EGO

Затем всплыл «Врач». Запах мяты иантисептика. Звонкий щелчок стека по ягодице, от которого кровь вскипела ввенах. Его грубость была клинической, животной. То, как он сдавил ей горло изасунул пальцы в рот, заставив давиться собственным возбуждением, было самымунизительным и самым грязным опытом в ее жизни. Выбрать его — значило быдобровольно шагнуть в мясорубку, позволить разорвать себя на части без всякойжалости.

И, наконец, «Судья». Мягкие, кошачьи шаги.Иллюзия контроля. Он заставил ее изучать его тело, лепить его из темноты.Твердый, античный торс, жар кожи, огромный, каменный орган в ее маленькихладонях. Он заставил ее ласкать саму себя, синхронизируя их наслаждение. Он былтем, кто показал ей бездну ее собственной сексуальности. Он был строг, но в егоприказах крылась извращенная, темная эстетика.

Внутри Киры всё сжалось в тугой, горячий узел. Дыханиеучастилось, грудь под белым шелком начала тяжело вздыматься. Она знала ответ.Инстинкт безошибочно указал ей на того, чья власть резонировала с ее внутреннимритмом сильнее всего.

Она подняла глаза на Арбитра. Зеленые радужкивстретились с непроницаемой чернотой.

— «Судья», — произнесла Кира. Слово прозвучалокоротко, твердо и уверенно. Без дрожи.

Арбитр замерла. Она пристально, не мигая, посмотрелана Киру, словно рентгеновским лучом просвечивая ее черепную коробку, пытаясьразглядеть там шестеренки принятого решения. В этом взгляде мелькнуло что-топохожее на удовлетворение или, возможно, подтверждение ее собственной гипотезы.

Женщина в белом костюме утвердительно кивнула.

Арбитр развернулась и направилась к двустворчатымдверям, ведущим вглубь пентхауса.

В этот момент, опьяненная своим выбором и адреналином,Кира почувствовала прилив дерзости. Она больше не хотела быть просто жертвой.Ей нужно было прощупать границы дозволенного.

— Госпожа Арбитр! — окликнула она. Женщинаостановилась, но не обернулась. — А что, повязки в этот раз не будет?

Слова прозвучали саркастично, с вызовом, почтиязвительно.

Арбитр медленно повернула голову в профиль. Белый светвыхватил идеальную линию ее скулы.

— В этот раз, нет, — произнесла она холодно икристально спокойно.

Двери закрылись за ней, оставив Киру одну в слепящембелом зале.

Холодок пробежал по позвоночнику Киры, но тут жесменился обжигающей волной возбуждения, ударившей в самый низ живота. До этогомомента слепота была ее защитным экраном, спасающим психику. Теперь этот экранбыл снят. Она увидит лицо своего демиурга. Она посмотрит в глаза тому, ктозаберет ее невинность. Матрица собиралась показать ей свой исходный код, и Кирапоняла, что от этого знания ее жизнь изменится навсегда.

Двустворчатые двери из выбеленного дуба распахнулисьбез единого звука, словно повинуясь невидимому сенсору, считывающему напряжениев комнате.

В зал шагнул тот, кого она назвала. «Судья».

Кира инстинктивно вжалась в спинку белого кожаногодивана. Ее дыхание перехватило. Когда она ощупывала его в абсолютной слепотебиблиотеки, ее мозг нарисовал определенный образ. Теперь реальность наложиласьна эту тактильную матрицу, совпав до пугающих мелочей, но при этом оказавшисьгораздо более зловещей.

Он был высок — значительно выше метра восьмидесяти — иобладал той самой сухой, хищной, функциональной худобой, которую онапочувствовала под пальцами. На нем был надет безупречный черный костюм, но безпиджака; рукава дорогой, угольно-черной рубашки были небрежно закатаны долоктей, обнажая предплечья с выступающими венами и сухожилиями.

Но главным потрясением было лицо. Или, точнее, то, чтоего скрывало.

Арбитр сказала, что повязки не будет. Кира думала, чтоувидит своего покупателя. Но капитал никогда не показывает своего истинноголица. Вместо человеческой мимики на нее смотрела тяжелая, вычурная маска изчистого, матового золота.

