Похищение во благо

– Я покорно приму любое наказание, – я склонилась в нижайшем, рабском поклоне, едва не касаясь лбом холодного мрамора пола.

Старый инстинкт самосохранения шептал единственную спасительную тактику: склониться первой, добровольно признать поражение, стать ещё меньше, ещё незаметнее – превратиться в пыль под его ногами, лишь бы не быть раздавленной грубой силой.

– Господин… – в гулкой, звенящей тишине зала раздался едва слышный, робкий голос. Это был Абий, замерший в тени дверного проёма. Его лицо, обычно такое живое, теперь застыло в тревоге – глаза широко распахнуты, пальцы судорожно сжимают край фартука.

Старый, выжженный в сознании инстинкт самосохранения диктовал единственно возможную тактику: склониться первой, добровольно признать сокрушительное поражение, лишь бы не быть сломленной грубой силой. Стать ещё меньше, ещё незаметнее, почти бесплотной – превратиться в серый прах под его ногами, лишь бы не спровоцировать новый удар.

– Господин… – в гулкой, удушливой тишине зала раздался едва слышный, надтреснутый голос Абия. Парнишка-слуга замер в тени колонн, не в силах скрыть дрожащей в воздухе тревоги.

Повисла тяжёлая пауза – такая густая, что, казалось, сам воздух в столовой застыл, не смея шелохнуться. Свечи едва трепетали, отбрасывая длинные, дрожащие тени по стенам. Пульс в моих висках стучал так громко, что грозил заглушить всё остальное, а слёзы продолжали тихо капать на мрамор – одинокие, солёные звуки в мёртвой тишине. И лишь спустя несколько мучительных ударов сердца, раздался его сухой вердикт:

– Мари, уведи её в комнату.

Я не смела поднять глаз и не видела его лица, но физически почувствовала, как удушающее давление его ауры чуть ослабло, давая возможность сделать вдох. Мягкая, теплая ладонь Мари осторожно, почти невесомо легла на мою спину, поддерживая и направляя онемевшее тело. Мы двинулись медленно – шаг за шагом, сквозь густой туман моего собственного ужаса и подступающих новых слёз. Пол под ногами казался бесконечным, холодным морем, а каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие отказывались принимать воздух.

Двери за нами закрылись с тихим, почти ласковым щелчком.

Только тогда я позволила себе чуть расслабить плечи – но дрожь не ушла. Она лишь ушла глубже, в кости, где жила всегда.

***

Вернувшись в свои покои, я почувствовала, как стены внезапно сдвинулись ближе. Всё здесь – знакомые резные панели, тяжёлые портьеры, мягкий свет бра – вдруг сделалось чужим, отстранённым, словно я оказалась в чужом доме, где меня никто не ждёт. Воздух стал густым, вязким, пропитанным невысказанными упрёками и затаённой тревогой, от которой трудно дышать.

– Прошу вас… не держите зла на господина, – осторожно нарушила тишину Мари. Она стояла у дверей, теребя край передника так сильно, что ткань побелела под пальцами. В её глазах мелькал страх – не за себя, а за что-то гораздо более хрупкое. – Между вами просто… произошло досадное недопонимание.

Я вскинула бровь. С губ сорвался короткий, нервный смешок – больше похожий на сухой кашель, чем на смех.

– Недопонимание?! Мари, я даже не представляю, какая именно искра вызвала этот пожар! Я понятия не имею, на что он так неистово разъярился!

– Вы… вы правда этого не осознаете? – прошептала она, и в её голосе проскользнул суеверный страх, будто мой ответ мог окончательно разрушить нечто хрупкое и важное.

– Нет, Мари, не понимаю! Видимо, я единственная в этом доме, кто пребывает в этом «счастливом» неведении! – Мой голос предательски дрогнул. Ледяной страх, пустивший корни в груди после рыка Каэля, всё ещё не желал отпускать свою добычу.

– Вы… вы назвали себя вещью…

Я замерла. На мгновение перестала дышать. Лёгкие словно окаменели.

– И что с того? – выдохнула я, чувствуя, как глухое недоумение берет верх над испугом. – Что в этом слове не так?

Почему они все так цепляются за это определение? Разве это не чистая, кристальная правда? В этой сложной, многоходовой шахматной партии я – всего лишь фигура на доске. Инструмент в его руках. Драгоценная шкатулка, которую выставляют напоказ, чтобы ослепить врагов и приблизить заветную цель. Это функционально. Это логично. Это… безопасно.

