Яблоко от вишенки

— Пора, рыцарь! — вздохнула она.

— Но мы ведь еще встретимся? — с надеждой взглянул я в ее глаза.

— Не думаю, что из наших встреч получится что-то стоящее. Одни проблемы — для тебя, по крайней мере.

— Обожаю проблемы!

— Только в твоем идеальном книжном мире не место изломанным девицам со шрамами на душе.

— Переломы срастутся, и шрамы станут не такими заметными, надо только подобрать подходящую терапию! — горячо возразил я.

— Ты глупый идеалист, хоть и пишешь, наверное, заумную диссертацию в этом своем убогом вузе…

— Пусть так, но ты… Такая разная и такая яркая, все кажется пресным, когда тебя нет!

— А со мной слишком остро: перец чили — это на любителя! — она грустно улыбнулась, и я уставился на ямочки на ее щеках.

— Наверное, я тогда преданный почитатель мексиканской кухни, — парировал я.

— Хорошо, рыцарь-экстремал. Заеду за тобой на днях, говори адрес!

Глава 10

О трещине на потолке и о кошкином доме

Трек: Сплин «Линия жизни»

Сначала я почти не выходил из дома — ждал Марусиного монстра Grand Cherokee и мечтал. Затем меня осенило: у меня же теперь новые статьи расходов! Взрослый крупный пес с хорошим аппетитом. И … у меня же теперь есть девушка! Ей нужны цветы, свидания, кафе и кино! Наша соседка Людмила давно просила подтянуть сына-лоботряса по русскому, а я все отказывался. Теперь не до капризов! Мы договорились на репетиторство три раза в неделю. Олежек оказался неглупым лентяем, которому в отсутствие отца просто не хватало мужского разговора по душам. Вроде процесс пошел, и Людмила на радостях порекомендовала меня еще двум своим подругам с проблемными детьми. И это были хоть какие-то деньги.

Время шло. Я работал в саду, гулял с Фаустом, репетиторствовал, а Маруся все не приезжала. Сначала я терпеливо ждал, помня о ее привычке неожиданно пропадать. Потом начал волноваться. А через месяц потерял надежду: слишком велика пропасть между принцессой на бронированном звере и мной, нищим книгочеем из убогого вуза. Чуткая бабушка, видя мое настроение, успокаивала как могла: пышной шарлоткой с яблоками из сада и горячими блинчиками с творогом. Хорошо хоть мой верный пес гонял меня по холмам возле реки, а то быть мне к осени круглощеким крепышом, бабушкиной радостью.

Однажды бабуля спросила:

— Сень, ну чего ты маешься?

А потом добавила:

— Когда муторно на душе, хорошее лекарство — людям помочь. Тем, которым хуже, чем тебе.

Я в который раз удивился бабушкиной простой житейской мудрости. А она предложила:

— Сходи к старичкам-то своим! Негоже их забывать. Гостинцы соберем: вон яблоки анисовые весь сад усыпали, уж некуда девать, груши поспели, малинка опять же.

Я сначала задумался — обычно-то мы шли в дом престарелых целой группой с концертом или развлекательной программой. А тут я с корзиной… Но потом вспомнил бравого шутника-полковника с лучиками морщинок у много повидавших глаз. Никитичну в аккуратном платочке с васильками, подарившую мне томик Окуджавы с автографом — самое дорогое, что у нее есть. Корабли из военной эскадры в тумане забвения, потрепанные и израненные. Их битва подходит к концу, но они не сдаются без боя, сохраняя упрямое любопытство к жизни.

Если уж они не теряют присутствие духа, то мне ли грустить и предаваться унынию? Я молод, здоров, у меня есть семья, крыша над головой, умиротворяющая тишина сада, кот-прохвост и пес-Купидон — весь мир в моих ладонях.

