Полная версия:
До последнего прилива
Илья появился к пяти, с рюкзаком на одном плече и пакетом черешни в руке. Я как раз мыл в подсобке порез на большом пальце. Он остановился в дверях, посмотрел на кровь в раковине и покачал головой.
— За пять дней уже начал разбирать себя на материалы?
— Задел профиль. Ты как приехал?
— Автобусом. Такой жёлтый, с колёсами. Люди выходят, люди заходят. Тебе бы попробовать.
Я закрутил воду.
Илья обнял меня одной рукой, хлопнул по спине и отступил, разглядывая лицо. Брат был ниже меня, но шире в плечах. Когда смеялся, делался похож на мальчишку, которому я разрешал не делать уроки до позднего вечера. Пока не смеялся — было видно, что ему двадцать шесть и собственных решений он принял уже больше, чем я успевал заметить.
— На сколько?
— На несколько дней. Работу взял с собой. Если поселишь рядом с перфоратором, завтра же уеду.
— Номер найдём.
Из коридора показалась Ника.
— Илья?
Он обернулся, и его лицо сразу изменилось. Не тревогой. Радостью, к которой он не приготовился.
— Вот теперь вижу, что действительно приехала.
Ника подошла и обняла его. Легко, без той короткой задержки, с которой встречала меня. Я отвернулся к аптечке. Не потому, что они мешали. Потому, что эта разница была точной и справедливой, а принять её всё равно оказалось неприятно.
— Ты же должен быть маленький, — сказала Ника, отпуская брата.
— Я старался. В какой-то момент перестало получаться.
— Ему восемнадцать было, — заметил я.
— Спасибо, Сеня. А то я почти убедил женщину, что мы виделись в детском саду.
Ника засмеялась и взяла у него пакет с черешней.
— Пойдём. Я покажу, где здесь не работает холодильник. Но Ася считает, что это временно.
— В отличие от моей молодости, — сказал Илья и пошёл за ней.
Я остался с открытой коробкой пластырей.
Ужинали на кухне за рабочим столом. Ася решила, что приезд гостя не основание переставать резать овощи, поэтому между тарелками стоял таз с огурцами. Илья помогал ей, хотя раньше его кулинарные умения ограничивались заказом доставки. Тимур принёс из машины маленькую колонку и спросил, не мешает ли музыка. Ника разрешила, а через минуту начала спорить с выбранной песней.
Я видел, как у неё отходит напряжение в плечах. Как она смеётся с наполненным ртом и потом прикрывает губы ладонью. Как поправляет рукав, пока режет хлеб. В её отсутствие я представлял, что встреча будет состоять из больших слов, признаний, объяснений. Оказалось, сильнее всего меня выводило из равновесия то, что она могла просто сидеть рядом.
Потом Ника ушла звонить клиенту. Ася отправила Тимура разбираться с холодильником. Илья собирал тарелки медленнее, чем требовалось.
— Она знает? — спросил он.
Я поставил стакан в мойку.
— Что именно?
Брат посмотрел на меня. Я сразу пожалел о вопросе.
— Не делай со мной это.
— Ещё нет.
— Она приехала надолго?
— До открытия. Если раньше не передумает.
— А ты чего ждёшь?
За дверью стукнули каблуки Ники. Она прошла мимо, разговаривая по телефону, и я услышал её рабочее «нет, такой свет мы получим только утром». Не голос девушки на пирсе, не голос человека, которому мне предстояло причинить боль. Обычная женщина решала обычную задачу.
— Я не хочу вывалить всё на неё в первый же день, — сказал я.
— Сегодня пятый.
Я молчал.
— Я не буду говорить за тебя, — сказал Илья. — Но и помогать тебе изображать, будто ты просто хороший парень со сложной судьбой, не буду.
Он взял последнее блюдце и открыл воду.
* * *Вечером я шёл по второму этажу с коробкой новых ручек. В коридоре горела только половина ламп. Ника стояла возле своего номера и пыталась одновременно держать ноутбук, зарядку и стопку образцов.
— Сейчас уроню, — предупредила она.
Я успел подхватить ноутбук, когда он уже пополз вниз. Ткань рассыпалась по полу. Ника прижала к груди зарядку, будто та была последней уцелевшей ценностью.
— Отлично. Очень взрослая женщина.
— Профессиональная разгрузка, — сказал я.
Мы присели одновременно. Её колено коснулось моего. Ника потянулась за синим образцом в тот же момент, что и я, и наши руки встретились.
