До последнего прилива

— Свет преступный.

— Прекрасно. У меня как раз преступное лицо.

Полоска вышла тёплой. Мы взялись за неё одновременно, потом долго не могли договориться, кому достанется кадр с поцелуем. В конце концов Ася вернулась в кабинку и заказала второй экземпляр, прежде чем я успела объяснить, что могла просто переснять первый.

— Мне нужен настоящий, — сказала она.

Мы сели на скамейку рядом с пакетами. Я смотрела на крошечную себя. Глаза почти закрыты, волосы во все стороны, на щеке видна складка от улыбки. В нормальной работе я попросила бы переснять. Здесь ничего исправлять не хотелось.

— У тебя такие есть? — спросила Ася.

— Какие?

— Где ты сама. Не селфи на объекте, чтобы показать клиенту, что ты уже приехала.

Я полезла в телефон. В папке нашлись три фотографии обуви, удостоверение для пропуска на съёмку и снимок, на котором я случайно отразилась в чайнике. Ася начала смеяться ещё до того, как я закончила искать.

— Зато чайник хорошо получился, — сказала я.

Она положила голову мне на плечо.

— Ты вечно снимаешь, как люди живут. А тебя потом искать негде.

Я хотела ответить, что это обычная беда фотографа. Не сказала. На экране действительно было больше комнат, чем собственных лиц. Пустые хорошие комнаты, из которых я выходила сразу после работы. Мне вдруг стало досадно, что я могу подробно вспомнить оттенок стен в гостинице на другом конце страны и почти не помню, что ела там вечером.

— Будем исправлять? — спросила Ася.

Я подняла полоску.

— Уже начали.

* * *

До воды мы всё-таки дошли. Ася сняла сандалии, вручила мне сумку и пошла по мокрому песку с такой решимостью, будто собиралась предъявить морю условия поставки.

Я села на край настила. Она обернулась.

— Ты чего?

— Тарелки охраняю.

— Им ничего не будет.

— Ты двадцать минут назад не доверила их людям в кафе.

— Море пока не просило попробовать мой соус.

Я спрятала пакеты под настилом, сняла обувь и пошла к ней. Вода оказалась теплее, чем утром несколько дней назад. Ася зашла по колено, замерла и сообщила, что вполне достаточно познакомилась с местной природой.

— Я думала, ты сейчас поплывёшь.

— Я без купальника.

— Ты в шортах.

— Именно. Они мне нравятся сухими.

Мимо нас прошёл мальчик с ведром. Посмотрел на Асю, на меня, снова на Асю.

— Здесь не глубоко, — сказал он с вежливостью инструктора.

— Спасибо, — ответила подруга. — Мы изучаем береговую линию.

Мальчик кивнул и пошёл дальше. Мы дождались, пока он отойдёт, и расхохотались. Ася согнулась так, что намочила край шорт, выругалась на собственную предусмотрительность и брызнула в меня водой.

Я ответила. Очень умеренно. Она сочла иначе.

Через минуту мы обе стояли с мокрыми рукавами, и ни у одной не осталось убедительной причины вести себя достойно. Я смеялась, закрывая лицо, Ася пыталась отомстить и жаловалась, что у меня длиннее руки.

Вернулись на настил красные, солёные, совершенно непохожие на двух женщин, которые час назад серьёзно обсуждали условия личного счастья под навесом.

Я разложила на коленях фотополоски. Одну Ася убрала в сумку, вторую я спрятала между телефоном и чехлом. Не для того, чтобы потом опубликовать. Просто хотелось носить с собой доказательство, что этот день состоял не только из чужого танца и моих вопросов.

— Мне не надо будет сейчас спрашивать, всё ли у тебя хорошо? — спросила Ася.

— Нет. Можешь спросить, сохнут ли у меня штаны.

— Вопрос сложный. У тебя мокрая задница.

— Зато профессиональный глаз.

Мы забрали посуду и пошли наверх, останавливаясь в тени. У калитки отеля Тимур увидел наши пакеты, посмотрел на мокрые рубашки и очень осторожно спросил, где именно мы покупали тарелки.

— Сложный маршрут, — сказала Ася.

Он забрал у неё тяжёлый пакет. Не стал комментировать ни маршрут, ни то, как она придержала влажную ткань у плеча. Подруга проводила его взглядом, потом заметила, что я смотрю, и немедленно спросила, собираюсь ли я помогать с ужином.

Собиралась. Но прежде поднялась к себе, переоделась и поставила фотополоску у зеркала. Уместилась она там хуже, чем в чехле. Я подвинула стакан с расчёсками и оставила.