Я открыл потрепанный временем томик Окуджавы, прощание с которым было еще совсем свежо в памяти, и нашел заветное, философское «Быстро молодость проходит» о быстротечной жизни и неизбежной судьбе.

Перед сном я планировал свой визит в тихую гавань, где нет стихий и штормов, а есть только понимание и принятие.

Бабушка, собирая гостинцы для стариков на следующий день, не знала чувства меры: краснобокие яблоки и груши в корзине, маринованные огурцы и пузатые банки с кабачковой икрой, варенье и пирожки с капустой, еще теплые, укутанные в белоснежное полотенце. Как все донести?

— О-о, — насмешливо протянул дедушка, увидев меня с корзинкой, сумками и пакетами. — Дед Мороз с гуманитарной помощью! Где Снегурку потерял? Хошь, побуду внученькой, заодно провожу до остановки!

— Не-е, своя ноша не тянет! — попытался отшутиться я.

Говорить было бесполезно — тяжелую корзинку дед с шутками и прибаутками все же дотащил до остановки.

Потом был душный автобус, моментально пропитавшийся лишающим воли запахом сдобы и спелых яблок. Потом — наискосок через заросший парк. И вот они — покосившиеся ворота в другое измерение, неторопливое, созерцательное, лишенное глупостей и ненужной суеты.

Вахтер, наверное, ровесник тех, кто жил в этих стенах, больше заинтересовался моей ароматной ношей, чем мной самим, но виду не подал.

— Ты внук, что ль, чей? К кому идешь-то? — спросил он дребезжащим старческим голосом.

Я притих. Фамилий моих старичков я не знал.

— Я к полковнику! — промямлил я, надеясь, что меня не расслышат.

— Нет здесь никаких полковников, в казенном доме все рядовые.

— К Кузьмичу! — выкрикнул я.

— Фамилию скажи, я че тебе, всех по имени отчеству, что ль, знать должен? — возмутился цербер пенсионного возраста. — И вообще, только родственников велено пускать!

Я опешил:

— А если я друг?

— Не положено! Да и какой друг, в твоем-то возрасте? Надо еще проверить, не аферист ли…

Деда несло, еще немного — и позвонит в милицию, с него станется.

Я решил действовать наверняка — не возвращаться же с поклажей домой.

— Зою Михайловну позовите, она разберется!

При упоминании старшей медсестры дедок сдулся.

— Жаловаться ей на меня будешь? Ты это, погоди… Она директору скажет — и уволят меня, а пенсия-то — сущие слезы! А возраст такой, что уж никуда не берут…

— Никому жаловаться я не собирался. — успокоил я деда. — Но пройти-то можно?

— Иди, в десятой палате он. Только вот… Ну, сам все узнаешь…

Я пошел по темному коридору с потертым коричневым линолеумом. Сердце стучало где-то в горле — вахтер явно намекал на нечто пугающее. Хрупкий мир, наполненный запахом подгоревшей каши «Дружба» и лекарств, грозил разлететься вдребезги.

— Главное — жив! — шептал я сам себе. — А с остальным мы справимся!

Я глубоко вдохнул, замерев на мгновение перед дверью, и нырнул в духоту палаты. Кузьмич в очках с трещиной на стекле читал книгу. Его сосед — незнакомый мне старик в застиранной казенной пижаме — лежал лицом к стене.

Я внимательно посмотрел на полковника. Вроде ничего: бледный немного, но взгляд ясный и цепкий.

— Кузьмич, миленький… — в глазах защипало.

— Сенька, ты, что ли? — Кузьмич слабо улыбнулся.

— Как же я рад! Вот, бабушка пирожки напекла! — суетился я.

— Да подожди ты, Красная Шапочка! — остановил меня Кузьмич. — Ты к кому пришёл-то?

– К вам!

– Сень, ты от профсоюза, что ли? — нахмурился дедок. — Или от совета ветеранов? Хотя… пять лет уж никого не было, вычеркнули, поди, из всех списков.

