До последнего прилива

Желание было простым. Всё остальное — нет.

Я выключил лампу, а утром первым делом переставил в переговорной второй стул. Не во главе стола, не напротив места, которое заранее выбрал для себя. Рядом с окном, куда свет падал на её рабочую сторону.

Потом убрал и свой, чтобы она могла сесть где захочет.

Глава 3. На моей стороне стола

Ника

В десять утра я поставила перед Арсением кружку с надписью «Лучшему папе».

Он посмотрел на неё, потом на меня.

— Других не было?

— Были.

Я села у окна и открыла блокнот. Кофе пах нормально, несмотря на всё, что происходило вокруг него. Это был первый хороший признак за утро.

Арсений не сделал ни одной шутки про кружку, хотя раньше непременно бы сделал. Я не знала, радоваться этому или считать, что мы оба теперь будем ходить на цыпочках, пока кто-нибудь не забудет, где стоят мины.

— У меня три пункта, — сказала я.

Он достал ручку.

— Слушаю.

— Расходы согласуем заранее. Не так, что я узнаю о заказанном ремонте из счёта. Если что-то аварийное, сначала безопасность, потом сразу сообщаем друг другу. Не через три дня и не когда станет удобно.

Арсений записал.

— Да.

— Номер у каждого свой. Ключ от моего не нужен никому, кроме положенного персонала, и то с обычным порядком уборки. Если хочешь зайти — стучишь. Если я не открываю, это значит, что я не открываю.

Он поднял глаза.

— Я не собирался входить к тебе без разрешения.

— Хорошо. Теперь это ещё и произнесено.

— Хорошо.

Я провела пальцем по третьей строке, которую написала ещё ночью.

— Я работаю фотографом. Это не хобби, которое можно отложить, пока настоящие мужчины спасают семейную недвижимость. У меня есть клиенты, сроки и поездки. Часть работы здесь я могу взять на себя: фотографии, описание номеров, визуальную историю, что-то по коммуникации с гостями. Но бесплатно жить ради отеля круглые сутки не буду.

Арсений некоторое время молчал. Я знала, что мой тон звучит как подготовленная обвинительная речь. Ненавидела этот тон, но ещё сильнее — необходимость заранее защищать очевидные вещи.

— Я видел твою работу, — сказал он.

Мои пальцы остановились.

— Что?

— Съёмку стекольной мастерской. И гостевого дома с зелёной лестницей. Они были в твоём открытом портфолио.

Я посмотрела на свою кружку.

Стекольную мастерскую я снимала в феврале. Тогда два дня подряд поднималась в пять, чтобы поймать короткую полосу света между соседними зданиями, а владелец всё время пытался добавить в кадр свою новую кофемашину. Это была одна из немногих работ за прошлый год, которой я действительно гордилась.

Арсений её видел.

Мне хотелось задать несколько вопросов сразу. Ни один не относился к повестке встречи.

— Я не просила оценку портфолио, — сказала я.

— Я и не оцениваю. Согласен с твоим пунктом. Хотел объяснить, что понимаю, чем ты занимаешься.

Мне потребовалось усилие, чтобы не принять это за новую попытку выбрать удобные слова.

Я перевернула страницу.

— Теперь твои условия.

Он подвинул ко мне лист.

Их тоже было три. Прежде чем обещать открытие крыла, дождаться заключения Степана Юрьевича. Выделить время на полноценный осмотр и разговор с людьми. Не использовать личную ссору, чтобы остановить обязательную текущую работу или наказать сотрудников.

Я перечитала последний пункт.

— Думаешь, я способна?

— Я записывал для нас обоих.

Я посмотрела на него. Он не отвёл глаз и не добавил, что всегда был идеальным деловым партнёром. Возможно, мне хватило бы сил выдержать этот разговор только потому, что он не пытался казаться удобнее, чем был.

— Согласна, — сказала я.

Мы ещё не договорились остаться вместе на сорок шесть дней. Но уже знали, как не устроить катастрофу в первые два.

* * *

В одиннадцать я позвонила заказчику.

Арсений ушёл сам, едва я достала наушники. Закрыл за собой дверь переговорной, и я впервые за утро перестала следить за каждым своим движением.

На экране появился дизайнер, с которым мы готовили съёмку трёх небольших квартир. Он сидел в машине и держал телефон так низко, что я видела в основном его подбородок.

