Полная версия:
До последнего прилива
Я хотел сказать о Сергее правду. Не всю — хотя бы ту, которая относилась ко мне. Вместо этого услышал собственный голос:
— Я не буду требовать от тебя хороших чувств по расписанию.
Она посмотрела на меня долго и устало.
— Ты ведь уже требовал. Просто тогда это называлось «не усложняй».
Я вспомнил. Очень хорошо.
— Знаю.
Мимо проехал автобус. Из открытого окна донёсся чужой смех, а Ника пошла дальше. Я догнал её, не ускоряя шаг сильнее необходимого.
* * *К вечеру стало понятно, что на склад придётся ехать вдвоём.
Ника нашла часть вещей, которые собиралась заказать дороже, и попросила добавить их в список. Не сообщила, что уже решила, — спросила, укладываемся ли. Я показал цифры, мы вычеркнули две необязательные позиции и оставили только то, без чего реально не обойтись в первый месяц.
Она сидела на полу ресторана, разложив перед собой фотографии и маленькие бумажные карточки. Я принёс стул. Она отказалась, и я сел рядом на пол.
На этот раз её колено оказалось возле моего не случайно из-за тесного рабочего места. Пространства было достаточно.
Мы не обсуждали это.
— Если здесь поставить столик, — сказала она, показывая на снимок двенадцатого номера, — его не нужно придвигать к стене. Тогда человек сможет сесть лицом к окну.
— Потеряем проход.
— На фотографии кажется, что потеряем. Я измерила. Остаётся.
Я взял карточку. На обороте действительно были размеры.
— Ты измерила?
— Удивительно, да? Рулетку женщинам продают без экзамена.
Я отдал карточку.
— Ника, я спросил не поэтому.
Она посмотрела на меня и выдохнула.
— Знаю. Привычка.
— Со мной тоже?
Она не ответила сразу.
— С тобой пока особенно.
Это было честно. Я кивнул, и мы вернулись к плану номера.
Около девяти Марина объявила, что уходит. Тимур тоже ушёл. В ресторане стало тихо, и я вдруг заметил, как близко лежит Никина ладонь. Несколько сантиметров между пальцами, которых когда-то не существовало.
Я не стал уменьшать их сам.
Ника потянулась за карточкой и коснулась моего запястья. Не отдёрнула руку сразу. Провела кончиком пальца по краю пластыря, будто проверяя, держится ли.
— Не мочи завтра, — сказала она.
Я посмотрел на неё.
— Постараюсь.
Она убрала руку и начала собирать бумаги слишком быстро. Я помогал медленно, чтобы не вынуждать её объяснять ни прикосновение, ни спешку.
Перед уходом она остановилась у двери.
— Во сколько выезд?
— В восемь. Успеем до жары.
— Я возьму камеру. По дороге есть место, которое хочу снять.
— Сколько времени тебе нужно?
Она прищурилась.
— Ты сейчас просто спрашиваешь или уже считаешь, насколько я нарушу график?
Я посмотрел на часы, понял, что она заметила движение, и отвернул циферблат к себе.
— Просто спрашиваю.
— Тогда пятнадцать минут. Если свет хороший — двадцать.
— Заложим полчаса.
Её улыбка появилась не сразу. Но появилась.
Когда Ника ушла, я ещё несколько минут сидел на полу среди стульев. На коже у запястья оставалось ощущение её пальца. Совсем лёгкое. Невозможно было понять, существует оно ещё или я сам удерживаю его, как человек удерживает в ладони воду.
Ночью я всё-таки сменил пластырь. Аккуратно, не разрывая кожу под старым клеем.
Это не было исправлением прошлого. Просто завтра она могла снова посмотреть на мою руку, и я хотел хотя бы в этой небольшой вещи выполнить то, что сказал.
Глава 5. Другая дорога
НикаУ Тимура оказался фургон, который ненавидел лето.
На стоянке перед отелем он ещё притворялся обычной машиной: белый, немного помятый, с чистым лобовым стеклом. Но стоило выехать на солнце, как кабина превратилась в тесное металлическое доказательство того, что человек слишком многого ждёт от техники.
— Кондиционер? — спросила я.
Арсений повернул ручку. Из решётки на меня дохнуло нагретым пластиком.
— Есть.
— Ты сейчас издеваешься?
— Я уточняю наличие. Рабочее состояние — отдельный вопрос.