— Я просто… увидеть хотел… — лепетал я.

— Сеньк, тебе своих стариков не хватает? — недоверчиво взглянул на меня полковник. — Мы ж отработанный материал, на погост пора, а мы подзадержались.

— Значит, будем жить — не тужить. — вымученно улыбнулся я. — Вы, пожалуйста, угощайтесь. Мы с бабушкой от всего сердца… Вот яблоки, груши. Закрутки, варенье. А пирожки такие, что язык проглотишь.

— Сень, да куда столько?

— Своих угостите! Вам витамины нужны — а здесь все свеженькое, с огорода.

— Добрая ты душа, парень! Не зря Никитична тебя все вспоминала…

Я затаил дыхание. Сердце пропустило удар. Вспоминала… А теперь?!

Значит, вот почему полковник чувствует себя таким одиноким и потерянным!

— Как же так? — я пытался держаться, но губы дрожали, выдавая меня с головой.

— Помнишь, давлением-то она мучилась? Инсульт, три дня в коме — и все… Отмучилась моя голубка. У трона Божьего теперь Окуджаву читает. А меня вот здесь оставила, не взяла с собой. Ну, ничего, недолго уж осталось… Скоро встретимся…

— Вы любили ее? — прошептал я.

— Больше жизни! Она с войны меня ждала. Ох и красавица была, стройная да озорная. А уж как запоет — сердце заходится.

— И что же случилось?

— Обидел я ее крепко, с другой изменил, — опустил голову разом постаревший дедок. — Слышал про походно-полевых жен-то? Вот и я нагрешил, с медсестричкой спутался. Думал, война все спишет. А она не простила. И я себя не простил тоже. Собственными руками жизнь свою разрушил, — Кузьмич достал из кармана огромный клетчатый платок и протер внезапно запотевшие очки. — Она замуж вышла, сынок у них родился, — неторопливо продолжил он чуть севшим голосом. — А я издалека наблюдал, не мог иначе. Знал — любит еще, но вместе нам уж не быть.

Кузьмич затих, а потом откашлялся и продолжил вконец охрипшим от чувств голосом:

— Сын ее, пожарный, в Чернобыле в самое пекло полез — болел потом сильно и помер молодым совсем. И муж ее вслед за сыном ушел, хороший, кстати, мужик был. Любил мою красавицу, души в ней не чаял.

Кузьмич замолчал, а я тяжело опустился на стул, устав от переживаний и откровений.

— А как вы с Никитичной здесь-то оказались?

— Да у Никитичны в квартире-то сноха была прописана с внучкой. Сноха эта замуж второй раз вышла — и выжили ангела моего из собственного дома. А я, одинокий ветеран Отечественной с инвалидностью, вслед за ней сюда переехал. Она сначала и знать меня не хотела. А я на нее глянул и обомлел — она с годами еще красивее стала. Чисто с иконы! Глаза голубые бездонные, белоснежные волосы венцом... Влюбился еще раз, да так, что, как мальчишка, то краснел, то бледнел. Только перед смертью она меня простила. А то и слова лишнего не скажет, лишь «привет» да «спасибо». Простила… Значит, жизнь я все же не напрасно прожил.

Кузьмич снова тяжело вздохнул и вытер щеку кончиком серого пододеяльника.

— Бог нам считанные дни на счастье отвел, но они, как лучи солнца, мою беспросветную судьбу осветили. Так что ты, Сень, береги счастье-то свое, уж больно оно нежное да хрупкое.

Я молчал, рассматривая трещину на потолке. Изломанная, будто молния, она разделяла палату на две неровные половины. Как судьба Кузьмича — до смерти Никитичны и после.

— А что с вашим соседом? — полюбопытствовал я, не в силах больше размышлять о превратностях судьбы.

— А, — тяжело вздохнул Кузьмич, — дак это еще одна проблема у нас нарисовалась. Закрывают нашу богадельню, сынок. На ее месте гостиничный комплекс будут строить: уж больно место здесь хорошее – воздух чистый, парк, речка рядом.