– Но… вы же человек, госпожа… живая душа, а не неодушевленный предмет, – голос Мари звучал совсем тихо, надтреснуто, словно она всерьез боялась, что одно неверное слово окончательно сломит меня.

Какая нелепость! Разумеется, биологически я принадлежу к роду человеческому. Но неужели Каэль видит во мне личность? Для него я – лишь необходимый элемент грандиозного, пугающего плана. Красивая безделушка, наделённая полезными функциями. Вероятно, моя ошибка заключалась лишь в том, что я неосторожно озвучила эту истину вслух, ненароком разрушив хрупкую иллюзию благородства, которую он так старательно культивирует. Что ж, урок усвоен. Больше я не допущу подобной оплошности.

– Вы… вы прекрасная девушка. Удивительно умная. Храбрая, – продолжала Мари, и её глаза подозрительно заблестели от подступающих слез. – Вы – будущая супруга графа Варна. Вы не можете, не смеете быть вещью.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Неужели они все сегодня сговорились? Этот внезапный коллективный порыв благородства казался мне чем-то сродни безумию – или, может, просто ещё одной разновидностью игры, в которую я не была посвящена.

– Мари… ну же, не плачь, – я подошла к ней и мягко положила ладони ей на плечи. Ткань передника была чуть влажной от нервного теребления, а под моими пальцами её худенькие плечи дрожали. – Хорошо. Я больше никогда не назову себя так. Обещаю.

– Правда? – её голос был едва слышным, как шелест листвы за окном в безветренную ночь.

Я кивнула, заставляя себя растянуть губы в ободряющую улыбку – ту самую, отточенную годами маскировки.

– Даю слово.

Мари коротко всхлипнула, вытерла глаза рукавом и улыбнулась – робко, но так искренне, что внутри что-то болезненно сжалось.

Я отвернулась к окну, глядя на тёмный сад, где ветви едва колыхались в лунном свете.

Какие же они странные…

Все они. Мари с её неподдельной заботой. Каэль с его необъяснимой вспышкой ярости. Даже этот дом – холодный, величественный и в то же время странно живой.

Глава 9. Чужак среди избранных.

Настал мой первый учебный день. Занятия в Академии начинались ровно в девять – как раз в тот час, когда Мари привычно постучала бы в мою дверь, прерывая утренний сон. Сегодняшний побег из поместья обещал стать иным, но в этой новизне я видела лишь долгожданную свободу.

Создала двойника прямо в комнате: клон послушно улёгся в мою постель, подтянул одеяло к подбородку и задышал ровно, мерно, как спящая девушка без единой заботы. Короткий поворот бронзового кольца на пальце – и зеркало отразило уже не Элиару, а Эл Арая: короткие волосы, резкие черты, уверенная осанка. Дальше всё пошло как по маслу. Плетение невидимости окутало плечи прохладным, шелковистым коконом. Короткий прыжок с балкона – ветер хлестнул по лицу, – стремительный рывок к ограде, и вот я уже растворилась в золоте раннего утра.

Шла к Академии неспешно, почти лениво, впитывая кожей ароматы цветущих лип и нагретой солнцем травы. Здесь, среди вольного простора, меня накрыло странное, почти забытое чувство умиротворения. К хорошему привыкаешь пугающе быстро – и я, как ни странно, не стала исключением.

Я поймала себя на мысли, что уже привыкла к Мари. К её бережным, почти невесомым прикосновениям, когда она поправляла мне волосы или подавала чай. К нежности в голосе, к удивительному такту, который не позволял ей переступать границы. Разумеется, это её работа. Её прямая обязанность. Но в груди всё равно теплилась робкая, почти болезненная надежда: а вдруг за этой заботой стоит не только приказ? Осталась бы она такой же светлой и чуткой, если бы работала в герцогском доме? Или превратилась бы в одну из тех озлобленных, выцветших теней, что окружали меня в детстве? Хотелось верить, что доброта – это её суть, а не просто униформа, которую можно снять в конце смены. В холодном, пропитанном тайнами поместье графа Варна эта девушка стала моей единственной опорой. И мне было почти всё равно, если на самом деле её приставили ко мне как шпионку, обязанную докладывать о каждом вздохе.