— Ник, ты там не передумала снимать?

— Нет. Я до двенадцатого пришлю схему и список реквизита, как договаривались. Поездку на объект можем оставить на двадцатое?

— Конечно. Просто ты сказала про наследство, отель. Я подумал, вдруг теперь всё, рантье.

Я оглядела потолок. В одном углу не хватало куска лепнины, а под окном лежал удлинитель с наклеенной красной бумажкой «не использовать».

— До рантье ещё несколько небольших препятствий.

Мы обсудили свет, пересъёмку кухни и кошку владельцев, которую никак не удавалось убрать из подготовленного интерьера. Я записала время, отправила подтверждение и ещё минуту сидела в тишине.

Моя обычная жизнь никуда не исчезла. Отель не проглотил её сразу, стоило мне переступить порог. Это было полезно почувствовать до того, как я начну считать возвращение окончательным.

Когда я вышла, Арсений разговаривал с Мариной у стойки. Увидел меня и не стал задавать вопрос о звонке. Просто подвинул карту доступа, которую мне ещё не успели выдать.

— Марина готова показать здание, — сказал он. — Я в крыле. Если понадобится, позовёте.

Не «покажу». Не «я лучше знаю».

Мне до смешного хотелось похвалить его за обычное человеческое поведение. Я вовремя остановилась.

* * *

Марина ходила по отелю так, как другие люди ходят по собственному телу: знала, где болит, где неприятно касаться, а где всё ещё можно рассчитывать на выносливость.

В первом номере надо было заменить матрас. Во втором — отрегулировать окно. В третьем под подоконником успела поселиться целая коллекция вещей, которые гости считали не заслуживающими обратного перелёта: пластиковый браслет, розовая расчёска, деревянный меч размером с мою ладонь.

— Ты зачем это хранишь?

Марина подняла меч.

— Мальчик неделю плакал. Восемь лет ему было. Думала, позвонят, отправлю.

— Позвонили?

— Нет.

Она повертела игрушку и положила обратно.

Я не сказала, что мальчик давно вырос. Здесь и без моих замечаний было достаточно вещей, которым не суждено вернуться на прежнее место.

На этаже над рестораном она показала мне бельевую. Раньше я бегала сюда прятаться, когда отец начинал знакомить гостей со своей «маленькой принцессой». Между стопками простыней было прохладно, пахло утюгом, и никто не требовал улыбаться.

Сейчас часть полок пустовала.

— Почему так мало белья?

— Изношенное списали. Новое пока не купили.

— Давно?

Марина назвала месяц. Я записала.

Мне всё время хотелось спросить, почему отец не позвонил и не сказал прямо: «У нас плохо». Потом я вспоминала, как сама отвечала ему на вопросы о работе: «Всё нормально», даже когда два клиента переносили оплату и приходилось решать, что важнее — аренда или новый объектив.

Возможно, некоторые семейные привычки мы наследовали раньше, чем имущество.

На кухне было холодно и очень чисто. Две старые плиты, большой металлический стол, подписанные контейнеры, пустой холодильник с открытой дверцей. На стене над мойкой остался след от календаря.

— Кто готовит?

— Сейчас никто. Раньше Света. Ушла в санаторий, там круглый год платят.

Я сделала фотографию общего вида, потом ещё одну — рабочего стола.

— Можно отправить Асе?

— Если она приедет, я её расцелую.

— Не обещай лишнего. Ей понравится.

Марина засмеялась, и на мгновение я увидела прежнюю женщину, которая однажды спрятала меня здесь от отцовского делового ужина и дала две тёплые булочки прямо с противня.

Я отправила снимки подруге. Под ними написала: «Ты всё ещё ищешь, где испортить себе лето?»

Ответ пришёл почти сразу: «Сначала план кухни. Потом моральный ущерб».

Я улыбнулась в телефон.

— Она думает, — сказала я Марине.

* * *

Олег наконец перезвонил после обеда.

Я вышла во двор, чтобы мой голос не разносился по пустому вестибюлю.

— Ты могла бы заранее сказать, что едешь, — начал он.

Я посмотрела на старые столики под навесом. На одном лежала перевёрнутая пепельница. Когда-то отец ругал персонал за то, что её оставили утром после закрытия. Теперь никого не было рядом, чтобы назначить виновного.