Она не отдёрнула пальцы сразу.
В узком промежутке между нами пахло её шампунем, нагретой тканью и морским воздухом из открытого окна. Я видел светлую отметину на её предплечье, которой раньше не было. Не знал, откуда она. Не знал множества других вещей, которые со мной никто не делил восемь лет.
Ника подняла голову.
— Ты порезался.
Пластырь на большом пальце отклеился. На нём выступило красное пятно.
— Уже перевязал.
— Плохо.
Она коснулась края пластыря. Я мог бы остаться так ещё на несколько секунд. Подвинуться ближе. Проверить, что означает её неподвижность. Вместо этого убрал руку и собрал ткань с пола.
— Заменю, — сказал я.
Ника медленно встала. Я подал ей ноутбук, затем стопку образцов. Между нами снова оказалось достаточно места.
— Спасибо за день, — произнесла она.
— Двери уже стоят. Можно принять.
Ника улыбнулась, но не так, как днём. Тише.
— Можно.
Она открыла свой номер. Я остался с коробкой ручек в руках и подождал, пока закроется дверь. Не прислушивался. Просто смотрел на синюю полоску ткани, которую она не заметила и оставила у меня на ладони.
Потом постучал, вернул её и ушёл вниз менять пластырь.
Глава 7. Вода держит
НикаНа фотографии кровать выглядела так, будто её только что покинул очень организованный человек. В жизни под ней лежал шуруп, в углу стояло ведро, а я пятнадцать минут пыталась заставить простыню согласиться с существованием прямых линий.
— Может, она не обязана быть такой гладкой? — спросила Ася.
— Она обязана хотя бы не напоминать карту высот.
Подруга стояла в дверях с двумя бутербродами на тарелке. Один уже надкусила.
— Ты продаёшь людям отдых или операционный стол?
Я опустила камеру. На светлом покрывале действительно получилось что-то больничное: слишком туго натянутый край, две одинаковые подушки, пустая прикроватная тумба. Я убрала одну подушку на стул, положила на тумбу стакан, поправила штору. Полоса утреннего света дошла до изголовья.
— Вот теперь похоже, что здесь можно жить, — сказала Ася.
— Только не ешь над кроватью.
Она посмотрела на свой бутерброд и отступила за порог с преувеличенной осторожностью.
В шесть утра отель был почти бесшумен. Из кухни тянуло поджаренным хлебом; где-то внизу Марина разговаривала с горничной. Я снимала четвёртый номер основного корпуса. Пока он был готов только для фотографии: вода проверена, окна открывались, но список мелочей на двери всё ещё занимал целый лист. Гостей сюда не поселили бы даже за самую красивую подпись в интернете.
Арсений это повторял спокойно, без обычного желания выиграть спор. Я тоже не собиралась продавать обещание горячего душа, который существовал только в смете. Но мне хотелось показать комнату так, чтобы за ней можно было увидеть лето.
Я присела на корточки, выровняла вертикаль окна и сделала кадр. Затем ещё один, ближе к стулу. В отражении стекла оказалась часть моего лица: усталые глаза, торчащая прядь, след ткани на щеке. Вчера уснула на образцах.
Ася протянула мне второй бутерброд.
— Ешь. Ты начинаешь смотреть на подушки как на людей, которые тебя предали.
— Они ещё успеют.
Мы сели на подоконник в коридоре. Край камня приятно холодил бёдра. Под окном Тимур выгружал из машины инструмент, а Илья помогал ему распутать длинный удлинитель. Они не справлялись с этим вдвоём и вместо работы смеялись.
— Твой приезжий симпатичный, — сказала Ася.
Я повернула голову.
— Илья?
— Я про перфоратор. Но Илья тоже ничего.
— Тимур не приезжий.
Подруга сделала вид, что очень заинтересовалась помидором в бутерброде.
— А я разве про него?
Внизу Тимур поднял голову и помахал нам. Ася помахала в ответ так быстро, что чуть не уронила тарелку. Я засмеялась. Она ткнула меня локтем.
— Снимай свою кровать.
* * *Первый запрос пришёл после полудня.
Не бронь. Женщина по имени Полина увидела старую страницу «Маяка», нашла наш новый номер и хотела узнать, будет ли отель работать к концу июля. Ехала с подругой на шесть ночей. Им требовались две отдельные кровати и возможность сдать мокрые вещи после пляжа.