Это был лик античного царя. Густая, вычеканенная вметалле курчавая борода, глубокие глазницы, в которых скрывался мрак, прямой,властный нос и венец из лавровых листьев. Позже Кира узнает, что это была копияпосмертной маски Филиппа II Македонского, отца Александра Великого. Маска нетолько скрывала личность — она была сложным технологическим артефактом, внутрикоторого прятался тот самый войсморфер, искажавший голос. Древность и киберпанкслились в одном лице, превратив мужчину в бессмертного демиурга.

Он не тратил времени на любезности. Не было ниприветствий, ни предложений выпить шампанского. В этом пространстве недействовали законы романтики. Здесь работали законы физики, помноженные назаконы инвестиций.

Судья медленно, с кошачьей грацией пересекслепяще-белый зал. Его шаги по мрамору звучали как удары метронома,отсчитывающего последние секунды ее старой жизни.

— Ты сделала правильный выбор, Кира, — произнес он.

Бархатный, глубокий баритон, пропущенный через фильтрымаски, завибрировал в воздухе, отдаваясь легкой дрожью в ее ключицах. В еготоне слышалось холодное, собственническое одобрение. Он был доволен тем, что изтрех зол она выбрала именно его.

Он остановился прямо перед ней. Жар, исходящий от еготела, смешался с ароматом ветивера и черного перца, ударив Кире в голову. Оназапрокинула голову, глядя в пустые глазницы золотой маски.

— С этой секунды, — медленно пророкотал он, глядя нанее сверху вниз, — иллюзия твоей свободы заканчивается. Твое тело, твоиреакции, твой страх и твоя боль — это наш актив. Ты принадлежишь нам.

Слова прозвучали не как угроза, а как юридическийфакт. Передача прав собственности состоялась.

Судья наклонился. Его большие, сильные руки с длиннымипальцами потянулись к ней. Кира зажмурилась, ожидая грубости, но он действовалиначе. Он не рвал на ней одежду, как это делал Врач. Его движения былиподчеркнуто медленными, деликатными, но в этой деликатности крылась пугающаянеотвратимость.

Он коснулся тонкой бретельки ее белоснежного шелковогоплатья. Пальцы скользнули по ее ключице, вызывая табун ледяных мурашек, истянули ткань вниз.

Он методично, комментируя каждое свое действие,извлекал ее из одежды. Его голос, искаженный и властный, описывал ее бледнуюкожу, выступающие ребра, нервную дрожь, сотрясающую ее тело. С каждым егословом, с каждым снятым лоскутом ткани Кира чувствовала себя всё болееуязвимой, раздавленной, но при этом — к своему абсолютному стыду — безумно,болезненно желанной. Он раздевал не просто ее тело, он сдирал с нее социальныйинтерфейс, оставляя лишь чистое, животное «я».

Вскоре белое платье бесформенной лужей стекло намраморный пол. Кира осталась в одном кружевном белье, золотых туфлях на шпилькеи тяжелом колье, которое теперь казалось настоящим рабским ошейником.

Судья выпрямился. Он посмотрел на ее сжавшуюсяфигурку, затем плавно подхватил ее на руки.

Кира тихо ахнула, рефлекторно обвив руками его крепкуюшею. Для него она ничего не весила. Он нес ее с такой легкостью, словно онабыла пустым файлом.

Он вынес ее из ослепительно белого зала и внес всоседнюю комнату. Здесь царил кубриковский полумрак. Тяжелые бордовые портьеры,стены, обитые темным шелком, и огромная, нечеловеческих размеров кровать,возвышающаяся в центре комнаты, как языческий алтарь.

Судья бережно, почти благоговейно опустил ее начерные, прохладные простыни. Сам он остался стоять у края кровати.

Это был момент истины. Момент передачи «товара» вэксплуатацию.

Кира лежала на спине, тяжело дыша. Ее рыжие волосыразметались по черному шелку, словно пролитая магма. Колье холодило горло. Онасмотрела, как Судья неспешно расстегивает пуговицы своей рубашки, обнажая тотсамый твердый, рельефный торс, который она вчера изучала вслепую. Сбросиврубашку, он избавился от брюк.

Он был совершенен и пугающ. В неверном светеприкроватных ламп его золотая маска блестела, делая его похожим на ожившуюстатую минотавра.

Судья опустился на кровать рядом с ней. Его рука леглана ее плоский живот, гладя, успокаивая, подготавливая. Вторая рука скользнула кзастежке ее кружевных трусиков. Тонкая ткань поддалась, и он отбросил ее всторону.

Кира сжала бедра, инстинкт самосохранения в последнююсекунду попытался взять верх. Но Судья мягко, но непреклонно раздвинул ееколени.