Я опустила стекло. Ветер немедленно залепил мне рот волосами, а лист со списком покупок попытался вылететь наружу. Я поймала его, села на край, собрала волосы и посмотрела на своего спутника.
Он вёл, вытянув руки чуть сильнее, чем в обычной машине. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами; ремень пересекал грудь по диагонали. У локтя виднелся старый маленький шрам, которого я не помнила.
Новый шрам. Новая рубашка. Восемь лет, в которые я не имела доступа.
Мне хотелось расспросить обо всём, и это раздражало почти так же сильно, как духота.
— Можно музыку? — спросила я.
Он указал на магнитолу.
— Попробуй.
Она включилась на середине чужого разговора о сортах удобрений. Я покрутила ручку, поймала песню, затем новости, затем ещё один разговор об удобрениях, видимо, эта тема преследовала нас сразу на нескольких волнах.
Арсений тихо смеялся.
— Если скажешь, что раньше я справлялась лучше, поедешь слушать это один.
— Раньше ты обычно просто пела сама.
Я убрала руку с магнитолы.
Он понял сразу. Ничего не сказал, не извинился за каждое слово. Подождал, пока я сама решу, как отнестись к случайно открывшейся двери.
— У тебя раньше были ужасные диски, — сказала я наконец.
— У меня были хорошие диски. Ты их складывала обратно не в те коробки.
— Потому что обложки были скучные.
— Это многое объясняет.
Я всё-таки засмеялась. Он посмотрел на меня на короткую разрешённую дорогой секунду, и от этого взгляда по коже пошло тепло, не имевшее отношения к июньскому утру.
Я отвернулась в окно, потому что ветер можно было обвинить хотя бы в покрасневших щеках.
* * *Место, которое я хотела снять, находилось у поворота к старому рыбному складу.
Я помнила его по детским поездкам с матерью. Низкая белая стена, облупившаяся синяя дверь и лестница, спускавшаяся к воде. Раньше здесь хранили ящики, теперь на крыше выросла трава, а дверь накренилась, но свет по-прежнему попадал на неё с той стороны, которую я запомнила.
Арсений остановился на безопасном кармане у дороги, заглушил мотор и спросил:
— Подождать здесь?
Я открыла сумку.
— Если хочешь, можешь пройтись. Только не заходи перед дверью, когда я начну снимать.
— Я буду стараться не портить архитектуру собой.
— Ты бываешь на удивление понятливым.
Я вышла, и воздух показался прохладным после кабины. Возле стены росла жёсткая сухая трава. Я присела, нашла нижний угол, сделала несколько кадров и поняла, что мне мешает не свет, а слишком правильное воспоминание о нём.
В детстве всё казалось больше. Дверь, камни, голос матери, когда она звала меня не подходить к краю. Даже море помещалось в голове иначе — не поверхностью, а целым местом, где могло что угодно случиться.
Я поменяла объектив.
Арсений стоял дальше, возле ограждения. Не ждал от меня разговора, не изображал, что ему скучно. Просто смотрел на воду, держа в руке бутылку. Рубашка липла к спине, когда налетал ветер.
Я подняла камеру и почти сняла.
Почти.
— Можно? — спросила я.
Он обернулся.
— Что?
Я показала камерой.
Арсений понял, посмотрел на свою одежду, потом на меня. Мне вдруг стало неловко так, будто я не разрешение на портрет попросила, а протянула руку там, где мы ещё не договорились касаться.
— Можно, — сказал он.
— Не смотри в камеру.
— А куда?
— Куда смотрел.
Он повернулся к морю. Я сделала два кадра, опустила камеру и ничего не стала объяснять. На экране осталась светлая линия его затылка, тёмная полоска воротника и рука с пластырем вокруг бутылки.
Мне нравился снимок.
Мне не нравилось, насколько сильно.
Когда мы вернулись в машину, Арсений протянул мне воду. Я сделала глоток и почувствовала вкус нагретого пластика.
— Очень романтичный сервис, — сказала я, не подумав.
Он задержал руку на бутылке на секунду дольше необходимого.
— Другого пока не заказали.
Я посмотрела на него. Он не улыбался уже.
До нас доносились шум шин, стук незакреплённой детали в кузове, ветер в открытых окнах. Всё обычное, достаточно громкое, чтобы скрыть мой неровный вдох.
