Похищение во благо

Сигнал прозвучал – и я сорвалась с места, чувствуя, как мышцы отзываются радостным, почти благодарным теплом. Первый участок – скоростной бег через низкие барьеры. Я перелетала их легко, едва касаясь земли стопами, словно дикий зверь, уходящий от погони в сумерках леса: прыжок, толчок, следующий прыжок – ритм идеальный, дыхание ровное.

Затем выросла высокая бревенчатая стена – гладкая, без единого удобного выступа, на первый взгляд неприступная. Я взлетела на неё в три точных касания: оттолкнулась, зацепилась пальцами за верхний край, подтянулась и перемахнула одним слитным, текучим движением. Сзади слышались сдавленные ругательства и скрежет ногтей по дереву – другие всё ещё барахтались внизу, срывая кожу.

Дальше путь преградил узкий лаз под колючей проволокой. Пришлось буквально врасти в холодную, пахнущую сыростью и прелью землю, работая локтями и коленями с лихорадочной точностью. Песок неприятно скрипел на зубах, едкая пыль щипала глаза, но я не замедлила темп ни на миг, проскользнула сквозь эту грязную щель с гибкостью змеи, вынырнув по ту сторону уже на ногах, готовая к следующему.

Финал – ряд качающихся брёвен над неглубоким рвом с мутной водой. Здесь решало равновесие. Я прошла их почти безупречно: ступала мягко, удерживая центр тяжести низко, балансируя одними кончиками пальцев, как учил Джимми в те бесконечные ночи на старом дворе. Каждое бревно качалось подо мной, но я не позволила себе ни единого лишнего колебания – только точный расчёт и спокойствие.

Я пересекла финишную черту, почти не сбив дыхания. Сердце мерно и мощно стучало в груди, по спине катился жаркий пот, а в голове царила кристальная, ледяная ясность. Этот этап был пройден идеально – возможно, даже слишком гладко для обычного «мальчишки с улицы», не имеющего наставников.

Настал следующий этап – поединок с действующим рыцарем-аспирантом, одним из тех, кто уже прошёл огонь и воду Академии. Я заранее наметила себе сценарий: проиграть. Быстро, чисто, без лишних вопросов. Признать поражение едва ли не при первом скрещении клинков – самое разумное, самое безопасное решение. Простолюдин, который с лёгкостью одолевает элитного воспитанника? Это не просто аномалия – это вопиющая подозрительность, маяк для глаз магистров.

Но я… сорвалась.

Азарт боя, приглушённый, но не убитый, хлынул в кровь, как глоток крепкого вина после долгой жажды. Сталь звякнула о сталь – и тело, не слушаясь холодного приказа разума, двинулось по знакомым, выжженным годами траекториям. Отступить стало невозможно. Противник двигался, рубил, закрывался – точь-в-точь как Джимми в тех ночных спаррингах. Каждое его движение я читала заранее, словно страницы старой, истрёпанной книги. Победа вышла стремительной, жёсткой, почти безжалостной.

Что ж, жребий брошен. Мои текущие результаты практически гарантировали место во втором классе. А значит, на финальном этапе мне жизненно необходим провал. Тщательно спланированный, убедительный и сокрушительный крах. Больше я не имела права на искренность – ни в коем случае.

Предпоследнее испытание – проверка морального выбора. Передо мной вспыхнули три магические иллюзии, пугающе живые и осязаемые: Первая – ребёнок, чьи отчаянные крики тонули в яростном реве горной реки. Вторая – раненый товарищ, чья жизнь по капле уходила в сухую, потрескавшуюся землю на поле брани. И третья – враг. Грозный, на первый взгляд неодолимый противник, которого всё же можно было сокрушить ценой неимоверных усилий.

Разве для рыцаря есть что-то священнее спасения невинной души? Безусловно, защита слабых – стальной стержень их кодекса. В идеале я должна была броситься к ледяной воде или склониться над умирающим другом. Но я выбрала иной путь. Третий. Я обнажила меч и шагнула навстречу врагу.

Моя логика была сурова и лишена сантиментов: если враг не будет повержен, он добьет и ребенка, и товарища, и сотни других. Рыцарь – это прежде всего щит, который первым принимает удар на себя, чтобы дать остальным право на жизнь.

Едва мой воображаемый клинок настиг цель, иллюзии рассыпались серым пеплом. Испытание духа завершилось, и меня, под перекрёстными, колючими взглядами магистров, повели к тёмной кромке древнего леса – на финальный, самый непредсказуемый этап экзамена.