Он действовал нежно, методично и опытно. Его длинныепальцы, смазанные специальным густым лубрикантом, скользнули между ее бедер,находя самый центр ее чувствительности.

Кира выгнулась дугой, издав сдавленный, прерывистыйстон. Прикосновение обжигало. Он начал ласкать ее — уверенно, ритмично,настраивая ее нервную систему на нужную частоту. Он знал анатомию удовольствияв совершенстве. Его пальцы проникали в нее, расширяя, подготавливая узкий,нетронутый путь, минимизируя будущую боль, но при этом разгоняя ее возбуждениедо критических, пиковых значений.

— Расслабься, — вибрировал его голос прямо над еелицом. Золото маски холодило ее щеку. — Откройся мне. Отдай мне это.

Кира кусала губы, задыхаясь от нахлынувших ощущений.Ее тело, которое она так долго презирала, сейчас пело, откликаясь на каждую егоманипуляцию. Жар пульсировал в венах. Она чувствовала себя расплавленнымметаллом, который заливают в новую форму.

Когда он понял, что она готова, что ее плоть сталадостаточно податливой и влажной, он навис над ней.

Его руки зафиксировали ее бедра. Он позиционировалсебя, прижавшись к ней своим напряженным, раскаленным естеством.

Кира широко распахнула глаза, вцепившись пальцами вчерные простыни.

Судья подался вперед.

Медленное, неотвратимое, тяжелое проникновение. Кирапочувствовала, как он вторгается в ее закрытый мир. Боль вспыхнула внезапно —острая, разрывающая, физическая констатация того, что ее границы взломанынавсегда. Она вскрикнула, ее ногти впились в шелк, на глазах выступили слезы.

Он остановился, находясь внутри нее наполовину, даваяее телу привыкнуть к чужеродному объему, к этой колоссальной, распирающейтяжести.

— Тише, девочка, тише, — прошептал он, склонившись такнизко, что его дыхание щекотало ее губы. —Ты молодец.

С этими словами он сделал мощный, бескомпромиссныйтолчок бедрами, входя в нее до самого конца, до основания.

Боль слилась с криком, который потонул в гудящейтишине комнаты. Кира почувствовала, как что-то внутри нее разорвалось. Печатьбыла сломана. Девственница с минус тридцатого этажа перестала существовать; еестерли, переформатировали, прошили новым кодом.

В этом соитии не было ни грамма романтики, ни каплилюбви. Это была чистая, концентрированная, почти электрическая чувственность.Это был акт владения.

Судья начал двигаться. Сначала медленно, давая ейвозможность адаптироваться к боли, которая с каждым его фрикционным движениемначала странным, темным образом трансформироваться. Острая резь притупилась,уступая место тяжелому, тягучему трению. Боль стала фоном, на котором началорасцветать пугающее, грязное возбуждение.

Он наращивал темп. Его дыхание за маской стало рваным.Он прижимал ее к постели, доминируя над каждым сантиметром ее пространства. Егоруки блуждали по ее телу, сминая грудь, впиваясь в талию, оставляя на бледнойкоже красные следы от пальцев.

Кира потеряла связь с реальностью. Комната, отель,Санкт-Петербург — всё это исчезло. Остался только этот ритм, вколачивающий внее осознание ее новой роли. Она была вещью. Дорогой, ценной, используемойвещью. И это осознание, парадоксальным образом, освобождало. Ей больше не нужнобыло принимать решения. Ей нужно было только принимать его.

Она начала отвечать на его движения. Золотые туфли,которые она так и не сняла, скользили по черному шелку, когда она инстинктивноприподнимала бедра навстречу его толчкам. Жемчужное колье било ее по ключицам втакт его ритму.

Судья наклонился к ее уху.

— Чья ты теперь? — хрипло спросил он сквозь исказительголоса.

— Твоя… — всхлипнула Кира, не узнавая собственныйсорванный голос. — Ваша…

— Правильно. Моя.

Его толчки стали жесткими, глубокими, животными. Онбольше не сдерживался. Золотая маска нависала над ней, как лик равнодушного ижестокого божества, принимающего подношение.

Напряжение внутри Киры закручивалось в тугую спираль.Смесь боли, адреналина, унижения и животной похоти достигла критической массы.Ее сознание вспыхнуло белым светом, когда мощный, сокрушительный оргазм —первый в ее жизни, вырванный силой, а не подаренный — прокатился по ее телусудорожными волнами. Она закричала, выгибаясь, сжимая его внутри себя.