Я перечитала сообщение два раза. Потом отнесла телефон Марине.
— Здесь спрашивают про конец июля.
— Я умею читать, — сказала она, но взяла телефон обеими руками.
Я почувствовала себя глупо. Марина прожила с этим отелем больше лет, чем я успела прожить вообще, а я принесла ей один вопрос незнакомого человека как доказательство, что мир не закончился.
Она увеличила текст.
— Две кровати есть в третьем и седьмом. Седьмой с видом на двор. Там тихо.
— Они спрашивают, можно ли уже вносить предоплату.
У Марины дрогнули губы.
— Можно написать, что мы свяжемся, как только подтвердим готовность. Не будем брать деньги раньше.
Я кивнула. Мы вместе составили ответ: планируем открытие двадцать первого июля, сейчас идут работы, готовы предварительно записать пожелания и вернуться с подтверждением. Я добавила две фотографии, на которых не прятала близость соседнего дома и обычный, без пальм, двор.
Арсений пришёл за списком светильников и застал нас над телефоном.
— Что случилось?
— Две женщины хотят сушить у нас купальники, — сказала я.
— Серьёзные намерения.
— Очень. Отдельные кровати, шесть ночей.
Он прочитал ответ, который мы ещё не отправили.
— Всё честно, — сказал он и вернул телефон.
Мне почему-то стало жарко от двух этих слов. Наверное, потому, что они касались работы. Не прошлого. Не наших неудач. Того, что я делала сейчас и делала хорошо.
Я отправила сообщение и положила телефон экраном вниз.
— Светильники на столе. Справа, под рулеткой.
— Уже нашёл.
Арсений поднял папку. Мы зачем-то ещё несколько секунд смотрели друг на друга. Марина деликатно, но очень громко выдвинула ящик с документами.
— А кофе закончился, — сообщила она.
Я отвернулась первой.
* * *В половине пятого Ася вошла в мой номер и положила на ноутбук полотенце.
— Собирайся.
— У меня отбор.
— У меня тоже. Между нормальной подругой и женщиной, которая однажды начнёт разговаривать с балансом белого. Выбираю пока тебя.
Я посмотрела на часы.
— Через час свет для балконов.
— Через час мы вернёмся. Море в семи минутах. Ты приехала на берег, Ника. Это огромная мокрая штука за окном, которую ты используешь как источник отражённого света.
Я хотела возразить. Потом увидела её купальник под расстёгнутой рубашкой, старые шлёпанцы, крем, который она уже держала наготове, и поняла, что спор займет больше времени, чем дорога.
На пляже было немного людей. Семья с большим зонтом, два мужчины у волнореза, женщина читала под тентом, придерживая страницы бутылкой воды. Мы выбрали место подальше от спуска. Я оставила телефон в сумке и долго стояла у самой кромки, позволяя воде добираться до щиколоток.
— Ты помнишь, что умеешь? — спросила Ася.
— Разумеется.
— Ты стоишь, как будто тебе сейчас дадут инструкцию.
Я первой пошла в воду.
Она была прохладнее воздуха, с тёплыми слоями у поверхности. На третьем шаге песок ушёл из-под пятки, и я засмеялась от неожиданности. Ася рядом шумно вдохнула и выругалась на холод без особой убеждённости. Потом мы поплыли вдоль берега, не уходя за буйки.
Море не спрашивало, продам ли я отель. Ему было совершенно всё равно, сколько я заработала на последней съёмке и чем закончился вчерашний разговор с матерью. Нужно было поворачивать голову, дышать и двигать руками. Я успела забыть, насколько это приятно — делать что-то, где результат не остаётся файлом на диске.
Когда мы вышли, я заметила Арсения у спуска.
Он нёс две складные металлические рамы. Рядом шёл Илья с пакетом крепежа. Оба остановились возле мужчины из пляжного проката. Тот показывал на сломанную опору тента и говорил что-то, активно размахивая пальцем.
— Совпадение, — сказала Ася.
— Я ничего не спросила.
— Ты вытерла плечо три раза. Оно уже сухое.
Я бросила в неё край полотенца. Арсений поднял глаза как раз в этот момент.
Он не пошёл к нам сразу. Договорился с мужчиной, поставил рамы возле будки, вытер ладони о брюки. Я успела решить, что он просто кивнёт издалека. Вместо этого Илья направился к нам, и Арсений пошёл рядом.