* * *

Мама позвонила, когда я мыла посуду после пробного ужина.

— Ты можешь говорить, Вероника?

Я вытерла руки полотенцем. Полное имя означало, что она либо волнуется, либо приготовилась сообщить что-то, к чему сама ещё не привыкла.

— Могу. Что случилось?

— Ничего не случилось. Я взяла билет. Приеду через четыре дня.

Я села за кухонный стол.

— Серьёзно?

— Несерьёзно брать билет было бы дороже. Его потом пришлось бы сдавать.

Я улыбнулась. Мамины шутки всегда появлялись именно там, где ей самой хотелось спрятать уязвимость.

— Я тебя встречу.

— Встречай. Только я не хочу жить в отеле.

— Почему?

Она помолчала.

— Потому что хочу приезжать туда, когда сама решу. Нашла квартиру недалеко от рынка. На неделю пока. Потом посмотрим.

— Хорошо.

Мне хотелось сразу рассказать о краске, о светильниках, о заявке от Полины. Потом — об Арсении. Я не знала, какую часть мама готова услышать и какую мне самой не стыдно произнести.

— Он здесь, — сказала я наконец.

— Я знаю, Ника.

— Не только работает. То есть работает, конечно. Но мы разговариваем.

Из трубки донёсся тихий стук: мама, вероятно, поставила чашку на стол.

— Ты хочешь спросить, против ли я?

— Не знаю. Наверное, хотела, чтобы ты узнала от меня.

— Тогда спасибо, что сказала.

Я закрыла глаза. От простой фразы стало легче и одновременно грустно. Мне было двадцать восемь, а я всё ещё ждала, что кто-нибудь более взрослый решит, какие чувства мне разрешено испытывать рядом с человеком, причинившим нашей семье боль.

— Я не понимаю, что делаю, — призналась я.

— А тебе обязательно сейчас всё назвать?

— Мне было бы спокойнее.

— Иногда от названия ничего спокойнее не становится. Ты будешь знать, где лежит коробка, а внутри всё останется как было.

Я засмеялась. Мама тоже.

Потом мы обсудили поезд, магазин возле квартиры, её руку, которая болела на смену погоды. Я не стала говорить, что море поможет. Море не помогало со всем, как бы нам ни хотелось использовать его вместо обещаний.

После звонка я ещё несколько минут сидела в кухне. Арсений вошёл за водой, увидел меня и остановился возле холодильника.

— Что-то случилось?

— Мама приедет.

Он не ответил сразу. Я заметила, как напряглась шея.

— Когда?

— Через четыре дня. Снимет квартиру в городе.

Арсений кивнул.

— Если нужно что-то привезти или встретить…

— Я встречу сама. Но спасибо.

— Конечно.

Я смотрела, как он наливает воду. Хотелось спросить, страшно ли ему. Хотелось, чтобы ответ был «да», потому что мне самой было страшно, и я больше не хотела единолично разбираться с этим чувством.

— Ты не рад? — спросила я вместо этого.

Он поставил стакан.

— Я хочу её увидеть. И боюсь.

Прямой ответ застал врасплох. Я опустила глаза на мокрый край стола.

— Я тоже.

Арсений сел напротив. Не пытался взять меня за руку. Мы немного помолчали, слушая, как Ася в подсобке разговаривает с Тимуром о новых полках.

— У тебя сегодня хорошие снимки получились, — сказал он.

— Ты видел?

— Марина показала. Особенно тот, где Ася со скалкой угрожает неизвестному человеку.

— Известному. Мне.

Он улыбнулся. Я тоже.

Когда мы разошлись, я вернулась в номер и впервые не убрала зелёное платье в шкаф. Оставила на дверце. Пусть висит. В моей жизни могли одновременно существовать незавершённый разговор, скорый приезд матери, работа и платье, в котором мне хотелось снова танцевать.

Глава 14. Вопрос без удобного ответа

Арсений

Журналистка позвонила, пока я выбирал между двумя почти одинаковыми дверными ручками. После первых трёх фраз различать их стало ещё труднее.

— Меня зовут Ирина, я пишу для городской редакции. Удобно поговорить?

— О чём?

— О «Маяке». И о летнем зале, который сгорел восемь лет назад.

Я положил ручки на стол. Через окно было видно Нику: она стояла во дворе, объясняя Тимуру, с какой стороны снять старую вывеску, чтобы не повредить буквы. Ветер откидывал ей волосы на лицо. Она придерживала их, смеялась и снова показывала на крепление.