Само поместье тоже перестало казаться просто золоченой клеткой. Мне здесь… нравилось. Пожалуй, наша хрупкая гармония сохранится и впредь – при условии, что Каэль продолжит трапезничать в гордом одиночестве своего кабинета. Нашего последнего совместного ужина мне хватило с лихвой.

На горизонте показались величественные стены из белого камня, сияющие в утреннем солнце. Я бросила случайный взгляд на карманные часы – и похолодела.

Девять? Девять утра?! Твою мать…

Мирное созерцание природы мгновенно сменилось бешеным, паническим скачком пульса. Я рванула с места, пулей влетела в раздевалку и, едва не выломав дверцу шкафчика, принялась лихорадочно натягивать форму. Пальцы предательски не слушались, пуговицы казались врагами, а тяжёлые учебники так и норовили выскользнуть из вспотевших ладоней.

Выскочив в коридор, я в полной мере осознала масштаб катастрофы. Чёртовы лабиринты Академии путались, извивались и, казалось, насмехались надо мной каждым новым тупиком. Я металась в поисках нужной аудитории, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Опоздать в первый же день – это не просто досадная неловкость, это несмываемое клеймо на репутации. Ведь сегодня на «великолепную семёрку» элитных новичков первого класса должен прийти взглянуть сам директор. Семь лучших из лучших. И я была среди них…

Но если я сию минуту не обнаружу эту проклятую дверь, мой недавний триумф закончится позорным изгнанием в коридор под улюлюканье толпы.

Сердце неистово колотилось и, казалось, с размаху билось о рёбра, отзываясь в груди тупой, тягучей болью. Виски пульсировали в такт этому бешеному ритму, а на лбу выступила мелкая испарина.

И вот, наконец, – она! Заветная дверь в самом тупике бесконечного коридора. Не давая себе ни секунды на раздумья или сомнения, я коротко ударила по тяжёлому дереву и тут же толкнула створку на себя…

И едва не вписалась носом в чью-то широкую грудь.

Перед глазами оказалась безупречно выглаженная, ослепительно белая рубашка, пахнущая утренней свежестью с едва уловимым, терпким оттенком горького дыма. Я резко вскинула взгляд и замерла, напрочь позабыв, как дышать.

Рубиновые глаза. Холодные, пронзительные, словно капли застывшей крови в лунном свете.

Каэль.

Мир на мгновение схлопнулся до размеров этого дверного проёма. Кровь разом отлила от лица, по позвоночнику пополз липкий, леденящий холод. Его взгляд – цепкий, изучающий, слишком внимательный – буквально пригвоздил меня к месту. В нём было слишком много интереса для случайной встречи.

Какого дьявола он тут забыл?!

Успокойся, Элиара, – взмолился внутренний голос, пока я судорожно пыталась сохранить маску. – Ты сейчас парень. Кольцо работает. Он не может тебя узнать.

Белые волосы – не такая уж редкость. У него самого они того же оттенка, почти зеркального. Всё нормально. Всё… под контролем. Наверное. Но какая нелёгкая занесла его из поместья именно сюда? И почему именно в этот момент?

Стоп!

В голове словно вспыхнула ослепительная молния, и мне захотелось с размаху приложиться затылком о ближайшую стену. Как я могла так непростительно опростоволоситься? Вот почему фамилия Варн казалась мне такой знакомой, так настойчиво свербила в памяти. Какая же я идиотка.

– Здравствуйте, господин ректор, – выдавила я, с трудом сглатывая комок паники, и поспешно согнулась в глубоком, почтительном поклоне.

– А ты, значит, и есть тот самый заплутавший в лабиринтах коридоров Эл Араи… – Его голос, низкий и рокочущий, отозвался в груди опасной вибрацией. В этих металлических нотках слышалась скрытая, первозданная мощь, от которой инстинктивно хотелось сжаться в комок.

– Да! Простите, господин ректор. Я… я запутался в поворотах. Обещаю, подобного больше не повторится, – пролепетала я, стараясь придать голосу уверенности.

– Что ж… Ступай. На первый раз прощаю.

Мужчина медленно отступил, освобождая проход, но я буквально затылком чувствовала его тяжёлый, рентгеновский взгляд, провожающий каждое моё движение.

В аудитории уже сидели остальные «избранные» – шесть пар любопытных глаз уставились на меня с гремучей смесью интереса и высокомерного отвращения.

Стараясь не споткнуться о собственные ноги, которые внезапно стали ватными и непослушными, я проскользнула внутрь. Ещё раз покаянно кивнув преподавателю, я буквально рухнула за ближайшую свободную парту, мечтая лишь об одном – слиться с мебелью и стать невидимой.

