринка моя — с ней борщ с пампушками, запорожец дедовский, шесть соток в садовом товариществе, да кефирчик перед сном, крепче-то мне ничего нельзя. Вот чем сердце-то успокоится. Все ясно и понятно! А не эти ваши лебединые песни с падением в пропасть!

По прилавку постучали:

— Мужчина, вы дадите людям книгу выбрать или так и будете языком чесать?

— Конечно-конечно, мадам, не смею вставать между вами и высокой литературой. Пока, Сень!

— Пока!

Петрович торопливо рванул на выход. А высокой литературой, выбранной увлеченной любительницей художественного слова, оказалась книга «Золотой фонтан. Практическое пособие по уринотерапии».

Потом явился помятый, но довольный Жорик.

— Это была бомба, братан. Главвред охренел. Такого уровня статей этот балабол в жизни своей не видел. Аж трясся весь. Вроде герой, ты, то есть, маленько прибабахнутый, а вроде бы и борец за священную правду. Да еще на фотке ты вышел шикарно — взгляд отрешенно-бесстрашный и вид сумасшедший слегка. Будто против всего мира на фоне апокалипсиса. Ну, чисто последний герой-одиночка весь в черном, как Цой в «Игле». Все девки теперь твои. Так что с тебя, ботан, причитается.

— А Костик где?

— Кто? — переспросил Жорик.

Я удивленно поднял взгляд. Придуривается что ли?

– Сын твой…

– А, сын! — с облегчением выдохнул однокурсник. — Да Гальке его оставил, с ней я вчера помирился. Правда, кровать у нее дурацкая, с пружинным матрасом, после примирения наутро все бока болят.

— Ты оставил сына любовнице?!

— Ну да, а че такого? Валька-то, мать его блудная, в Твери еще. «Муж в дверь — а жена в Тверь», слыхал?

— Козел ты, Жорик!

— Не, я — кобель. На козла не согласен. Ну, хошь, ботан, завтра Костика тебе принесу, ты с ним агукаться будешь, — он задорно подмигнул мне.

— Ему родители нормальные нужны, а не стрекозлы вроде вас с Валькой.

— Других нема, жрите, что дают! — отмахнулся молодой отец.

— А ты чего приходил-то? — спохватился я.

— А, хорошо, что напомнил! Газету тебе принес, на, хочешь, наслаждайся собственной популярностью и моим дивным слогом, хочешь — на разжигание костра в своем поместье употреби или опять же в сортире… Универсальная вещь!

Жорик издевательски послал мне воздушный поцелуй и, наконец, отчалил.

Но народной тропе к моему лотку не суждено было сегодня зарасти.

Пришел милиционер — кажется, младший лейтенант Свиридов — опрашивать свидетеля, как он выразился. Свиридов задавал мне какие-то абсолютно нелепые, по моему мнению, вопросы.

Откуда я узнал о пожаре? Какого цвета были дым и пламя? Интенсивное ли было горение? Откуда я наблюдал за пожаром?

А потом он протянул мне на подпись протокол, в котором было написано его корявым почерком: «Младший лейтенант … допросил в качестве свЕдетеля по делу … Сафронова Орсения Сергеича…»

Я пробежался взглядом по корявым строчкам: ошибок было столько, что хотелось одновременно и плакать, и смеяться. Я быстро подписал там, где младший лейтенант ткнул пальцем, и быстро сунул протокол обратно. Свиридов, наконец, меня покинул.

А я со страхом развернул газету. Вид на фотографии у меня правда был, как у городского сумасшедшего. На Цоя, конечно, совсем не похож. Скорее, на Бездомного в кальсонах после встречи с Воландом и его свитой.

Русским языком Жорик, в отличие от Свиридова, владел мастерски. Жареные факты, непроверенные сведения и абсурдные теории заговора закручивались в затягивающий в бездну водоворот, выбраться из которого у читателя не было ни единого шанса. Но главное — «по некоторым сведениям, в больнице с травмами разной степени тяжести находятся 23 пострадавших, погибли на пожаре —7, пропали без вести — 2». Просто как сводка с фронта.

Пропали без вести… Это давало надежду. Нужно идти в больницу, еще раз расспросить о пострадавших, а потом — в милицию.