***

Никаких инструкций, ни единого предостережения – лишь сухая, хлёсткая, как удар бича, команда: «Выбраться за отведенное время». Четыре часа на то, чтобы доказать свою пригодность, или навсегда оставить разбитые мечты за высокой оградой Академии.

Едва я шагнула под своды древнего леса, реальность ощутимо вздрогнула. Уши заложило, как при резком скачке давления, а когда зрение прояснилось, я обнаружила, что стою в звенящем одиночестве среди исполинских мшистых стволов. Это не было окраиной чащи, где мы начинали путь; судя по густоте липких теней и давящей духоте, меня забросило в самую сердцевину лесного массива. Коварная магия телепортации разделила нас, в мгновение ока превратив обещанное командное испытание в одиночный марафон на выживание.

«Торопиться – значит ошибаться», – всплыло в памяти спокойное наставление друга. Первым делом – сориентироваться. И найти воду: горло пересохло от пыли полигона, адреналина и нервного ожидания.

Я взобралась на раскидистый бук, цепляясь за шершавую, почти живую кору. С высоты, сквозь прорехи в густом изумрудном пологе, едва угадывались тонкие, как иглы, шпили башен Академии – далёкие, но чёткие ориентиры. Направление задано. Спрыгнув на мягкий ковёр из опавшей листвы и перегноя, я двинулась на север, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому вздоху леса.

Вскоре ухо уловило далёкое, успокаивающее журчание. Ручей прятался в глубоком овраге, заросшем папоротником и ежевикой. Я припала к ледяной воде, жадно глотая её, чувствуя, как холод растекается по венам, возвращая ясность. Но едва я подняла голову, загривок обожгло горячим, влажным дыханием чужого зверя.

Резкий кувырок в сторону – и там, где только что была моя шея, клацнули челюсти лесного волка. Шерсть твари искрилась голубоватыми магическими разрядами, глаза горели неестественным светом. Порождение чащобы. Быстрое. Безжалостное.

Магия рвалась наружу, жгла кончики пальцев, требуя вырваться и испепелить тварь одним всплеском. Но я заставила её замолчать. Эл Араи – не маг. Эл Араи – простой парень с улицы, который выживает сталью.

Клинок с лязгом вышел из ножен. Рывок вперёд, обманный финт влево – и сталь, коротко пропев, вошла точно под лопатку. Волк рухнул, огласив лес хриплым, предсмертным воем, прежде чем тело его истаяло в искрах.

Продолжив путь, я двигалась почти неосязаемо, словно сама стала частью этого сумрачного леса. Ловушки, расставленные учителями – коварные натяжные нити, замаскированные ямы и пульсирующие магические мины-растяжки – я обходила с инстинктивной легкостью, считывая малейшие аномалии в рисунке ландшафта.

Внезапно тишину прорезал отчаянный, полный боли крик. Выскочив на небольшую, залитую скудным светом поляну, я увидела абитуриента, прижатого к отвесной скале огромным медведем-оборотнем. Парень, судя по дорогому, но уже изорванному в клочья колету, принадлежал к высшей знати, но сейчас в его расширенных зрачках плескался первобытный, неконтролируемый ужас. Его меч сиротливо лежал в стороне, а зверь уже заносил тяжелую когтистую лапу для финального, сокрушительного удара.

– Эй, косолапый! – крикнула я, нарочно громко, привлекая всю ярость монстра на себя.

Дальнейшее превратилось в стремительный, смертельно опасный танец. Я кружила вокруг массивной туши медведя, нанося короткие, жалящие удары и мастерски отвлекая его от замершего в оцепенении юноши. Наконец, улучив долю секунды, когда зверь раскрылся в слепой ярости, я вогнала клинок глубоко в уязвимое сочленение шеи. Чудовище тяжело осело и на моих глазах начало рассыпаться серым прахом – это была лишь сложная, пугающе искусная иллюзия, однако рваные раны от её когтей были бы вполне реальными.

Я без тени почтения протянула руку всё ещё дрожащему парню.

– Вставай, «рыцарь». Башни в той стороне.

Оставшийся путь мы проделали плечом к плечу. Я намеренно сбавила темп, пропуская спутника чуть вперёд, чтобы мы вышли из-под лесных сводов не первыми триумфаторами, а затерялись в середине общего потока. Мой план «умеренного успеха» всё ещё оставался в силе, хотя после двух поверженных монстров изображать из себя слабого новичка становилось всё труднее – азарт битвы ещё пульсировал в висках.