***

Сердце всё ещё грохотало, словно боевые барабаны в разгар марша, отдаваясь тяжёлыми, гулкими ударами в висках и ушах.

«Он не узнал меня? Нет, не должен был… Конечно, не узнал». Но внутренний голос, язвительный и неумолимый, тут же шипел в ответ: «Кого ты обманываешь? Цвет глаз, оттенок волос – всё совпадает один в один! Он ведь не слепец и уж точно далеко не идиот».

Я заставила себя сделать глубокий, медленный вдох – через нос, задержав воздух в груди, потом медленно выдохнуть. Ладони, спрятанные под столешницей, постепенно перестали дрожать.

Спокойствие. Только спокойствие. Сейчас совершенно не важно, зародились ли у него подозрения. Я подняла взгляд на высокого мужчину у доски. Вот что действительно имеет значение: этот урок, эти знания, этот шанс. О возможных последствиях я буду думать позже – в одиночестве, под защитой стен своей комнаты.

Класс заполнила вязкая, почти осязаемая тишина. Академия «ЩИТ» была пропитана духом старой, глубокой магии и железного порядка: высокие сводчатые потолки, теряющиеся в полумраке, готические окна с цветными витражами, сквозь которые падали пыльные золотистые столбы света, и тяжёлые дубовые парты, хранящие память о десятках поколений героев и неудачников.

Но куда сильнее магии на меня давили чужие взгляды. Шесть человек – истинные «сливки» общества, дети тех, кто привык распоряжаться миром по праву рождения. Они сидели полукругом, словно невзначай возведя живой барьер между собой и мной – чужаком, безродным выскочкой, который каким-то чудом просочился в их закрытый мир.

«Великолепная семёрка» – так нас уже окрестили, хотя официально это звание ещё не было провозглашено. Шесть чистокровных аристократов и я – досадная ошибка системы, которую они, судя по всему, намеревались исправить при первой же возможности.

У меня была цепкая память на лица, и я отчётливо запомнила каждого ещё во время вчерашнего построения новобранцев.

Слева от меня, у самого окна, расположился Лориан де Вейр – высокий и тонкий, точно клинок. Его волосы цвета спелой пшеницы были уложены с безупречной, тщательно выверенной небрежностью. Профиль Лориана казался высеченным из холодного мрамора: прямой нос, острые скулы и губы, застывшие в надменной полуулыбке. Когда я опустилась на соседний стул, он демонстративно отодвинул край своей расшитой мантии – жест лёгкий, почти грациозный, но пропитанный таким брезгливым отвращением, будто моя форма могла оставить на дорогом шёлке несмываемое пятно. Его бледно-серые, стальные глаза скользнули по мне лишь однажды и тут же безразлично отвернулись.

Напротив, в самом центре ряда, восседал Селестиан Рейнхарт – настоящий принц в миниатюре. Золотисто-рыжие локоны каскадом ниспадали на его плечи, а глаза цвета штормовой волны светились ленивым высокомерием. Он сидел, вальяжно скрестив руки на груди, и методично постукивал ногтем по парте – ритмично и раздражающе, словно метроном самой судьбы.

Рядом с ним замерли близнецы Кассандр и Кайл Тарвейн. Они были пугающе зеркальными копиями друг друга: иссиня-чёрные волосы, резкие черты лица и одинаковые тёмно-синие глаза, в которых застыла смесь скуки и затаённой жестокости. Кассандр лениво вертел в пальцах перо, в то время как Кайл просто наблюдал за мной – неподвижно и бесстрастно, как наблюдают за редким насекомым под увеличительным стеклом. Их синхронность подавляла сильнее любых угроз: казалось, они даже дышат и моргают в унисон.

Чуть поодаль, привалившись к стене, сидел Рейн фон Грейв. Самый массивный из всей шестёрки, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и ёжиком тёмных волос, он выглядел человеком, привыкшим сокрушать препятствия кулаками, а не изящным слогом. Его взгляд был не столько презрительным, сколько деловым и тяжёлым. В нём читался лишь один вопрос: «Как быстро ты сломаешься?».