— Поехали, — сказала я.
Он отпустил бутылку и завёл мотор.
* * *На складе нас встретил мужчина, который искренне считал, что желание получить оплаченные вещи в комплекте — особый вид капризности.
— Вот у вас две коробки, — сказал он, ткнув пальцем в накладную.
— Две коробки и четыре стойки, — ответил Арсений.
— Стойки отдельно.
— Я понимаю. Где они?
Мужчина посмотрел на нас обоих, затем на бумагу, затем снова на нас. Он явно рассчитывал, что за это время вопрос успеет решиться самостоятельно.
Я достала телефон, открыла подтверждение заказа и показала номер позиции.
— Мы подождём, пока вы проверите.
— Девушка, у меня тут склад.
— Да. Именно поэтому мы приехали сюда, а не в аптеку.
Арсений отвернулся, делая вид, что изучает коробку. Я увидела, как у него дрогнула щека.
Через десять минут стойки нашлись. Не там, где должны были, но нам не требовалось выиграть конкурс складского порядка. Достаточно было увезти то, за чем мы приехали.
Арсений предложил грузовую тележку, мужчина сказал, что она занята, и всё-таки привёз её, когда я села прямо на край бетонного пандуса с видом человека, которому действительно есть куда потратить остаток дня, но не за свой счёт.
Когда первую коробку подняли в кузов, он повернулся ко мне.
— Поможешь с этим краем?
Я взялась.
Это было приятно — что он попросил. Не сказал, чтобы я отошла и не мешала, не попытался поднять неудобную тяжесть один ради небольшой демонстрации физической правоты.
Мы поставили коробку, и Арсений наклонился за ремнём крепления. Я осталась у борта. Он выпрямился почти вплотную, не рассчитав, как мало между нами места.
Я почувствовала его дыхание у виска.
Он замер.
У меня была целая секунда, чтобы отступить. Я не отступила. Смотрела на маленькую влажную точку у основания его шеи и думала о вещах, которые совершенно не подходили ни складу, ни накладной в моей руке.
— Пропусти, — тихо сказал он.
— Проходи.
Мы оба понимали, что это можно сделать. Он повернулся боком. Край рубашки скользнул по моему запястью, не касаясь кожи там, где я почему-то уже ждала касания.
Я выбралась из кузова первой.
— В следующий раз закажем нормальную доставку, — сказала я.
Голос прозвучал ровно. Я почти собой гордилась.
Арсений закреплял ремень дольше, чем требовалось. Или мне так показалось.
* * *По дороге обратно я села за руль.
Он сначала спросил, удобно ли мне будет вести фургон, потом увидел выражение моего лица и без объяснений отдал ключи. Сиденье мы отрегулировали вместе: рычаг заедал, и вся конструкция сначала дёрнулась так резко, что я едва не ударилась лбом о руль.
Арсений придержал спинку, пока я двигала её назад.
— Всё?
— Всё.
Его рука оказалась за моим плечом. Я смотрела прямо перед собой, чувствуя её там так отчётливо, будто он обнял меня. И разозлилась не на него, а на собственное тело: оно принимало малейшее соседство за приглашение вспомнить то, что я давно велела ему оставить в покое.
Арсений убрал руку.
Мы выехали со склада под шум найденной наконец музыкальной волны. Я сосредоточилась на машине, дорожных знаках и длинном тормозном пути. Когда кабина перестала казаться чужой, стало легче разговаривать.
— Ты всегда хотел заниматься гостиницами? — спросила я.
— Нет. И сейчас не уверен, что хочу.
— Сильное начало для человека, который купил половину отеля.
Он посмотрел в боковое окно.
— У меня была возможность сделать выбор. Я сделал. Не обязательно самый разумный.
— А раньше разумные делал?
— Некоторые.
— Счастливые?
Арсений повернулся ко мне. Я почувствовала взгляд боковым зрением, но продолжала смотреть на дорогу.
— Было разное.
Мне хотелось спросить, кого он любил. Кто знал, как он выглядит утром. Кто оставлял вещи в его ванной и смеялся над его привычкой складывать чеки лицевой стороной вверх. Я не имела права на эти ответы только потому, что когда-то они относились ко мне.
— Я тоже была счастлива, — сказала я.
Он медленно кивнул.
— Хорошо.