— А ты мог заранее сказать, кому продаёшь половину отеля.

Олег вздохнул так, будто я немедленно перешла к самому неприятному и этим испортила возможность хорошего семейного разговора.

— Это моя доля, Вероника. Мы всё провели как положено. Документы тебе отправляли.

— Ты сообщил, что обсуждаешь продажу. Имя покупателя я узнала вчера от Марины.

— Какая разница, если человек готов вкладываться?

Я стояла в тени, но солнце доставало до ног. Носок правого кроссовка всё ещё был тёмным после вчерашней воды.

— Для меня есть разница.

— Я не могу решать твои личные вопросы.

— Тогда не решай их так, будто их не существует.

Мы помолчали.

Олег сказал, что устал, что отель слишком долго забирал больше, чем давал, и что Сергей тоже не был простым партнёром. Я слушала. Наверное, часть этого следовало услышать много лет назад, когда взрослые ещё могли отвечать друг другу, а не оставлять мне половину своей усталости в наследство.

— Я хочу получить все рабочие материалы, которые у тебя остались, — сказала я. — Без отбора того, что мне полезно знать.

— Хорошо.

— И больше ни с кем не обсуждай мою долю от моего имени.

Он снова вздохнул, но согласился.

Почти сразу после разговора позвонил Павел.

Я некоторое время смотрела на экран. Мы расстались полгода назад, спокойно настолько, насколько вообще можно спокойно признать, что человек годами любил твою удобную версию.

— Привет, — сказала я.

— Ты в Ветрово?

— Даже не буду спрашивать, откуда знаешь.

— Олег позвонил. Я был у вас в прошлом году, помнишь? Говорили про реконструкцию.

Я помнила. Павел говорил, отец слушал, а я снимала террасу для обновлённого сайта и временами казалась себе единственным человеком за столом, чьё мнение относилось к сервировке, а не будущему.

— Если ты решила продавать, у меня есть варианты, — сказал Павел. — Без спешки. Встретимся, посмотрим.

Он не был злодеем. Это стоило напоминать себе чаще. Он умел считать деньги, вовремя оплачивал счета и действительно мог решить проблему, которую я пока даже не научилась формулировать.

— Пришли предложение письменно, — ответила я. — Я посмотрю.

— Хорошо. Только не ввязывайся сама в стройку. Там нужно понимать, что делаешь.

Я посмотрела через стекло ресторана. Арсений стоял у столика с Мариной и держал перед ней лист, пока она что-то объясняла. Он записывал, не перебивая.

— Я пока и разбираюсь, — сказала я Павлу.

* * *

Вечером я нашла Арсения в летнем зале.

Здесь давно не проводили вечера. Пианино закрывал серый чехол. Возле окон стояли несколько сложенных стульев, на подоконнике сохранился круг от давно убранного горшка. Я остановилась у входа, потому что вдруг вспомнила мамину руку на белых клавишах — до того, как она научилась каждый раз рассчитывать, какое движение кисть позволит сегодня.

Арсений заметил меня не сразу. Он смотрел на план, прижав его ладонью к стене, и морщился. У него на щеке была тонкая полоса пыли.

— Ты сегодня ел? — спросила я.

Он обернулся.

— Это рабочий вопрос?

— Я пытаюсь понять, откуда берутся пожилые женщины, которые всё время об этом спрашивают. Похоже, процесс идёт незаметно.

Он улыбнулся. По-настоящему, на одну секунду.

Я почувствовала улыбку раньше, чем успела решить, что она со мной делает. Где-то под рёбрами стало одновременно жарко и пусто. От неожиданной силы этой реакции захотелось отвернуться.

Я не отвернулась.

— Марина принесла бутерброды, — ответил он. — Я съел два. Если потребуется свидетель, она ещё здесь.

— Отлично.

Он убрал план.

— Как осмотр?

— У тебя есть слово короче, чем «плохо», но точнее?

— «Работа».

— Ужасное слово. Мне не нравится.

Я прошла к окну. На стекле отпечаталась моя ладонь, когда я попыталась его открыть. Ручка не поддалась.

Арсений сделал шаг и остановился рядом, не пытаясь дотянуться через меня.

— Верхнюю защёлку нужно снять. С твоей стороны.

— Я помню.

— Хорошо.