И, наконец, в самом углу – тихий, почти призрачный на первый взгляд – Эйр Сильван. Бледный, с неестественно длинными серебристыми волосами, струящимися по спине. Его глаза, почти прозрачные, цвета вечного льда, были единственными, в которых не читалось открытого презрения. В них застыло нечто иное: холодное, отстранённое любопытство учёного, изучающего редкий, но не слишком ценный экземпляр. Он сидел идеально прямо, сложив тонкие руки на парте, и хранил молчание. Но это безмолвие давило на нервы сильнее всех остальных взглядов, вместе взятых.

Шесть человек. Шесть разных оттенков ненависти, высокомерия и ледяного равнодушия. Шесть отточенных клинков, которые рано или поздно непременно будут направлены в мою сторону. Я отчетливо понимала: это лишь затишье перед бурей. Пока они только присматриваются, прощупывают мои слабые места, принюхиваются к чужаку в своей стае. Скоро это вежливое молчание сменится ядовитыми смешками, колючими подколками и методичными попытками поставить «простолюдина» на место. Они с колыбели привыкли, что весь мир принадлежит им по праву крови.

Что ж… пусть попробуют.

Я отвела себе ровно неделю. Семь дней, чтобы внушить им не просто уважение, а страх. Чтобы ни один из этих «избранных» не посмел приблизиться ко мне без лёгкой дрожи в коленях. Пусть продолжают презирать, пусть ненавидят до чёртиков – мне не нужна их дружба. Главное, чтобы делали это на почтительном расстоянии.

В стенах Академии все равны перед лицом магии и дисциплины – и в этом заключался мой единственный, но по-настоящему сокрушительный шанс.

Предстоящая неделя обещала быть изматывающей, полной скрытых угроз и испытаний на прочность. Но я была готова. Более чем.

***

Первый учебный день целиком посвятили теории и вводным лекциям по боевым построениям. Нам планомерно представляли территорию Академии – этот исполинский, до мельчайших деталей продуманный лабиринт из холодного белого камня, изумрудных внутренних двориков и замаскированных тренировочных полигонов.

Преподаватели говорили сухо, чеканя каждое слово и полностью исключив из речи любые эмоции. Нам методично разъясняли распорядок и логистику этого места: какие залы отведены под изнурительные тренировки, а какие – под тишину лекционных залов; где именно будут проходить яростные боевые практики, в каких мрачных подземельях сокрыты редкие артефакты для симуляций, а какие башни взмывают ввысь для отработки сложных воздушных маневров. Всё здесь подчинялось строгому ритму военного приказа – ни тени романтики, лишь абсолютная дисциплина, холодный расчет и стальная воля.

***

День пролетел стремительно, растворившись в бесконечной череде лекций и переходов по гулким коридорам, где каждый каменный барельеф взирал на меня, словно беспристрастный и строгий судья.

Возвращение в поместье прошло бесшумно, почти призрачно. Я снова растворилась в густых, бархатных тенях парка, окружавшего Академию, и одним коротким магическим рывком перенеслась прямиком в свои покои. Клон, прилежно изображавший бурную учебную деятельность весь день, развеялся серой, почти невесомой дымкой, едва я коснулась края кровати. Его присутствие исчезло мгновенно, оставив после себя лишь лёгкий холодок в воздухе – как дыхание ушедшего призрака.

Я в изнеможении рухнула на покрывало, чувствуя, как тяжелый шёлк платья рассыпается вокруг меня холодными, скользкими волнами. В груди всё ещё мелко дрожала натянутая струна ожидания – я замерла, прислушиваясь к каждому шороху. Казалось, вот-вот дверь распахнётся от резкого удара, и разгневанный дракон ворвётся внутрь, чтобы объявить о моём позорном разоблачении. Но безмолвие замка нарушал лишь едва слышный треск догорающих свечей.

Каэль не пришёл.

Мари тихим шёпотом доложила, что пока я «занималась» науками, он ни разу не приближался к моим дверям. А ведь стоит ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, и он мгновенно почуял бы фальшь: магия фантома податлива и пуста, она никогда не заменит живое тепло человеческой души. Но он не явился ни тогда, ни сейчас.

Если бы он что-то заподозрил, наверняка бы уже устроил допрос с пристрастием, верно? Или его безразличие настолько велико, что он не замечает очевидного?

В нашем контракте чёрным по белому значилось: мы не вмешиваемся в дела друг друга. Возможно, именно верность данному слову удерживала его от лишних расспросов? В конце концов, какое ему дело до того, что его фиктивная невеста притворяется юношей и числится в списках лучших студентов его же собственной Академии? Ирония судьбы, не иначе. Меньше всего на свете мне хотелось демонстрировать свои таланты именно перед ним, подставляясь под удар его проницательности.