— Сезон открыли без нас? — спросил брат.
— Вы были заняты металлическими вещами, — сказала Ася. — Мы не хотели мешать отношениям.
Илья сел на свободный край полотенца, предварительно спросив разрешения. Арсений остался стоять. Я заметила, что он смотрит мне в лицо с такой сосредоточенностью, будто остальные части меня представляли слишком трудную задачу.
— Купался? — спросила я.
— Пока нет.
— Жаль. Я бы сняла хорошее доказательство, что ты иногда отдыхаешь.
— У тебя камера?
Я показала на пустые руки.
— Сегодня без неё.
Он улыбнулся. Ветер трепал край его футболки. На виске осталась пыль, возле шеи темнел маленький след от ремня. Мне вдруг до нелепого захотелось стереть эту пыль большим пальцем.
— Тогда доказательств не будет, — сказал он.
Арсений снял футболку, сложил её на раме и пошёл к воде. Я опустила глаза к сумке, но успела увидеть его спину. Она стала шире, чем в моей памяти. У левого плеча белел шрам, которого я не знала. Обычный, небольшой. От этого незнания внутри неприятно кольнуло.
Ася молча протянула мне бутылку.
— Даже не начинай, — сказала я.
— Я пока только даю воду. Всё остальное ты прекрасно делаешь сама.
* * *Мы задержались дольше обещанного часа. Балконы можно было снять на следующий день. Я не сразу позволила себе принять эту мысль, но потом мир не рухнул, и я решила проверить её ещё раз.
Арсений вернулся из воды, сел на песок чуть поодаль и откинул голову, подставляя лицо солнцу. Илья рассказывал Асе о работе, в которой я поняла только слово «сервер». Подруга задавала вопросы с такой серьёзностью, будто собиралась заказать у него кухонную вытяжку с искусственным интеллектом.
Я села рядом с Арсением. Между нами оставалось полметра песка.
— Хорошо? — спросила я.
— Очень.
Он говорил о море. Наверное. Я посмотрела на его мокрые ресницы и решила не проверять.
— Мы с Мариной ответили тем женщинам, — сказала я. — Они согласны подождать подтверждения.
— Это хороший знак.
— Или у них пока нет других планов.
— Ты любую хорошую новость сначала проверяешь на подвох?
Я обняла колени.
— Не любую.
Арсений повернул голову. Я не отвела глаз.
Ветер принёс с набережной запах жареной кукурузы. За спиной кто-то смеялся, хлопнула крышка сумки-холодильника. Мне захотелось, чтобы этот вечер состоял только из таких звуков. Чтобы рядом со мной сидел мужчина, которого я могла рассматривать без возвращения в тот год.
— Я рада, что вышла, — сказала я.
Он ничего не присвоил в моих словах. Просто кивнул.
— Я тоже.
Обратно мы шли вчетвером. На подъёме у меня выскользнул из сумки мокрый купальник. Я успела прижать его локтем к боку, но полотенце упало. Арсений поднял его и протянул мне. Смешная бытовая неудача почему-то смутила сильнее, чем пляж.
— Спасибо.
— Ника.
Я обернулась.
Он держал в другой руке мою заколку. Ту самую, которая всё время терялась в сумке.
— Это тоже твоё.
Я забрала её с его ладони. Пальцы были уже сухими и тёплыми. Ася впереди громко потребовала от Ильи рассказать ещё про сервер, хотя до этого, кажется, устала от объяснений.
Мы оба услышали и улыбнулись.
В отеле я повесила купальник на балконе, открыла ноутбук и отобрала четыре снимка для страницы. На последнем солнце лежало на пустом стуле так, что мне захотелось сесть туда самой.
Я оставила этот кадр. Затем закрыла ноутбук, хотя могла бы работать ещё два часа, и пошла ужинать.
Глава 8. Свет, который можно оставить
АрсенийСветильники продавала женщина, которая не верила, что их действительно собираются куда-то повесить.
— Обычно берут в декорации, — сказала она. — Для фотографии, для кафе, где всё понарошку старое. А у вас что?
— Старое по-настоящему, — ответила Ника.
Женщина удовлетворённо кивнула и отдала ей ключ от железного сарая.