Я не помнила. Но он дождался, пока я найду защёлку, и это было, пожалуй, ещё неприятнее прямой помощи: человек видел моё упрямство и не использовал его против меня.

Окно открылось. С улицы потянуло тёплым воздухом, чьей-то жареной рыбой и солью. Возле моего плеча оказалась его рука. Не касалась — держалась за створку, которую могло захлопнуть сквозняком.

Я знала, как легко было бы сейчас повернуться.

Арсений тоже знал.

Мы простояли так несколько секунд, пока внизу кто-то не выругался на заглохший мотор. Это обычное уличное раздражение помогло вернуть комнату к её настоящему размеру.

Я отступила.

— Я останусь до двадцать первого июля.

Он посмотрел на меня, и на его лице не было победы.

— Ты уверена?

— Нет. Но я не хочу продавать то, чего даже не попыталась понять.

— Хорошо.

— И ещё. Если это не получится, ты не будешь говорить, что я сдалась.

— Не буду.

— Даже себе.

Он опустил глаза, потом снова поднял.

— Это сложнее обещать. Но я постараюсь не делать из твоего решения оценку самому себе.

Ответ оказался лучше гладкого обещания. Я не знала, что с этим делать.

— Завтра в девять у нас инженер, — сказал он. — После этого могу показать крышу. С безопасного места, без твоей обязательной любви к высоте.

— Высоту я люблю.

— Знаю.

Я обернулась слишком резко.

Он всё ещё держал створку. Солнечная полоска упала ему на щёку, и я увидела в ней тот же самый профиль, который когда-то снимала с близкого расстояния, когда он спал.

— Арсений.

— Да?

Я хотела сказать, чтобы он перестал помнить меня так уверенно. Что мы оба не имеем права пользоваться тем, что уцелело, пока не разберёмся, что разрушили.

Вместо этого спросила:

— Ты сам-то зачем остался?

Его пальцы сжались на ручке.

— На это я не отвечу тебе одной красивой фразой.

Я кивнула. Не одобрила, не простила. Просто услышала, что он хотя бы понимает размер вопроса.

Когда я вернулась в номер, Ася прислала голосовое сообщение.

«Кухня у вас, конечно, пережила не только лучшие, но и некоторые худшие времена. Я могу приехать послезавтра. Держу пари, кастрюли до сих пор в духовке, как твой отец любил. Сначала я буду ругаться».

Я переслушала конец и написала: «Папы больше нет. Кастрюли остались».

Ответ пришёл через минуту.

«Тогда разберёмся сначала с кастрюлями. Остальное — как сможем».

Я легла поперёк кровати, не снимая рубашки, и впервые со дня похорон позволила себе заплакать, не стараясь делать это тихо.

Глава 4. Выше уровня моря

Арсений

Степан Юрьевич посмотрел на часы, потом на нас с Никой.

— Я, кажется, сказал «осмотр», а не «свидание».

— Мы обсуждали смету, — ответила она.

— С таким лицом обсуждают развод. Но мне всё равно. Кто держит лестницу?

Ника шагнула вперёд, я взялся за другую сторону. Инженер проверил опору, с неожиданной для своего возраста лёгкостью поднялся наверх и исчез в люке. Внизу остались его пыльные ботинки на уровне моего лица и не успевшее начаться утро.

— Нравится мне ваш специалист, — сказала Ника.

— Он слышит.

— А я не для секретности.

Из люка донеслось удовлетворённое покашливание.

Двадцать минут спустя мы стояли на плоской части крыши основного корпуса. За низким ограждением голубело море. Дальше от края было жарко и почти безветренно. Солнце грело покрытие, пахло металлом и вчерашним дождём.

Ника держала камеру обеими руками. На этот раз большую, с потёртой лентой на ремне. Она не фотографировала море. Сняла трубу, водосток, место вчерашней течи и железный стык у двери.

Степан Юрьевич повернулся к ней.

— Это вы для отчёта?

— Пока для себя. Скажите, что нужно снять крупнее.

Он посмотрел на меня, будто я мог объяснить, откуда вдруг появился полезный человек.

— Вот здесь. Только не с той стороны, там край. И линейку, Ветров, сюда, раз вы всё равно стоите красивый.

Ника прижала губы, пряча улыбку.

Я опустился на корточки и приложил линейку к соединению. Она встала сбоку, наклонилась за кадром. Я почувствовал прикосновение её колена к моему плечу раньше, чем понял, что она стоит так близко.