— Не в смысле, что всё было идеально. В смысле, что моя жизнь не остановилась в тот день, когда ты уехал.
— Я понимаю.
Я остановилась на красный. Между нами внезапно стало очень тесно.
— Правда?
Он не стал отвечать слишком быстро.
— Я учусь понимать, что у меня нет права считать твою жизнь продолжением того разговора, который я тогда не выдержал.
Загорелся зелёный. Я переключила передачу, выехала на дорогу и некоторое время слушала, как плохо закреплённая пустая бутылка перекатывается под сиденьем.
— У тебя кто-нибудь есть? — спросила я наконец.
Вопрос вырвался так просто, что захотелось немедленно открыть окно и выбросить его вслед дороге.
Арсений посмотрел на меня.
— Нет.
Я кивнула, будто мы обсуждали наличие запасного колеса.
— У меня тоже.
— Я не спрашивал.
— А я не хочу, чтобы ты услышал об этом от Олега в середине делового разговора.
Он сдержал улыбку, но не до конца.
— Спасибо за соблюдение порядка передачи информации.
Я ударила его сложенной накладной по колену, не отрывая глаз от дороги.
Остаток пути мы разговаривали об обычных вещах. О городах, где жили. О клиентах, которые просили поставить окно на северную стену, чтобы «весь день было солнце». О моей съёмке, на которой хозяин три часа переставлял носки в открытом шкафу, убеждая меня, что именно так интерьер выглядит естественно.
Мне было хорошо.
Я не хотела немедленно решать, что это значит.
* * *Ася приехала с сумкой, ножами и маленьким вентилятором на прищепке.
— Мне сказали, здесь море, — объявила она, стоя у стойки. — А я вижу мужчину, две коробки и Веронику с лицом, которое придётся долго обсуждать.
— Начни с вентилятора, — сказала я.
Мы обнялись так крепко, что ручка моей сумки вдавилась в бок. Я не стала её поправлять.
Ася знала Арсения. Не была свидетелем нашей счастливой истории в каждой детали, но отлично помнила конец. Посмотрела на него поверх моего плеча, кивнула и не устроила сцену, за что я готова была отдать ей любую кастрюлю из отцовского наследства.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Я пока не решила, как к тебе относиться. Не торопи.
— Не буду.
Она повернулась ко мне.
— Кухня?
— Вниз, направо. Марина ждёт.
— Кто поставил кастрюли в духовку?
Я закрыла глаза.
— Они всё-таки там?
Ася подняла ножевой чехол.
— Сейчас познакомимся с прошлым поближе.
В кухне она за десять минут выяснила больше, чем я за весь предыдущий осмотр. Что работает, что надо чинить, какой холодильник держит температуру, куда можно поставить новый стол, кто будет принимать продукты. С Мариной разговаривала прямо и спокойно, не делая вид, что согласится готовить для всего Ветрово из одной большой любви к нашей дружбе.
Когда мы остались одни, она села на край свободного стула и спросила:
— Условия по деньгам сразу обговорим?
— Конечно.
Я показала ей расчёт, который они с Мариной успели составить ещё вчера в переписке. Ася посмотрела, сделала две пометки и сказала, какую часть предложенной работы взять не сможет.
Мне было приятно, что она не жертвует собой ради меня. Дружба не становилась слабее от того, что мы обе помнили о своей жизни.
— Я хотела сменить место на сезон, — сказала она. — А не стать святым поваром в разрушенном монастыре. Разница есть.
— Огромная. В монастыре хотя бы меньше пьющих гостей.
— Ты просто плохо представляешь монастыри.
Мы рассмеялись, и я впервые почувствовала, что в этой кухне можно не только разбирать оставшееся, но и начинать своё.
Потом Ася поставила передо мной воду и спросила уже совсем другим голосом:
— Как ты с ним?
Я долго смотрела на стакан.
— Не знаю.
— Хорошо. «Не знаю» лучше, чем три часа объяснять, что тебе совсем всё равно.
— Мне не всё равно.
Произнести оказалось страшнее, чем я ожидала. Пока я только думала об этом, можно было списать на жару, память, случайное соседство. Вслух всё становилось неприятно настоящим.
Ася не улыбнулась многозначительно. Не сказала, что знала.
— Ты ему что-нибудь должна?
— Половину оплаченного сегодня заказа.
— Это я одобряю. Всё остальное проверяй отдельно.