— Слушаю, — сказал я.

Ирина не начала с обвинений. Спросила, кем я работал тогда, участвовал ли в подготовке мероприятия, сохранились ли документы и готов ли я встретиться. Сказала, что история отеля постоянно возвращается в городских разговорах, а теперь, когда появились новости об открытии, редакция хочет разобраться, что действительно произошло и что изменилось.

— Мне нужны проверяемые сведения, — добавила она. — Не пересказ того, что помнят соседи.

Я смотрел на Нику. Она отступила от лестницы, подняла камеру и сделала кадр.

— Документы у меня есть не все, — ответил я. — Я могу поднять свои. На вопросы о моей работе отвечу сам. За других людей говорить не буду.

— Хорошо. Когда можно связаться ещё раз?

Мы договорились о следующем звонке. Я записал номер, имя редакции, список вопросов, которые она обещала прислать. Рука не дрожала. От этого почему-то стало хуже: я слишком хорошо умел спокойно разговаривать о том, что годами отказывался произнести самому близкому человеку.

После звонка я ещё некоторое время стоял возле стола. Потом вышел во двор.

— Ника, есть пять минут?

Она опустила камеру.

— Сейчас?

— Да. Мне звонила Ирина, из городской редакции. Хочет материал об отеле и старом пожаре. Обещала прислать вопросы. Я дал согласие отвечать за свою работу после того, как подниму бумаги.

Ника перестала прикрывать глаза от солнца. Просто смотрела.

— Когда?

— Только что.

— Почему тебе?

— Знала, что я работал здесь тогда и вернулся сейчас.

Она провела пальцем по краю камеры.

— Про меня спрашивала?

— Нет. Если захочет говорить с тобой, пусть обращается к тебе. Я не давал ей никаких твоих объяснений.

Ника кивнула. Я почувствовал, насколько хотелось получить за это одобрение, и разозлился на себя.

— Перешли вопросы, когда пришлёт, — сказала она.

— Перешлю.

— И никаких ответов о гостинице от имени нас обоих до того, как обсудим.

— Хорошо.

Она осталась во дворе. Я вернулся в кабинет и открыл папку с документами, которую привёз с собой ещё до её приезда. Два листа были напечатаны недавно. Другие прожили восемь лет в файлах, переехали со мной несколько раз и теперь выглядели слишком аккуратными для вещей, от которых столько зависело.

Я разложил их по датам. На одном увидел собственную подпись и закрыл папку.

Через минуту открыл снова.

* * *

Весь день я делал нужную работу хуже обычного. Не ошибался катастрофически — просто медленнее считал, дважды возвращался за тем, что уже лежало в руке, отвечал Тимуру с задержкой. В какой-то момент он спросил, не спал ли я ночью. Я сказал, что спал мало, и услышал, насколько удобной оказалась эта маленькая правда.

К вечеру Ирина прислала вопросы. Я переслал их Нике без комментария. Затем позвонил в место, где когда-то работал, попросил поднять сохранившуюся переписку и получил обещание поискать. Никто не говорил, что это сделают к утру. Я не стал давить.

На втором этаже пахло краской и тёплым деревом. Двери в четырёх номерах уже стояли. В одной Тимур заметил перекос и не дал принять работу, хотя поставщик уверял, что «приживётся». Я смотрел, как он проверяет зазор, и думал о том, сколько ненужных катастроф начинается с желания назвать мелочь несущественной.

— Ты согласен? — спросил Тимур.

— Да. Переделать.

— Я не про дверь. Я говорил, что завтра до обеда буду на другом объекте.

Я выдохнул.

— Извини. Повтори.

Он посмотрел на меня без насмешки.

— Иди поешь, Сеня. У тебя от голода уже архитектура в глазах.

На кухне никого не было. На плите стояла закрытая кастрюля, рядом записка Аси: «Разогреть. Не есть холодное из воспитательных соображений». Я включил маленькую лампу над столом и начал искать тарелку.

Ника пришла через несколько минут. В руках держала ноутбук и яблоко.

— Есть будешь? — спросил я.

— Собиралась обмануть организм фруктом, но он, кажется, не поверит.

Я достал вторую тарелку. Она поставила ноутбук подальше от еды и села на край стула, босая, в широких брюках и тонком джемпере. Волосы были распущены. На запястье осталась светлая полоса от резинки.