— Не двигай, — сказала она.

Я не двигал.

Тень от камеры легла на её щёку. На губах не было помады. Я помнил, как она кусала нижнюю, когда снимала и боялась упустить свет. Теперь не кусала — слегка приоткрыла рот, дышала ровно, смотрела в экран. Я поймал себя на том, что изучаю это слишком внимательно.

Щёлкнул затвор.

— Ещё раз. Отблеск на цифрах.

Она повернулась, прикрывая свет ладонью. Я поднял свободную руку и заслонил линейку.

— Так?

— Да. Спасибо.

Два обычных слова. Я не успел подготовиться к тому, что они окажутся важными.

Степан Юрьевич не торопил. Отмечал что-то в блокноте, время от времени морщился и уточнял дату последнего ремонта. Я отвечал только на то, что знал сам. Во всех остальных случаях говорил: «Нужно поднять документы».

После пятого такого ответа он посмотрел на меня поверх очков.

— Уже лучше.

Ника услышала. Я заметил, как её взгляд задержался на моём лице, но она не стала спрашивать при нём.

Это тоже было важно.

* * *

Мы спустились через технический этаж, закрыли люк и перешли в западное крыло. Ника убрала камеру под рубашку, когда увидела пыль, потом передумала и снова достала: сняла общий вид, дверь и временную табличку о запрете входа.

— Для сайта это вряд ли подойдёт, — заметил я.

— Я не каждую фотографию делаю для продажи.

Я посмотрел на табличку и больше ничего не сказал.

Степан Юрьевич прошёл по комнатам, внимательно осмотрел трещины и попросил передать ему предыдущие планы. До окончательного заключения он не обещал ни опасности, ни благополучия. Я чувствовал, как сильно мне хочется получить от него готовый ответ сегодня, и старался не повторять вопросы другими словами.

У лестницы Ника остановилась.

— Допустим, крыло не успеем подготовить. Основной корпус — отдельная история?

— По тому, что вижу сейчас, его можно рассматривать отдельно, — ответил инженер. — Но не превращайте мои слова в рекламное обещание. Здесь тоже список работ будет.

— Мне пока нужно понимать варианты.

— Вот это разумно.

Он убрал блокнот, взял у Марины воду и уехал, пообещав прислать предварительные замечания через два дня. Ника осталась смотреть ему вслед.

— Что? — спросил я.

— Ты при нём совсем другой.

Я поднял брови.

— Какой?

— Спрашиваешь. Слушаешь. Даже иногда не знаешь.

— Я и с тобой иногда не знаю.

Она повернулась ко мне.

— Со мной ты обычно выглядишь так, будто ответ существует, просто я мешаю тебе его произнести.

Я хотел возразить и вместо этого посмотрел в сторону, на пустой отельный двор. Удобного довода не нашлось.

— Постараюсь выглядеть точнее.

Ника чуть качнула головой.

— Лучше быть.

Она ушла в переговорную, оставив меня во дворе с неприятным чувством, что некоторые вопросы действительно нельзя решать архитектурой лица.

* * *

В полдень нам позвонили из магазина, где я заказывал небольшое оборудование для служебных помещений.

Я рассчитывал получить часть вещей с доставкой. Магазин рассчитывал, что я умею читать мелкий шрифт под словами «предварительная дата». В итоге мужчина в трубке предложил забрать заказ самостоятельно, а на мой вопрос о деньгах за доставку честно ответил, что вернёт их, если я напишу заявление.

— Мы в отпускной сезон живём, — сказал он, будто это было стихийное бедствие.

— Я заметил.

Ехать нужно было за город, на склад возле развязки. Я открыл список и попробовал понять, что поместится в машине, а для чего придётся просить Тимура о грузовой.

В ресторан вошла Ника. Села напротив, положила рядом с ноутбуком контейнер с холодными сырниками.

— Ешь, пока не решила поделиться с кем-то более благодарным.

— Откуда?

— Марина. Она готовит на несколько человек и потом делает вид, что случайно осталось.

Ника протянула мне вилку, явно забранную с кухни без торжественного разрешения. Я взял её так осторожно, что она посмотрела на мою руку.

— У тебя там что-то серьёзное?

Я проследил за её взглядом до пластыря.