В больнице пожилая медсестра с серым от усталости лицом посмотрела на меня удивленно из-под толстых стекол очков в роговой оправе:

— Не знаете фамилии пострадавших? А как же тогда? Полюбопытствовать что ли пришли? Справок не даем. Только родственникам! Ишь, налетели, стервятники!

Она захлопнула толстую тетрадь, встала со стула с обрезком ковра «Русская красавица» на сидении и удалилась, мерно покачивая солидными бедрами под коротковатым грязно-белым халатом.

Я решил попытать счастья в милиции.

В отделении было душно, пахло дешевой «Примой» и пылью. Я подошел к скучающему дежурному, сидевшему за толстым стеклом с мутными разводами. У окошка стояла женщина в фиолетовом пуховике и берете, лихо сдвинутом на бок.

— Че тебе? — лениво процедил сержант за стеклом. — Опять с жалобой на соседей? Сколько можно, Иванова? Иди лучше домой да делом займись!

Дама запричитала:

— Товарищ милиционер, вы же защищать население сюда посажены, а гоните честную женщину. А у нас в подъезде Васильевы сверху самогон гонят да продают. Меня намедни залили, запах стоял — вырви глаз.

— Ну, тазик подставить надо было!

— Вот вы все шутите, товарищ милиционер, а я вчера вечером кухню от ихнего самогона драила, а потом всю ночь спать не могла.

— Че, клопы кусали? — хмыкнул сержант.

— Нет, студент, которому Михална квартиру сдает, вечеринку устроил. Музыка всю ночь — бум-бум. И песни такие дурацкие! «Мальчик хочет в Тамбов, чики-чики, там». Какие чики? Какой Тамбов?

— Эх, Иванова, мужика тебе надо, тогда дорогу сюда забудешь! Сама вечеринки устраивать будешь, да самогон гнать!

— А вы, товарищ милиционер, ко мне заходите, я хозяйка хоть куда. Может…

— Не может, Иванова. Домой вали! — отрезал сержант.

— Еще и грубит! Гляньте на него! Вот сообщу куда следует о вашем хамстве с населением.

— Давай-давай! Флаг тебе в руки!

— Козел ты, а еще форму надел! — взвизгнула женщина.

Сержант переключился на меня:

— А тебе чего? Тоже с жалобой?

— Нет, я по поводу вчерашнего пожара…

— А, так ты из этих… — хмыкнул сержант.

— Каких еще этих? — удивился я.

— Да были здесь уже. Сначала стариков в богадельню сдают, а потом приходят за справкой, чтоб свидетельство о смерти получить да наследство оформить…

— Я не наследство, — возмутился я. — У меня там друзья, не знаю живы ли…

— А ты случаем не того? — покрутил он пальцем у виска. — Какие друзья? Там деды столетние с энурезом, да бабки парализованные. Документики предъяви!

Я вынул из кармана паспорт.

— Сафронов Арсений Сергеевич. Так-так. Чей-то рожа мне твоя знакома. Может, я ее на стенде «Разыскивается» видел? Задержу тебя сейчас до выяснения.

— За что? — буркнул я.

— Вид больно подозрительный, куртка вон рваная в странных пятнах. Бомжуешь, что ли? Надумал в обезьяннике переночевать?

— Я просто хотел…

В каморку дежурного зашел майор. Сержант быстро встал, поправляя форму.

— Чего опять воюешь, Воронин?

— Товарищ майор, тут…

— О, так это ж тот самый, из газеты! Вон у тебя «Народный вестник» лежит.

— Точно, — заулыбался сержант, — а я думаю, почему рожа-то знакомая?

— Ты давай по-человечески прими, а то сам в газете-то окажешься, в рубрике «Ужасы нашего городка», вся округа ржать будет!

Майор улыбнулся в усы, подмигнул мне и хлопнул дверью.

— Че ж ты сразу не сказал, что ты тот самый филолог с приветом, которого в газете пропечатали… Я б и связываться не стал!

— Мне бы списки погибших глянуть, пропавших без вести.

— Не положено, вообще-то. Но раз майор сказал, может и покажу. Не за так, конечно…

Я вынул из кармана купюру.