Я оцепенел, а Кузьмич механическим голосом продолжал:

— А нас по разным адресам разбросают. Кое-кто уж уехал — видишь, койка пустая у окна. А мы с Семеном все никак не можем уехать: у него сын в городе похоронен, а у меня — любовь моя единственная. Мы хоть на кладбище иногда можем их навестить. А уедем? На кого наших сиротинушек здесь бросим? Кто их навещать-то будет? Вот и грустит мой сосед, лежит носом к стенке, есть отказывается, говорит, голодовку объявлю. Только вот хоть бастуй, хоть голодай — бесполезно, все уж за нас порешили. А помрем — так и лучше, место освободится, и так задержались на этом свете.

Я слушал Кузьмича и злость поднималась во мне, как горячая волна. Как можно вот так решать за людей, у которых и так почти ничего не осталось?

— Но надо же бороться! — вскочил я со стула. — Нет, не голодовкой — идти в администрацию, добиваться. Общественность поднимать! Как можно разрушить ваш и без того хрупкий мир, это же кощунство! Не дадут ветеранам дожить спокойно! С трибуны о высоких материях языком чешут, а сами… Я этого так не оставлю, подписи соберем, на улицу выйдем, если надо.

— Сень, мальчишка ты еще! Против системы биться — ох, каких шишек набить можно!

— Шишки — это ничего! Главное, чтоб в зеркало смотреть не противно было.

Семен, молчаливый свидетель нашего разговора, поднялся и сурово взглянул на меня:

— Неужто правда вступишься?

— Вступлюсь! — отрезал я. — Ненавижу людей, у которых нет ничего святого!

— Хороший ты парень, Сенька! — улыбнулся Семен. — Верю я тебе! Пироги-то давай сюда, а то слюни вытирать не успеваю!

— О, недолго голодал, идейный ты наш! — рассмеялся полковник.

— Кто ж виноват, что пахнет на всю палату… А я уж и вкус домашней еды забыл!

Мы посидели еще немного. Мои герои наелись пирогов с чаем, закусили одуряюще ароматными наливными яблочками. А потом Семен понес угощение по палатам, а Кузьмич вышел меня проводить.

— Осторожно, Сень. Время сейчас зыбкое. Как в кривом зеркале — все не то, чем кажется.

— Только вот времена не выбирают…

— Опять твои мудрые цитаты из книжек? Ох, смотри, про горе-то от ума уж писали!

— Все хорошо будет, не могу я вас подвести!

— Ты, Сень, главное, себя не подведи, — задумчиво протянул старик. — С Маруськой-то встретился?

— Да, — кивнул я, — но не все у нас понятно…

— Ну, девка она непростая. Всего в ней намешано… Изломанная, да покалеченная! Но, видно, судьба у тебя такая — людям помогать. Помоги ей и счастья своего не упусти.

— Спасибо. А вы, пожалуйста, живите! — голос вновь дрожал.

— Так точно! — браво ответил он, и мы обнялись на прощанье.

Толкнув плечом скрипучую дверь, я наконец выбрался на свежий воздух — прочь из этого убогого заведения, пахнущего затхлостью и нищетой.

Сердце билось в ритме похоронного марша «Как же так? Что делать?».

Ветхий вахтер, прекрасно подходящий доживающему последние дни дому престарелых, неожиданно выскочил за мной на крыльцо:

— Эй, как тебя там? Парень! Зоя Михайловна зовет, вернись!

Я подавил желание сделать вид, что не слышу старика. Может, Зоя что расскажет о грядущих переменах?

Я вернулся в душный полумрак. Зоя Михайловна с растрепанными кудрями цвета бешеной морковки ждала меня в кабинете. Глаза неестественно блестели. Белый халат был застегнут криво, одна пола длинней другой.