Суп оказался густым, с фасолью и печёными овощами. Мы ели молча, пока голод не перестал занимать всё пространство. Ника разломила хлеб и подвинула мне половину.

— Прочитала вопросы? — спросил я.

Она кивнула.

— Нормальные. Отвечать всё равно неприятно.

— Да.

— Ты уже что-то поднял?

— Свои бумаги. Попросил поискать старую переписку.

Ника положила ложку. Я знал, что сейчас могу сказать главное. Не все подробности, не выводы за других, а хотя бы то, что принадлежало только мне. Я посмотрел на её усталое лицо и поймал собственную мысль: сегодня не надо, она едва поела.

Такая забота слишком часто работала на меня.

— Там есть вещи о моей работе, которые я должен был рассказать тебе раньше, — сказал я.

Ника не отвела глаз.

— Я уже поняла.

— Я не хочу…

— Подожди. Не начинай с того, чего ты не хочешь. Скажи, что есть.

Я провёл пальцем по ребру стола.

— Есть моя вина. Не только в том, что я уехал. В том, как работал перед пожаром и после него. Я собираю документы, чтобы не смешать память с тем, что было на самом деле. Но своё я знаю и без них.

Она долго молчала. Потом отодвинула тарелку.

— Я сейчас хочу спросить другое. И хочу прямой ответ. Почему ты не пришёл на пирс?

Я поднял голову.

Ника сидела напротив, совсем близко, и я почему-то прежде всего увидел, что ей неудобно на жёстком стуле. Хотел предложить подушку. Нелепое желание заняться чем-нибудь, что можно исправить сразу.

— Испугался разговора, — сказал я.

— Со мной?

— Да.

— Ты же собирался уехать со мной. Мы всё обсудили. Билеты, мою учёбу, твою работу.

— Тогда я хотел быть человеком, который всё сможет. После пожара понял, что мне придётся рассказать, кем я оказался на самом деле. И выбрал уехать.

Она моргнула. Медленно, как если бы в глаз попала соринка.

— А написать «не ищи» тоже было страшно?

— Нет. Было проще. Я знал, что ты будешь звонить, спрашивать, приезжать. Хотел сделать так, чтобы ты остановилась.

Ника отвернулась к окну.

Я не стал добавлять, что плакал потом в такси или что меня мутило от собственного сообщения. Эти детали ничего не меняли для неё, только предлагали пожалеть меня в середине её рассказа.

— У тебя получилось, — сказала она.

Я кивнул, хотя она не смотрела.

— Знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Я потом долго думала, что любой человек может однажды просто выключить меня. Не поссориться, не объяснить, а убрать из своей жизни одной фразой. И мне останется самой придумать, за что.

Я упёрся ладонями в колени. Хотелось дотронуться до неё, но сейчас это было бы невыносимо самоуверенно.

— Ты ничего не сделала, чтобы я так ушёл, — сказал я. — Это был мой выбор. Не твой недостаток.

Она посмотрела на меня.

— Я умом это знала. Просто иногда хорошо услышать от человека, который всё устроил.

Я смог только кивнуть.

* * *

Мы вымыли посуду вместе. Ника включила воду, я вытирал тарелки. После разговора это казалось странным продолжением, но никто не хотел превращать каждую боль в эффектный уход из комнаты.

Она стояла сбоку от меня. Рукав съехал к локтю, на коже блестели капли. Я подал полотенце, она взяла, и наши пальцы на секунду встретились.

— Не надо сейчас быть особенно осторожным, — сказала Ника.

— Я не знаю, как быть.

— Я тоже. Поэтому давай хотя бы не изображать, что один знает.

В её голосе не было прощения. Было приглашение перестать играть роли, и от этого меня почти физически качнуло к ней.

Я положил последнюю тарелку на полку. Ника повернулась, оказалась близко и не отступила. Я чувствовал её дыхание, видел маленький след воды у виска. Она подняла руку, коснулась моего воротника, расправила загнувшийся край.

Это движение было настолько домашним, что на секунду стало больно.

— Завтра у тебя есть утро? — спросила она.

— До девяти.

— Я пойду к морю. Если хочешь, приходи. Только не раньше семи. Я не настолько изменилась.

— Приду.

Она убрала руку.

— Это не обещание, что мы что-нибудь решим.

— Я понял.

Ника забрала ноутбук и ушла наверх. Я выключил лампу, проверил плиту и задержался в тёмной кухне, положив ладони на холодный край стола.

Завтра мне хотелось прийти вовремя так сильно, будто за этим простым действием ещё могла стоять новая жизнь.

Г