Секундой позже Судья глухо зарычал, его телонапряглось, как стальной трос, и он излился в нее горячим, пульсирующимпотоком, маркируя свою территорию изнутри.

Он тяжело навалился на нее, придавив своим весом.Металл маски уперся ей в плечо.

Они лежали так несколько долгих минут, пока их дыханиене начало выравниваться. Воздух в спальне был густым от запаха пота.

Наконец, Судья медленно, плавно покинул ее тело.Ощущение пустоты, последовавшее за этим, было почти болезненным.

Он встал с кровати, не оборачиваясь, поднял своюодежду и молча вышел в ванную комнату.

Кира осталась лежать на смятых черных шелковыхпростынях. Ее ноги дрожали, между бедер липко холодила смесь его семени и еесобственной крови.

Она смотрела в темный потолок пентхауса. Старой Кирыбольше не было. На ее месте лежал кто-то другой, пугающий ее саму — женщина,которая только что продала свою душу и поняла, что ей чертовски понравилось этоделать.

Глава 8 «Купальня»

Акт передачи прав собственности завершился. Дефлорацияв мире больших денег не имела ничего общего с романтическим флером бульварныхроманов или неловкостью подростковых спален. Это была сухая, жесткаятранзакция, в ходе которой один актив — девственность — был конвертирован вдругой — капитал.

Кира лежала на спине, раскинув руки. Она смотрела втемный потолок, чувствуя смесь глубокого физического шока и странного,звенящего опустошения. Ее тело мелко дрожало — так вибрирует перегретыйпроцессор после выполнения слишком тяжелой задачи. Старой Киры больше несуществовало. Та девочка-сисадмин в мешковатой толстовке умерла на этом алтаре,разорванная надвое мощными толчками золотого идола. Новая Кира еще не успелазагрузиться до конца. Она висела в лимбе, ожидая, что будет дальше.

Она ожидала холодного отчуждения. В ее представлении омире таких мужчин после завершения акта потребления использованную тару простовыбрасывали. Она ждала, что Судья сейчас наденет свой безупречный костюм,бросит ей какую-нибудь унизительную фразу и уйдет, оставив ее отмываться от егоприсутствия в одиночестве.

Но послышались тихие шаги.

Судья вернулся. Он был обнажен, лишь золотая маскапо-прежнему скрывала его лицо. В полумраке его рельефное тело казалосьвысеченным из темного мрамора.

Вместо того чтобы одеться и уйти, он подошел к краюкровати. Его движения были лишены прежней властной агрессии. Он наклонился надКирой, и от него снова повеяло жаром, запахом пота и ветивера.

Его сильные руки скользнули под ее спину и под колени.

— Что… что вы делаете? — слабо прохрипела Кира. Голоссорвался, горло пересохло от криков.

Он легко оторвал ее от кровати. Кира рефлекторноприжалась щекой к его твердой груди, слыша мерное, спокойное биение его сердца.Он нес ее через спальню к высоким дверям из матового стекла, которые бесшумноразъехались перед ними, открывая вход в ванную комнату.

Ванная пентхауса была размером с квартиру Киры вДевяткино. Это был храм гигиены, облицованный черным сланцем и белым мрамором.В центре пространства возвышалась гигантская, круглая купель, выточенная изцельного куска камня. Из кранов, стилизованных под бронзовые головы горгулий,уже текла вода, наполняя чашу и поднимая в воздух легкие клубы пара.

Судья подошел к купели и осторожно, так бережно,словно она была сделана из тончайшего фарфора, опустил Киру в воду.

Вода была идеальной температуры — в точности равнойтемпературе человеческого тела. Кира погрузилась в нее по ключицы. Тепломгновенно обволокло саднящие мышцы, снимая спазм. Она прикрыла глаза, издавтихий, судорожный вздох.

Судья опустился на колени у края купели. Он взял измраморной ниши натуральную губку, нанес на нее густое, пахнущее сандалом имиррой масло, и начал мыть ее.

Его действия сбивали Киру с толку, ломали все еепсихологические защиты. Этот человек только что жестко, бескомпромиссно лишилее невинности, вколотив в нее свое превосходство. А сейчас его большие руки сдлинными пальцами скользили по ее плечам, груди и животу с такой осторожной,медитативной нежностью, словно он совершал священное омовение.