Она встала, раскрыла свой чехол с ножами, посмотрела на мой испуганный взгляд и закатила глаза.
— Господи, Ника. Лук. Я буду резать лук.
* * *Под вечер я отправила матери фотографию кухни, а потом, по ошибке, ещё один снимок из утренней серии.
На нём Арсений стоял к морю спиной.
Я заметила лишний файл, когда возле сообщения уже появились две отметки. Удалить было бы хуже, чем оставить: мама слишком хорошо знала меня и слишком мало нуждалась в материальных доказательствах.
Она позвонила через несколько минут.
— Ася приехала?
— Да. Уже ругает плиту.
— Значит, всё нормально.
Мама говорила тихо. Где-то рядом щёлкнул выключатель. Я представила её в квартире, которую видела несколько раз и всё ещё считала временной, хотя она жила там уже третий год.
— Красивый снимок, — сказала она.
Я села на подоконник двенадцатого номера.
— Какой из двух?
— Ты знаешь.
Мне захотелось пошутить и не получилось.
— Я не планировала его снимать.
— Фотографии редко спрашивают, что мы планировали.
За дверью прошли с чем-то тяжёлым. Я услышала голос Тимура, потом Арсения: короткое уточнение, смешок, глухой стук аккуратно поставленной коробки.
— Мама, ты злишься, что я осталась?
— Нет.
— А что он здесь?
Она не ответила сразу, и я была благодарна хотя бы за то, что не станет лгать ради моего спокойствия.
— Мне трудно представить, что я снова войду в этот отель и увижу его. Но это мой разговор с ним. У тебя свой.
— Я не хочу выбирать между вами.
— Я и не ставлю тебя перед таким выбором.
Я прижала затылок к прохладному откосу. Хотелось, чтобы мама посоветовала что-нибудь очень конкретное. Отправила меня домой. Разрешила быть счастливой. Сказала, сколько времени человеку положено помнить обиду, если он всё ещё знает, как звучит чужое дыхание у самого уха.
Она ничего такого не сказала.
— Ты не обязана возвращать всё, что потеряли мы, — произнесла мама. — Ни дом, ни лето, ни людей. Выбирай, что тебе нужно сейчас.
— А если я ошибусь?
— Тогда позвонишь мне. Я не обещаю мудрый совет. Но трубку возьму.
После разговора я ещё некоторое время сидела на подоконнике. За стеклом темнело море. В коридоре стало тихо, потом в соседнем номере щёлкнул замок.
Я открыла сделанные утром фотографии.
На одном снимке Арсений всё-таки смотрел прямо в объектив. Я нажала затвор раньше, чем успела попросить его повернуться. Лицо не было готово к фотографии: чуть приоткрытые губы, тень на щеке, растерянность, которой он не показывал в разговоре.
Я не удалила этот кадр.
Положила телефон экраном вниз и пошла помогать Асе накрывать на ужин.
Глава 6. Недостающая половина
АрсенийГрузовик приехал в восемь. Водитель открыл задний борт, и я сразу увидел, что мы не поместимся в сроки.
В кузове стояли коробки с душевыми стойками. Между ними лежали две упаковки плитки и чужая детская кровать, обёрнутая плёнкой. Ни одного поддона с дверями.
— А двери? — спросил Тимур.
Водитель протянул ему лист.
— Что загрузили, то привёз.
— Мы вчера на складе на них смотрели.
— Поздравляю. Сегодня можете посмотреть на кровать.
Я набрал кладовщика. Тот ответил с четвёртого раза, и по паузе после моего имени стало понятно: двери он уже вспомнил. Комплект на двенадцать номеров остался на другой площадке. Машина туда будет только в понедельник. Крепёж уехал вместе с дверями.
Ника вышла на крыльцо с кружкой. На ней были широкие брюки, белая майка и рубашка, накинутая поверх. Волосы ещё влажные. Она остановилась рядом, посмотрела в кузов и спросила:
— Мы теперь детский сад?
— Двери на другой площадке, — сказал я.
— На той, где мы были?
Я кивнул.
— Я могу сейчас съездить.
— На чём? В мою машину даже одна не войдёт.
— Закажу другую.
— И заплатишь второй раз за доставку?
Я посмотрел на неё. Она отпила кофе, поморщилась и переставила кружку на перила.
— Подожди, — сказала Ника. — Нам все двенадцать сегодня нужны?