— О, Сенечка пришел! — пропела она, но голос звучал натянуто, как струна. — Выпей со мной, дружочек, не побрезгуй!

Она кивнула на стол, застеленный промасленным «Московским комсомольцем». На газете теснились грубо нарезанные куски засохшего колбасного сыра, котелка краковской, истекающие соком помидоры и горбушка черного. Рядом стояли початая бутылка спирта «Рояль» и литровая банка с мутноватой светло-желтой жидкостью. В ее попытке казаться радушной хозяйкой чувствовалась отчаянная нужда — будто пока она принимает гостей и угощает их, все еще под ее контролем.

— И за что выпьем? — резковато спросил я эту странную женщину, устроившую пир во время чумы.

— За жизнь мою безвозвратно утерянную и молодость ушедшую, — тяжело вздохнула она, — за что ж еще!

Она плеснула спирта в мутные граненые стаканы, один протянула мне:

— Мужчины пьют стоя!

Я взял стакан, поднес к носу. Запах был резкий, химический. Так несло из процедурного кабинета в районной поликлинике.

— А чем разбавить?

— Сень, натур продукт разбавлять — кощунство. Смотри — прима Файн спирит, 96 оборотов! — Она ткнула в красную этикетку кривоватым ногтем с облезлым фиолетовым лаком. — Помидоркой закуси, да и все. Вот ананасовый сок еще есть, «ЮПИ», только-только развела.

Глотнуть чистого спирта я, конечно, не решился, боясь получить ожог пищевода. Поэтому налил воды из-под крана и разбавил натурпродукт пополам — и себе, и Зое. Мы чокнулись дополна налитыми теперь стаканами. Я сделал один глоток и задохнулся. Зоя же поставила на импровизированную скатерть пустой стакан, крякнула и впилась желтоватыми зубами в краковскую колбасу.

— Закрывают нас, Сенечка! — подвывая на манер деревенских плакальщиц, затянула Зоя. — Приезжал тут один шустрый, все глазами по сторонам зыркал. Сказал, гостиница тут будет.

— А вы ему что сказали? Объяснили, что не по-человечески это? — поинтересовался я.

— Я спросила куда мне деваться. Мне ж два года до пенсии. А он сказал, что такой шикарной женщине, как я, и в гостинице работа найдется. А морда такая брезгливая, хитрющая… Какая работа? Все понимаю, в тираж уж давно вышла, никому не нужна.

— А бороться не пробовали? Начальство-то ваше чего молчит? — возмутился я.

— А че начальство-то? Кому денег сунули, а большинству — пригрозили. Люди серьезные, спорить с такими себе дороже.

— А до стариков и дела никому нет?

— Причем здесь старики, Сень? — махнула Зоя рукой. — Они одной ногой в могиле, какая разница, где концы отдадут. Они и не понимают ничего, из ума выжили. Вот у меня… — она вновь потянулась к бутылке, но рука вдруг застыла.

— И что же у вас, Зоя? — покачал головой я.

— Горе у меня, Сень! — не заметив моей горькой иронии, продолжала она. — Я ж здесь раньше была — царица полновластная. Завхоз пьет, директору — все до фени. А у меня и питание бесплатное, и лекарства, и почет, и уважение. Как скажу — так и будет. А теперь…

— Знаете, Зоя, все хорошее когда-то кончается, и в вашем случае это справедливо, — тяжело вздохнул я.

— Да я-то ладно, не жили хорошо — нечего и начинать. Мне, одинокой вдове, много-то и не надо — мужичка б хорошего, да рюмочку перед сном. Я ж не ради себя…

— А ради кого тогда? — удивился я.

Зоя на мгновение замолчала, будто задумавшись, стоит ли продолжать рассказ.