Мы приехали на рынок раньше, чем разошлись обычные продавцы. Здесь, за рядами с фруктами и пляжными полотенцами, по четвергам выставляли вещи из закрытых пансионатов, кафе и квартир. Я запомнил это место ещё по первому приезду. Тогда купил у одного мужчины ящик дверных петель, из которых подходящими оказались четыре. Ника, услышав историю, сказала, что вопрос не в количестве петель, а в том, сколько коробок с непонятным железом я готов хранить ради возможности когда-нибудь оказаться правым.
Ответ я решил не давать.
В сарае пахло пылью и нагретой фанерой. Над столом висела связка абажуров, похожая на странный урожай. На полу стояли коробки с проводами. Ника включила фонарик и отодвинула полупрозрачный пластик.
— Вот они.
Два бра с матовыми стеклянными чашами лежали в одеяле. Латунь потемнела, на одной чаше виднелась царапина, но форма была хорошая: спокойная, без попытки изобразить дворец. Почти такие висели когда-то возле лестницы «Маяка».
Ника провела пальцем по стеклу.
— Папа их снял, когда делал в холле «современный ремонт».
Она показала кавычки свободной рукой. Я помнил этот ремонт. Чёрные глянцевые панели, огромные часы без цифр, холодные лампы, от которых люди в зеркале выглядели заболевшими.
— Эти, кажется, из «Ласточки», — сказал я.
— Знаю. Но похожие.
Я поднял один светильник. Крепление сохранилось, клеммы требовали замены, провод был старый, потрескавшийся у основания.
— Корпуса можно оставить. Начинку полностью меняем. Электрик посмотрит, затем решим, куда ставить.
Ника перестала гладить стекло.
— Я не собиралась просто воткнуть в розетку.
— Я не об этом.
— Ты сказал это таким тоном, будто у меня уже в руках вилка.
Я опустил бра на стол.
— Извини. Провод плохой. Иногда говорю быстрее, чем думаю, как это звучит.
Она посмотрела на трещину в изоляции, потом на меня.
— Поняла. Давай сфотографируем и отправим электрику. Чтобы не тащить обратно бесполезное стекло.
Мы сделали снимки. Пока ждали ответа, хозяйка рассказывала, где ещё лежат вещи из старых гостиниц. Ника слушала внимательно. Она умела разговорить человека без ощущения допроса: замечала кольцо, спрашивала о фотографии в рамке, возвращалась к деталям, которые другой уже успел забыть. Через десять минут выяснилось, что в соседнем контейнере есть столик, вполне подходящий для нашей лестничной площадки.
Я стоял рядом и понимал, как мало видел её в работе прежде. В двадцать лет Ника снимала всё подряд, меня в том числе. Мне казалось, что камера была способом смотреть на мир, а настоящая профессия появится потом, когда она определится. Эта снисходительная мысль неприятно всплыла сейчас. Я любил её талант, пока он помещался в моё представление о том, какой будет её жизнь.
— Что? — спросила она.
— Смотрю, как ты торгуешься.
— Я ещё не начала.
— Тогда предупреждаю, что впечатлён заранее.
Она улыбнулась уголком рта и повернулась к хозяйке.
Через четверть часа у нас были два бра, столик и старая книга учёта, которую Ника выбрала не для номера, а для себя. По пустым клеткам на последних страницах кто-то когда-то рисовал корабли.
* * *На обратном пути мы остановились у маленькой пекарни. За окном вынимали хлеб из печи, и Ника сказала, что не поесть здесь будет невежливо по отношению к запаху.
Столики на улице стояли слишком близко. Я сел спиной к прохожим, чтобы они не задевали её стул. Ника заметила, но ничего не сказала. Развернула бумажный пакет и достала два пирожка, один чуть разломился по шву.
— Этот тебе, — сказала она.
— Почему?
— У него сложный характер. Договоритесь.
Начинка обожгла язык. Я сделал вид, что всё нормально, и Ника тут же протянула мне воду.
— Взрослый мужчина, — произнесла она с искренним сочувствием.
— Профессиональная травма.
— Ты архитектор. Вы обжигаетесь об амбиции, а не картошку.
Я засмеялся и закашлялся. Она смотрела на меня поверх стакана, улыбаясь открыто, как накануне на пляже. Солнечный свет проходил через тонкую ткань её рукава. На губе осталась крошка. Я заметил её и потерял нить разговора.
— Что ещё купим? — спросила Ника.
— Ничего.
— Отличный ответ. Запомню, когда увидишь железный ящик без назначения.