— Без дверей нельзя делать откосы.
— Во всех двенадцати номерах сразу?
Тимур чесал край распечатки большим пальцем.
— В четырёх бы начать. В остальных ещё стены не закончены.
Ника достала телефон.
— У местной мебельной мастерской есть фургон. Я вчера снимала их вывеску для Марины. Они по четвергам возят заказы в город, но сейчас среда. Узнаю.
Водитель хмыкнул и полез искать чужой детский матрас. Я стоял рядом с открытым кузовом, с трубкой в руке, и слушал, как Ника задаёт точные вопросы. Где машина. Кто за рулём. На какую площадку можно заехать. Сколько стоит один рейс без разгрузки.
Она не делала вид, будто знает устройство дверной коробки. Просто начала с того, что действительно требовалось узнать.
— Четыре комплекта возьмут, — сказала она, закончив разговор. — Включая крепёж. У них там свой заказ. Доставка пополам с мастерской, но поднимать будем сами. Остальные привезёт наш перевозчик в понедельник за свой счёт.
Я перевёл взгляд на Тимура.
— Работу переставим?
— Если не пытаться поднять всю гостиницу к обеду, переставим.
Ника улыбнулась в кружку.
Мне захотелось коснуться её плеча. Коротко, привычно, как когда-то после удачного решения, которое пришло ей раньше меня. Я удержал руку на телефоне.
— Спасибо, — сказал я.
— Скажешь, когда привезут. Пока это разговор с человеком, который тоже может забыть наши двери.
Она ушла обратно, а я снова позвонил кладовщику. На этот раз не пытался выбить обещание исправить сразу всё. Продиктовал номера четырёх комплектов и попросил прислать фотографию того, что передадут водителю мастерской.
* * *К полудню отель наполнился звуками, которых я успел от него отвыкнуть. На втором этаже стучали по дверным клиньям. Внизу Ася спорила с поставщиком зелени так, будто от количества базилика зависело устройство государства. Марина отвечала на звонок, прижимая трубку плечом, и одновременно оттирала липкий след от старого скотча.
Ника сидела на полу в пустом холле. Перед ней лежали четыре образца ткани, а рядом — ноутбук. Она фотографировала их на фоне стены.
— Ты выбрала цвет? — спросил я.
— Сейчас выберу, чем этот цвет будет казаться на сайте. Это разные занятия.
— Могу подержать.
Она посмотрела на меня снизу вверх.
— Не образцы. Вот эту белую штуку.
Я взял отражатель. С первого раза поставил его так, что полоса света легла ей поперёк лица. Ника прикрыла глаза.
— Ты мстишь?
— За ткань?
— За то, что утром пришлось подождать.
— У меня пока нет настолько тонкого плана.
Она подвинула мою руку. Её пальцы обхватили запястье, прохладные после кружки со льдом. Прикосновение длилось меньше секунды. Я всё равно перестал понимать, куда направляю отражатель.
— Не на меня. На стену, — сказала Ника.
— Понял.
Она сделала несколько кадров, проверила экран, раздвинула ткани. Чуть покусала нижнюю губу. Раньше я умел узнавать по этому движению, когда ей не нравится результат, а когда она просто думает. Теперь не был уверен ни в чём.
— Синий красивый, — сказал я.
— Синий на фотографии станет почти чёрным. И в номере будет темно.
— Тогда зачем ты его взяла?
— Потому что он красивый.
Мы посмотрели друг на друга и одновременно засмеялись. Я услышал собственный смех словно со стороны. Грубоватый, слишком громкий для пустого холла. Ника опустила глаза к экрану, но улыбка осталась.
Между нами не произошло ничего, что следовало бы запомнить. Четыре куска ткани, неудачно поставленный свет. И всё-таки я знал, что вечером буду вспоминать именно эту минуту.
Фургон приехал вовремя. К двум часам первые четыре комплекта оказались наверху. Ника проверила накладную, фотографию крепежа и только потом сказала:
— Теперь пожалуйста.
Я не сразу понял.
— За утро. Ты говорил спасибо. Теперь можно принять.
— Пожалуйста принимается только после результата?
— С тобой я пока осторожная.
Она произнесла это без нажима. Просто сообщила, где стоит. Мне захотелось попросить её побыть осторожной подольше, лишь бы не уходила совсем. Я ничего такого не сказал.