А потом хрипловатым голосом произнесла:

— Сынок у меня, Котенька. Солнечный мальчик. Синдром Дауна у него. Я ж его в сорок родила. Вот и получила подарочек на старости лет. Муж не вытерпел, ушел. Сказал, сдай идиота в детдом, вернусь. Помер потом он, муж-то, спился. Может, Бог его наказал, а, может, не выдержал всего этого, что и говорить, мужики — слабый пол.

Она закинула в рот кружок колбасного сыра и налила в стакан вонючий ЮПИ. И продолжила тихо:

— А я на Котю без слез смотреть не могу. Мордашка плоская с пухлыми щечками, глазки бесхитростные — самый лучший он для меня. Хвостом за мной ходит: «Ма! Ма!». Куда ж его, сиротку, в детдом-то? Пропадет он там, загнется в первый же месяц, как чахлый росток без воды и света. Я здесь, в доме престарелых его поселила — и питание, и присмотр, и уход. А старики его любят — по уму-то недалеко от моего Котеньки ушли. То конфетку сунут, то пряничек.

Зоя опустила голову и пьяно запричитала:

— Эх, Котя ты мой Котя, бархатный животя!

Меня передернуло от этого лепетания, и я перебил несчастную мамашу:

— А где Константин сейчас?

— Какой Константин? – встрепенулась она.

— Сын…

— Чей?

— Ваш…

— Да он Олег! — горячо возразила она. — Я ж его в честь Янковского назвала, мужик-то больно красивый!

— А почему Котя? — недоумевал я.

— Кошкины мы, вот и все объяснение. Только вот загорелся кошкин дом, тили-бом, тили-бом! — затянула она. — А теперь нам куда? Я ж его оставить одного-то не могу! Как работать? Что делать?

Трагедия Зои била под дых. Я сходил с ума от навалившейся несправедливости, от того, что пока не знал, что делать. Бросать ситуацию на самотек теперь было не равнодушием, а преступлением.

— Сеня, милый, может, ты поможешь? Скажи, что мне делать-то? Как быть? Ведь пропадет он без меня, дитятко мое несчастное, ангелок мой недоделанный, — по щекам Зои текли пьяные слезы.

— Какой ангелок? — шокировано переспросил я.

— Самый лучший! Правда, говорит плохо и мыться не любит. Но как ручками своими пухлыми обнимет — я как в раю. Хочешь, я вас познакомлю? Он тебе понравится…

Я буквально выбежал из кабинета, знакомства с Котенькой сегодня я уже выдержать не мог. В коридоре я остановился, прижавшись к холодной шершавой стене, и несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь.

А тот кошкин дом, о котором напевала Зоя, потом еще долго снился мне в кошмарных снах.

Глава 11

О лете, которое кончилось, и о проблемах, которые только начались

Трек: Смысловые галлюцинации «Вечно молодой»

Мне повезло: в моей жизни всегда были люди, дорогие сердцу. Главное место в нем было прочно занято ангелами-хранителями — обожаемыми бабушкой и дедушкой, которые любили меня без условий и оговорок.

Была мама, к которой в детстве я тянулся бесхитростно и преданно, хоть и понимал: она не создана для серых будней. Словно прекрасная далекая звезда: светит всем, никого не грея. Я никогда ее не судил — ни раньше, ни теперь. Как говорится, «не судимы будете…».

Была Маруся. К ней я испытывал нечто иное: странный клубок из удивления, желания защитить и немого восхищения.

Я тогда пытался разобраться в своих чувствах к ней — и не мог. Любил ее? Не знаю… Поражался, скорее, как, скажем, падающей звездой или двойной радугой на небе. А любовь — это не всем дано.

Только вот за советом мне тогда идти было не к кому. Я не имел права втягивать близких в свои дела, а цена ошибки была высока: никогда прежде мне не приходилось бороться с системой. С чего начать? Как заставить их прислушаться? Как самому не угодить в ловушку?