Я отвёл взгляд к дороге. Мужчина на велосипеде объехал припаркованную машину, из соседней лавки выносили ящики с абрикосами. Утро шло своим чередом. Мы могли бы провести его так, не касаясь всего, что заставляло нас в отеле проверять каждое слово.
Ника перестала улыбаться первой.
— Зачем ты вернулся, Арсений?
Она не выделила вопрос паузой. Не сделала из него проверку. Просто положила недоеденный пирожок на пакет и посмотрела мне в лицо.
Я слишком много раз отвечал на это сам себе. Каждый раз получалось немного удобнее.
— Хотел сделать с отелем то, что давно должен был, — сказал я.
— Отремонтировать?
— В том числе.
Она ждала.
— Я знал, что Олег продаёт долю. Поговорил с ним. Сначала думал, что помогу найти покупателя. Потом понял, что не хочу отдавать всё под снос.
— И купил.
— Да.
— Чтобы сохранить моё детство?
В её голосе появилась сухость. Я услышал, насколько легко было попасть в ловушку красивого ответа.
— Нет. Я не имею права покупать твоё детство. Мне самому важен этот отель. И я хотел исправить то, что сделал здесь.
Ника перевела взгляд на проезжающую машину.
— Раньше ты говорил «то, что случилось».
Я помнил. Люди очень хорошо помнят, когда меняется формулировка, от которой зависела их жизнь.
— Раньше я много выбирал удобные слова.
— А сейчас?
— Сейчас тоже тянет. Но стараюсь замечать.
Она провела большим пальцем по краю бумажного пакета. Разгладила складку, которую тут же смял ветер.
— Мне бы хотелось знать, что конкретно ты исправляешь. Здесь всё слишком похоже на нашу старую жизнь. А ты ведёшь себя так, будто можешь по чуть-чуть вкладывать в неё деньги, и в какой-то момент она перестанет болеть.
Я отодвинул стакан.
— Деньги ничего такого не сделают.
— Хорошо, что ты это понимаешь.
Мне хотелось сказать, что я понимаю и другое: как она смотрела тогда на пирс, как дождалась сообщения, как всё, вероятно, объясняла себе потом. Но я этого не знал. Только воображал, а она имела право не получать от меня ещё одну чужую версию собственной боли.
— Я расскажу, — сказал я. — Не здесь, посреди завтрака. И не за один разговор, чтобы потом сказать: ну вот, теперь ты всё знаешь.
Ника долго смотрела на меня.
— Я не обещаю, что захочу слушать, когда ты наконец соберёшься.
— Знаю.
— Не уверен, что знаешь. Ты привык выбирать момент. У меня тоже есть такое право.
Она взяла пакет. Я расплатился за свой кофе, она за свой, и мы пошли к машине.
Я нёс светильники, завёрнутые в одеяло. Вещи были хрупкими и неудобными. Проще всего оказалось думать о том, чтобы не ударить стекло о дверь.
* * *В отеле нас встретила Марина с сообщением, что в пятом номере с трудом открывается окно. Я хотел сразу пойти наверх, но Ника положила ладонь на коробку с бра.
— Сначала это поставим. На лестнице оставлять нельзя.
Мы отнесли покупки в пустой кабинет. Она развернула одеяло, нашла на стекле отпечатки пальцев и засмеялась.
— Я столько времени гладила эту чашку, будто она кот.
— Кот был бы против поездки в багажнике.
— В зависимости от багажника.
Обычный разговор вернулся не сразу, но вернулся. Мне не хотелось торопить его и тем самым обесценить сказанное у пекарни. Ника тоже не изображала, что всё хорошо. Просто люди иногда ставят на стол чашу, протирают её салфеткой и продолжают день, даже если внутри у них не порядок.
Электрик написал, что корпуса по фотографиям выглядят пригодными, но заберёт их на осмотр и замену деталей. Ника отправила ему адрес и спросила, когда удобно приехать. Затем достала старую книгу учёта.
— Смотри.
На пустой странице стояло карандашом: «Саша плюс Лена». Ниже — кривой корабль с огромной трубой.
— Великая история, — сказал я.
— Может, они расстались через неделю.
— Может.
— Но корабль он ей нарисовал старательно.
Я посмотрел на её руку. Она держала книгу за самый край, чтобы не сломать корешок. Мне вспомнилась другая тетрадь, которую я когда-то так и не отправил. Ника не знала о ней. И я пока не мог решить, нужно ли ей вообще это знать. Неотправленные хорошие слова ничего не меняли в том, что я сделал.