— Ну, вот, другое дело, умеешь ты уговорить, хоть и маленько того…

Он достал из письменного стола какую-то потрепанную папку. Протянул мне исписанный мелким почерком листок.

— Это черновик, так что может, че и не так. Не обессудь!

Я лихорадочно вчитывался в список.

Кошкина Олега в нем не было.

Кошкина Зоя Михайловна — труп опознан.

С Николаем Кузьмичом было сложнее, ведь его фамилию я так и не спросил. На мое счастье Николай Кузьмич был в списке один. Со смешной, но очень подходящей полковнику фамилией Громобоев. Напротив его данных стояло обнадеживающее — в районной больнице, состояние средней тяжести. Жив!

— В доме престарелых жил мальчик, Олег Кошкин. Его нет в списке…

— Какой мальчик? Это ж дом престарелых. Не было никого.

— Мать его, Зоя Михайловна Кошкина…

— Да, про эту знаю. Героическая была женщина. Пожарные рассказали. Все искала пострадавших, ее выводили, а она назад рвалась, кричала, что люди испугаться могли и там спрятаться. Балка рухнула. Ее и завалило. Только по золотой коронке, да по перстню с гравировкой и опознали потом.

Зоя наверняка искала своего солнечного Котеньку. А он? Так и не нашли тело? Не опознали? Да он элементарно не смог бы назвать своего имени…

— Значит, мальчика точно не было? — я сжал руку в кулак, чувствуя, как пальцы мелко подрагивают.

— Сказал же, все в списках — и живые, и мертвые. Пропавшие без вести вот знаком вопроса отмечены. Раз нет такой фамилии — значит и человека не было.

Больше сержант помочь мне ничем не мог.

Я поехал обратно в больницу.

— Че, чудик, вспомнил кого ищешь? — хмыкнула уже знакомая медсестра.

Я теперь знал, как тут все устроено и молча положил купюру ей на край стола. Она зыркнула глазами по сторонам, сунула бумажку в ящик и вопросительно глянула на меня. А я уверенно сказал:

— К вам поступил Громобоев Николай Кузьмич. Мне в милиции сообщили…

Медсестра открыла талмуд в синей дерматиновой обложке.

— Да, есть такой.

— Что с ним? — выкрикнул я.

Она цыкнула на меня и провела пальцем по строчкам с записями.

— Состояние стабильно тяжелое. На пожаре почти не пострадал, но потом случился инфаркт. Сейчас в реанимации.

— А к нему можно?

—В реанимацию-то? — удивленно подняла она брови. — Нет, конечно. Если все нормально будет, переведут в палату интенсивной терапии, тогда и навестишь.

— А когда?

— Почем я знаю. На вот, — протянула она мне клочок бумаги с телефоном, написанным от руки. — На пост в кардиологию можешь завтра позвонить, там скажут.

Домой я вернулся злой и уставший. Хотелось только упасть на кровати и забыть все — запах больницы, сержанта за стеклом дежурки и страшные списки с вердиктом напротив каждой фамилии. Но в глубине души все же теплилась робкая надежда. Она давала силы дышать: Кузьмич жив, он обязательно выкарабкается. И это главное.

А куртку мою бабуля в тот вечер все-таки отнесла на помойку. Лишь рукой махнула:

— Расстаться пора с этой гадостью. Хватит! В доме должно быть чисто…

Глава 18

О подворотне, сверчке и простых радостях

Трек: Сплин «Пластмассовая жизнь»

В четверг на рынок приехал Сема. Уставший и потный, он притащил тяжеленные коробки с книгами. В моем закутке запахло картоном и типографской краской. Сема привычно промокнул пот со лба, строго надул пухлые щеки с синеватыми прожилками и потребовал отчет за неделю. Я гордо отдал ему выручку, принял товар, расписавшись в накладной, которую хозяин собственноручно написал округлым детским почерком. Однако мысли мои были не здесь, а в палате реанимации. Именно там решалась судьба. Там врачи колдовали, пытаясь помешать Атропе, уже взявшей в руки ножницы, перерезать тонкую нить жизни полковника.

Сема откашлялся и натужно произнес своим писклявым фальцетом:

— Ну, что, доцент, молоток! Хвалю! — и ловким жестом, будто профессиональный фокусник, спрятал деньги в глубокий карман шерстяного пальто. — Выручка нормальная. Может, пожелания какие по ассортименту созрели?