Если бы рядом был Серега, он, решительный и смелый, разом бы выстроил стратегию и продумал тактику: воевать было его призванием. Но мой лучший друг теперь в небесном воинстве, несет свой вечный караул и охраняет незримые границы царства Божьего от вечного зла…

С самого утра я срезал гладиолусы, вымахавшие почти в человеческий рост. Их гордые стебли, похожие на изумрудные шпаги с нанизанными на них бантами, лучше всего подходили для моей цели.

— Куда собрался? — крикнула мне из окна бабуля.

— К Сереге!

— Ведро не забудь и тяпку! Траву-то на могиле как убирать будешь? — засуетилась она.

— Все уж приготовил, не маленький! — развел я руками.

— Ну, поклон ему от нас с дедом! Вечная память!

Я пошел к реке. На кургане, возвышавшемся над заросшим плакучими ивами берегом, раскинулся старый погост, где хоронили односельчан с незапамятных времен. Ведь когда-то наш район, теперь поглощенный городом, был селом с красивой церковью рядом с тихим кладбищем. Сейчас здесь хоронить уже не разрешали, но для Сереги, героя России, сделали исключение, прислушавшись к мольбам обезумевших от горя родителей.

Я прополол траву, протер памятник, с которого на меня с вызовом смотрел молодой лейтенант со смешинками в глазах. Поставил в высокую вазу цветы. Сел на деревянную скамейку и мысленно обратился к другу. Уж он-то, воин по призванию, защитник несчастных по зову сердца, точно не остался бы в стороне от проблем. Он бы в раз придумал, как не допустить, чтобы дом престарелых закрыли.

В высокой траве стрекотали кузнечики, в яркой лазури с пронзительными криками носились стрижи. В их стремительных поворотах мне чудилось нечто недостижимое: абсолютная свобода и неутомимость. В гостях у Сереги я наблюдал за непредсказуемыми виражами детей ветра из-под сложенной козырьком ладони и чувствовал безмятежную веру в собственную правоту и неуязвимость. Я справлюсь! Не могу по-другому — люди надеются на меня, и я не подведу.

Начать я решил с прессы, которая в далекие девяностые была реальной четвертой властью. В местной независимой газете работал мой однокурсник Жорик. Журналистам в то суровое время платили гроши, штаты пустовали, поэтому я нет-нет, да и подрабатывал внештатником. Мои тексты брали охотно.

Я сел за статью. Нужно было написать так, чтобы даже самое черствое сердце сжалось. Я вспомнил несгибаемого шутника полковника Николая Кузьмича и любовь всей его жизни Варвару Никитичну. Написал про Вано, ценителя стихов, считающего, что красота нынче в дефиците. Про соседа Кузьмича, готового объявить голодовку, лишь бы не уезжать от могилы единственного сына. Про тех, кто умирает, но не теряет присутствия духа. Про сдержанные улыбки на впалых щеках, покрытых сеточкой морщин. Про внимательный взгляд чуть затуманенных глаз, которые видят то, что нам недоступно. Про дорогу через парк, что ведет в хрустальный мир, где все до боли хрупко.

Долго думал, как написать про Зою, мать-волчицу, и убогого ангелочка Котеньку. Рассказал, как умел, и их историю, чуть сместив акценты и утаив то, чего говорить было нельзя. Статья вышла душевная, можно было нести свое детище в редакцию. Жорик, в последнее время не на шутку подружившийся с бутылкой, дыхнул на меня застарелым перегаром и похлопал по плечу грубой ладонью:

— Это бомба, братан! Главвред (именно так он называл редактора) сначала, конечно, зассыт! — он затушил окурок в горшке с кривобоким кактусом. — Будет вздыхать, хвататься за сердце, причитать: мол, зачем нам лишние проблемы… Но потом смекнет, что жареные факты поднимут тираж. Подумает о репутации «народной» газеты и напечатает. Бомба-то взорвется, только как бы тебя осколками не задело. Ты-то как? Не сдрейфишь?