Губка спустилась ниже. Судья аккуратно раздвинул ееколени под водой. Кира вздрогнула, ожидая новой вспышки боли, но он действовалс хирургической точностью. Он осторожно, методично вымывал из нее кровь —свидетельство ее разорванного прошлого, и свое семя — печать ее новогонастоящего. Вода вокруг ее бедер приобрела бледно-розовый оттенок, который тутже растворялся в бурлящем потоке.

— Ты проявила удивительную выдержку, — произнес Судья.Его голос в акустике мраморной комнаты звучал как молитва. — Я чувствовал твойстрах, но ты не закрылась. Ты отдала мне всё, что я просил. Хорошая девочка.

От этих слов, произнесенных бархатным шепотом из-подзолотой маски, в груди Киры образовался болезненный, сладкий ком. Этот контраст— между животной властностью в постели и этой обволакивающей, почти материнскойзаботой в воде — вызывал тяжелейший когнитивный диссонанс. Это был идеальныймеханизм формирования привязанности. Он разрушил ее границы, причинил боль, атеперь сам же исцелял эти раны, становясь единственным источником покоя.Стокгольмский синдром расцветал в ее психике пышным, ядовитым цветом.

Она смотрела на его маску сквозь пар и понимала, чтоначинает испытывать к этому безликому божеству пугающую, извращеннуюблагодарность.

Закончив омовение, Судья встал, взял с подогреваемогополотенцесушителя огромное, пушистое черное полотенце и развернул его.

— Вставай, — скомандовал он тихо.

Кира послушно поднялась из воды. Она больше нестеснялась своей наготы. В ее теле появилась странная, тягучая грация женщины,познавшей свою суть. Судья закутал ее в полотенце, тщательно и аккуратнопромокая капли воды с ее бледной, алебастровой кожи.

Закончив, он обхватил ее лицо ладонями. Золотая маскаприблизилась к ней вплотную. Кира затаила дыхание.

Судья не стал целовать ее в губы. Он слегка наклонилголову, и холодный металл маски соприкоснулся с ее влажным лбом. Это былдолгий, символический поцелуй. Печать творца на лбу своего голема.

— Восстанавливайся, — произнес он.

Он отстранился, развернулся и молча вышел из ваннойкомнаты.

Кира стояла босиком на сланцевом полу, прижимая кгруди края полотенца. Она слышала, как в спальне шуршит одежда, какзастегивается молния. Через пару минут раздался тяжелый, мягкий звукзакрывающейся входной двери.

Он ушел.

Оставшись одна, Кира почувствовала, как на нееобрушилась звенящая, ватная тишина огромного пентхауса. В воздухе всё еще виселего запах — табак, ветивер и пряности, смешанные с ароматом дорогого мыла. Этообонятельное присутствие делало его отсутствие почти физически болезненным.

Она глубоко вздохнула, плотнее кутаясь в полотенце, имедленно, прихрамывая от ноющей боли между бедер, вышла из ванной.

Ей нужно было осмотреться. Вчера и позавчера она былалишена зрения, воспринимая это пространство лишь как набор тактильных извуковых галлюцинаций. Теперь она могла видеть мир, которому себя продала.

Кира прошла через спальню, даже не взглянув на смятыечерные простыни, и вышла в центральный зал.

Только сейчас она в полной мере осознала циклопическиемасштабы этого жилища. Зал был огромен. Это была не просто роскошь; это былаархитектура, призванная подавлять человеческое эго. Мрамор, платина, редкиепороды дерева. Мебель казалась музейными экспонатами, к которым страшноприкоснуться. В этом пространстве не было места уюту. Здесь всё кричало овласти, о холодной, расчетливой силе, которая управляет миром.

Сзади, в глубине зала, на том самом белом кожаномдиване, где еще недавно сидела Арбитр, что-то лежало.

Кира отстранилась от окна и медленно подошла к дивану.

Там стояла черная матовая коробка. Точно такая же, вкаких ей присылали украшения. Кира опустилась на колени перед столиком ипотянула за шелковую ленту. Крышка легко поддалась.

Внутри, на тончайшей черной бумаге, лежало белье.

Это был комплект из тончайшего, почти невесомогокружева. Но поражал не фасон, а цвет. Белье было глубокого, насыщенного цветаазур. Точно такого же оттенка, как платье Арбитра в первый день их встречи.Цвет морской бездны.

Поверх кружева лежала карточка из плотной фактурнойбумаги. На ней каллиграфическим, уже знакомым почерком было выведено всего однослово:

«Надень».