— Порез. Задел о кромку.

— Глубокий?

— Нет.

— Ты это знаешь или считаешь, что мужчине стыдно истекать кровью организованно?

Я впервые за день рассмеялся.

Она тоже, и смех изменил всё её лицо. Не сделал моложе — просто на несколько секунд убрал необходимость держать его неподвижным.

Я сел, открыл контейнер и съел сырник, не изображая, что мне не нужна эта простая забота. Ника смотрела в свой ноутбук. Иногда проводила кончиком пальца по тачпаду и хмурилась, выбирая между почти одинаковыми кадрами.

— Покажешь?

Она повернула экран.

На фотографии были мои руки с линейкой и кусок кровельного соединения. За ними — море, размытое до ровного цвета. Снимок был очень красивым, хотя я отлично знал, насколько некрасиво выглядит изображённый предмет.

— Ты неправильно называешь свою папку, — сказал я.

— Какую?

— «Для себя». Это может понадобиться Степану.

— Он получит кадр без художественных претензий. Здесь плохо читается край.

Она переключила на следующий. Тот же предмет, другой угол. Сразу видно размер, соединение, расстояние до края.

— А зачем тогда первый?

Ника некоторое время смотрела в экран.

— Потому что мне понравился свет.

Она не посмотрела на меня, когда сказала это. Я почему-то перестал жевать.

Потом в дверях появился Тимур, спросил про склад и спас нас обоих от необходимости притворяться, будто разговор о свете ничего больше не означал.

* * *

На рынок я пошёл один. По крайней мере, собирался.

Ника догнала меня у калитки.

— Ты куда?

— Купить нормальной еды. Марина сказала, на сырниках мы отель не откроем.

— Она права.

— Составишь компанию?

Ника посмотрела на мой пустой пакет. На улицу. Потом на часы.

— У меня двадцать минут.

Мы пошли рядом, не пытаясь подобрать безопасную тему. Дорога от отеля спускалась к площади. По левую сторону стоял дом, на стене которого всё ещё держался нарисованный кит. Его перекрашивали, но я узнал неровную линию хвоста.

Ника достала телефон и сфотографировала.

— Он стал уродливее, — сказала она.

— У него теперь есть ноздря.

— Ты разбираешься в китах?

— Нет. Но без неё он выглядел увереннее.

Она улыбнуласьв телефон. Потом убрала его, и мы пошли дальше.

На рынке было тесно. У входа мужчина спорил о сдаче, продавщица зелени обмахивалась пустой упаковкой, кто-то искал потерявшегося мужа, называя его так сердито, что я на его месте не спешил бы находиться.

Ника остановилась у абрикосов.

— Можно попробовать? — спросила она.

Женщина за прилавком молча протянула ей плод. Ника разломила его, заглянула внутрь и съела половину.

Вторую подала мне.

Я взял.

Это было настолько знакомое движение, что мы оба на мгновение замерли. Она поняла раньше и отвернулась к продавщице.

— Килограмм, пожалуйста.

— Полтора возьмите. На двоих килограмма мало.

— Нам не на двоих, — ответила Ника.

Я посмотрел на рыночные весы и не стал объяснять, на скольких именно.

Пока мы ждали сдачу, продавщица узнала Нику. Спросила про мать. Потом про отца, вспомнила, что спрашивать уже поздно, и прикрыла рот ладонью.

— Простите, — сказала она. — Из головы вылетело.

Ника пожала плечами, улыбнулась ей из вежливости и взяла пакет. Я видел, как побелели пальцы на тонких ручках.

Мы отошли к хлебному киоску.

— Я могу подержать, — сказал я.

Она уже собиралась отказать. Я видел это по подбородку.

Потом молча отдала пакет.

Я не прикоснулся к её плечу. Не сказал, что понимаю, как ей тяжело. Просто стоял рядом, пока она выбирала хлеб, и держал абрикосы достаточно крепко, чтобы тонкий пластик не порвался.

На обратном пути она остановилась в тени за автобусной остановкой.

— Он меня иногда до сих пор бесит, — сказала она. — Потом вспоминаю, что его нет, и получается, что я должна немедленно стать доброй.

Я посмотрел на неё.

— Не должна.

— Все это говорят. Но у всех такой вид, будто всё-таки должна.

Она положила ладонь на горячий металлический край остановки и сразу убрала.