– Я все обдумаю и к следующему четвергу напишу, — засуетился я.

— Ну хорошо, бывай тогда. Каме вот деньги отдашь, — Сема протянул мне конверт. — И давай здесь пошустрее, доходы расти должны. Ты теперь местная знаменитость, можешь автографы давать, «безумный филолог», этим грех не воспользоваться! – Сема захохотал.

Почему я не послал его тогда? Не сказал про деньги для Камы «ты хозяин, сам и неси»? Наверное, пока еще не оброс толстой шкурой хамоватого рыночного торговца, как предсказывал Жорик. А, может, боялся в очередной раз оказаться без работы. Сейчас она давала мне хоть какую-то иллюзию стабильности в мире кривых зеркал, где я очутился, потеряв место на кафедре, первую влюбленность и мальчишеские мечты. Это было то самое спасение, о котором как-то говорила бабуля. Я подсознательно нуждался в нем, отрекаясь на словах.

После обеда, когда наплыв покупателей сошел на нет, я постучал в знакомую дверь «Администрация». В ответ — лишь гулкая тишина. Толкнул — заперто. Запуганный типичными страшилками тех времен о бандитском счетчике за деньги, отданные не вовремя, я расспросил соседей по рыночному прилавку, где можно найти бригадира.

— Да, сам он тебя найдет, когда надо. Он же как вирус — не спрятаться, не скрыться. Хоть чесноком закусывай, хоть горчицей пятки мажь — все равно достанет, — учила меня уму-разуму Семина подруга Алка, та самая, с жутким начесом на волосах.

— Ага, — подтвердил мясник Ашот, колоритный богатырь с орлиным носом и бровями, как у Леонида Ильича, — все видит, про всех все знает. КГБ районного масштаба! — Он вытер руки о замызганный фартук. — Подумать чего плохого не успел, а уже ответочка прилетела. Явится, у него ж нюх на пухлые конвертики с у.е.

Я запер свой книжный закуток, не в силах избавиться от нервозности, трепещущей где-то в области солнечного сплетения. Белый конверт, перетянутый резинкой-обхваткой, лежал во внутреннем кармане моего пуховика, будто прожигая ткань насквозь.

Вечером еще раз дернул ручку двери с табличкой — никого. Я вышел из крытого павильона. Рынок все еще кипел — припозднившийся покупатель, парень моих лет, торговался с непреклонным кавказцем за видеомагнитофон Toshiba. Рядом две тетки паковали в неподъемные коробки пищащих тамагочи, роботов-трансформеров, черепашек-ниндзя и белобрысых китайских Барби. Дед в потертой телогрейке и кроличьей ушанке волок к воротам лотки с сушеной воблой, пахнущие прогорклым рыбьим жиром.

Только за воротами я смог, наконец, глубоко вдохнуть, отрешаясь от какофонии запахов и звуков.

— Эй, ты!

Оклик был негромкий, но я вздрогнул, как от выстрела. Кама в черном кожаном пальто зловещей тенью стоял у меня за спиной. Сердце вновь заполошно заколотилось. Я потянулся за конвертом.

— Ну, не здесь же! – цыкнул бригадир и скривился. От этой гримасы шрам на его щеке стал заметнее, делая лицо похожим на маску.

— За угол зайдем, — вальяжно указал он рукой направление.

Через минуту мы очутились в грязной подворотне. Я в шоке остановился и даже зажмурился на мгновение. У мусорных ящиков, заваленных рваным картоном, битой тарой и гнилыми помидорами, стоял автомобиль.

Он казался огненным драконом, невесть как заброшенным сюда машиной времени. Низкий, приземистый, с хищным прищуром узких фар, он словно готовился взмыть в хмурое осеннее небо. И цвет — алый, пронзительный, будто кровь на асфальте.

— Че застыл? Нравится мой красавец?

— Ему бы на алтарь жертвы приносить, как древнему божеству, — задумчиво пролепетал я.

— Принесем еще, дело нехитрое, — оскалился Кама, и его шрам стал похож на букву s, которая у меня ассоциировалась с паническим SOS. — Mitsubishi 3000GT! Хошь подарю?