Никаких «пожалуйста». Никаких объяснений. Лаконичный,алгоритмичный приказ.

Кира смотрела на этот лоскуток синей ткани. Ее тело,только-только расслабившееся в теплой воде, снова натянулось, как струна.Ноющая боль внизу живота напомнила о том, что ночь еще не закончена. Контрактбыл подписан с тремя мужчинами. И если Судья взял свое, это не значило, чтоостальные откажутся от своей доли актива.

Белье цвета азур было не подарком. Это была униформадля следующего акта.

Кира сглотнула густую слюну. Чувствуя себя абсолютнопослушной, безвольной куклой, марионеткой в руках невидимых кукловодов, онаотбросила черное полотенце на мраморный пол.

Оставшись обнаженной в слепящем белом свете пентхауса,она взяла из коробки кружево и начала медленно, с покорностью приговоренной кзакланию жрицы, облачаться в цвет морской бездны.

Азурное кружево легло на фарфоровую кожу, какизысканная татуировка, выбитая иглами страха и покорности. Ткань была настолькотонкой, что казалась голограммой, оптической иллюзией, призванной не скрытьнаготу, а лишь подчеркнуть ее абсолютную уязвимость. Кира застегнула крошечныекрючки на спине, глядя на свое отражение в темном стекле панорамного окна.

В этом цвете морской бездны она действительно походилана жертву, которую древние греки готовили к закланию Посейдону.

Ноющая, саднящая боль между бедер пульсировала в тактее сбивчивому дыханию. Тело всё еще переваривало шок от грубого,бескомпромиссного взлома ее физиологических границ. Кира надеялась напередышку. Ее операционная система требовала перезагрузки, чтобы интегрироватьновый опыт в картину мира.

Но у алгоритмов этого места был свой, безжалостныйтайминг.

Едва она успела поправить тончайшие бретельки, как заее спиной раздался звук, от которого кровь мгновенно заледенела. Двустворчатыедвери пентхауса не открылись плавно и бесшумно, как в прошлый раз. Онираспахнулись резко, с властным, тяжелым стуком, словно их толкнули ногой или сразмаху ударили ладонями.

Кира резко обернулась, инстинктивно прикрыв грудьруками.

В слепяще-белом свете зала стоял второй мужчина.

Если от «Судьи» веяло спокойной, монументальнойгравитацией, то этот человек излучал совершенно иную энергию. Это была энергияжесткого, бескомпромиссного излучения. Радиация власти, выжигающая любую волю ксопротивлению на молекулярном уровне.

Он был статным, широкоплечим, с массивной, тяжелойгрудной клеткой и руками, чьи тугие, налитые силой мышцы не мог скрыть дажедорогой шелк рубашки. На вид ему было около сорока лет. Светлые, почтипепельные волосы, абсолютно прямые и густые, падали небрежными локонами на егои лоб, но вместо лица на нее смотрело золото.

Его маска отличалась от той, что носил Судья. Это небыл лик властного царя. Это было лицо мыслителя, искаженное глубокими, резкимиморщинами ума и суровой, курчавой бородой. Широкий лоб, глубоко посаженныеглаза, тяжелые надбровные дуги.

Мужчина сделал шаг вперед. От него пахло холоднымозоном, кедром и чем-то острым, металлическим — так пахнет оружейная смазка илисвежеотпечатанные банкноты.

— Можешь опустить руки, Кира. Стыд в твоем положении —это нецелевое расходование энергии, — произнес он.

Его голос, пропущенный через золотой войсморфер маски,звучал иначе, чем у Судьи. В нем не было бархата или обволакивающей мягкости.Он был резким, низким, с легким хрипящим обертоном, словно звук работающейфрезы. Это был голос ментора, который не терпит возражений и не знает жалости кнерадивым ученикам.

— Я — Учитель, — констатировал он, приближаясь к нейуверенным, хищным шагом.

Кира попятилась, но ее спина тут же уперлась вхолодное стекло панорамного окна. Бежать было некуда.

Учитель подошел вплотную. Его аура подавляла,заставляла физически сжиматься. Он не стал ее трогать сразу. Вместо этого онмедленно, оценивающе оглядел ее с ног до головы, словно механик, осматривающийдвигатель перед тем, как разобрать его на детали.

Он замечал. Он видел, как она двигается — осторожно,чуть скособочившись на правую сторону, инстинктивно защищая ту часть тела,которая ещё ныла после первого раза.

— Болит? — спросил он. Не сочувственно. Констатирующе.