Этой неловкой встречи можно было бы избежать, не вылети у меня из головы одна крошечная, но фатальная деталь: Каэль и есть бессменный ректор «ЩИТа». Академии исполнилось семьдесят лет, и я знала её летопись до последней запятой. Её основал первый граф Варн – выдающийся маг, стяжавший титул доблестью на полях сражений. Формально он считался отцом Каэля. Но теперь, познав истинную, чешуйчатую природу своего похитителя, я осознавала: «отец» и «сын» – лишь разные маски одного и того же лица. Семь десятилетий он существовал среди людей, искусно меняя обличия, и никто – даже сам король – не заподозрил подвоха.

Какая дьявольская, сверхчеловеческая выдержка. Семью Каэля казнили по приказу покойного деда предыдущего монарха, чьи потомки и сейчас греются в лучах власти. Тот самый убийца, чьи руки были по локоть в крови Древарнов, лично даровал Каэлю титул графа… И Каэль принял его. Он не перерезал глотку тирану при первой же возможности, хотя мощи дракона хватило бы, чтобы стереть столицу в пыль. Он годами выжидал, кропотливо выстраивая образ верного вассала, мага-затворника и надёжной опоры престола. Каждый его вздох был частью грандиозного плана по возвращению законного наследия. И надо же было такому случиться: в самый ответственный момент этот гениальный стратег так нелепо, почти карикатурно просчитался, похитив вместо блистательной Вивьен «бесполезный мусор» в моём лице.

Мне даже стало его немного жаль. Совсем чуть-чуть.

Ровно настолько, чтобы улыбка, скользнувшая по губам, вышла горькой, а не злорадной.

***

С момента моего первого учебного дня пролетело чуть больше недели. Время в Академии неслось стремительно, заполненное лекциями, которые я впитывала с жадностью изголодавшегося по знаниям странника.

Каэль появлялся в коридорах редко, словно призрачный страж своего учебного заведения, но каждый раз я затылком чувствовала его тяжёлый, пронизывающий взгляд. Стоило его высокой, статной фигуре мелькнуть на горизонте, как я тут же ныряла в лабиринты переходов, отчаянно избегая прямого столкновения.

Ситуацию фатально осложняло то, что граф внезапно сменил гнев на милость и вновь стал трапезничать в общей столовой поместья.

Правила игры изменились: рядом с ним я обязана была быть настоящей. Никаких иллюзий, никакой подделки – он слишком силён, чтобы вечно водить его за нос. Поэтому, как только через глаза своего двойника я видела его в дверях столовой, мне приходилось мгновенно совершать магический «прыжок», меняясь с клоном местами. Эта магия работала безупречно, но оставляла после себя едва уловимый, специфический аромат свежей маны. Я искренне надеялась, что для него этот запах остается лишь фоновым шумом, иначе мой секрет рассыплется, как карточный домик.

Раскрытие грозило не только признанием в обмане. Он узнал бы о моём истинном мастерстве фехтования и, что куда опаснее, о подлинном уровне моей магии. Чем больше у меня талантов, тем полезнее я становлюсь как инструмент в его руках. Безусловно, в мире большой политики это весомый плюс, но мне меньше всего хотелось превращаться в «ценный экспонат» в его частной коллекции. Впрочем, терзаться сомнениями было уже поздно. Я буквально вертелась перед его носом, «фоня» собственной силой. Если поначалу он мог списать всё на пассивный дар, скрытый глубоко внутри, то теперь наверняка осознал: я не просто одарена, я умею этой энергией управлять.

Но, вопреки моим потаённым страхам, Каэль хранил ледяное, почти осязаемое молчание. Ни единого слова об облике юноши, ни малейшего намека на мои магические манипуляции. Он лишь неустанно буравил меня взглядом своих алых глаз, пристально, точно под микроскопом, отслеживая каждый жест и манеру, которые мне так упорно прививали наставники. Судя по отсутствию колких замечаний и едкого сарказма, мой прогресс его вполне устраивал. Возможно, именно в этом крылась причина его немногословности? Вероятно, он осознал, что мои тайные вылазки в Академию ни в коей мере не вредят нашей сделке, а лишь до блеска оттачивают то «оружие», которое он столь расчётливо приобрёл у алтаря.