Выход из леса означал финал. Последняя черта была пройдена.

***

Тех, кто сумел выбраться из лесной чащи живым и невредимым, без промедления погнали обратно на стадион. Нам не дали ни единой минуты, чтобы перевести дух, смыть с лиц едкий пот и дорожную грязь или унять терзающий, волчий голод.

Мы выстроились в неровную, изломанную шеренгу под палящими лучами солнца. Из семидесяти амбициозных претендентов, начинавших этот марафон, в строю осталось едва ли двадцать человек. Кого-то отсеяли ещё на сухих страницах теоретического теста, кто-то сломался под тяжестью полосы препятствий, но подавляющее большинство пало жертвой коварных лесных испытаний. Глядя на эти пугающе поредевшие ряды, я ощутила острую, как укол кинжала, вспышку благодарности судьбе: я выстояла.

И вот он – самый тягучий, самый выматывающий момент: оглашение приговора. Всё это время наши движения, каждый взмах клинка, каждый неверный шаг фиксировали холодные глаза будущих наставников. Они взвешивали нас, словно мясо на рынке, решая, кому жить дальше, а кому исчезнуть из списка.

– Эл Араи! – вновь прогремел голос темноволосого распорядителя, эхом отразившись от каменных трибун.

Я шагнула вперед, чувствуя, как внутри всё сжимается от холодного, нехорошего предчувствия. Преподаватели вели себя необычно: они перебрасывались короткими, резкими фразами, о чём-то негромко спорили и то и дело бросали в мою сторону оценивающие, почти колючие взгляды. Неужели я где-то просчиталась? Неужели провалилась?

– Поздравляю, номер шестьдесят шесть, – отрезал распорядитель, и в его голосе мне послышались странные нотки. – Ты зачислен в Первый класс.

В первое мгновение по лицу расплылась лучезарная, почти детская улыбка – чистый, незамутненный восторг захлестнул сознание, заставляя сердце совершить радостный кульбит. Но секунду спустя холодный рассудок обработал информацию, и ледяной душ осознания мгновенно погасил искру счастья. Я замерла, оцепенела, скованная внезапным ужасом. Этого просто не должно было случиться! Я ведь расчётливо сдерживала удары, намеренно медлила на препятствиях, из кожи вон лезла, чтобы казаться «середнячком». Какого дьявола я умудрилась показать один из лучших результатов?! С одной стороны, это неистово льстило моему самолюбию, безмолвно подтверждая: я на голову выше этих изнеженных, пахнущих дорогим мылом юнцов. Но с другой…

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы кожей ощутить десятки враждебных, колючих взглядов, вонзающихся в спину. Хотела я того или нет, но отныне я – часть элиты. Я затесалась в тесные ряды будущих героев и высокородных аристократов, чьи родословные были длиннее списка моих шрамов.

Чудесно. Просто охренительно! Я стала седьмым, замыкающим звеном Первого класса. Чутье вкрадчиво шептало, что сладкой жизни ждать не стоит: кто в здравом уме захочет терпеть безродного выскочку в священном кругу избранных?

Впрочем, на рефлексию времени не оставалось. Толпа пришла в движение – нас организованно повели получать тяжёлые стопки учебников, личное расписание и хрустящую новенькую форму. Занятия начинались уже на рассвете, а значит, теперь мне надо быстренько и незамеченной вернуться в поместье, замести следы своего дерзкого отсутствия и снова превратиться в кроткую невесту дракона.

***

Получив увесистую кипу учебников и два комплекта формы, я заперла вещи в выделенном мне шкафчике. Сердце всё ещё лихорадочно колотилось от избытка адреналина, но времени на ликование не оставалось. Покинув территорию Академии, я почти бегом пустилась в сторону поместья графа Варна. Мой магический двойник как раз заканчивал последний на сегодня изнурительный урок, и мне нужно было успеть вовремя, чтобы две реальности бесшовно слились в одну.

Затерявшись в густой тени вековых дубов, подальше от случайных глаз и любопытных патрулей, я наконец позволила себе активировать чары перемещения. Один шаг в холодную пустоту – и вот уже знакомые покои, запах лаванды и старого дерева. Торопливо сорвала с пальца бронзовое кольцо, чувствуя, как мужской облик осыпается невидимым пеплом, возвращая телу привычные изгибы. Подмена прошла безупречно: поток информации, накопленный «куклой» за день, мгновенно отпечатался в сознании холодным слепком, будто я сама безвылазно сидела за учебниками.

Занятия закончились. Мари, ничего не заподозрив, с привычной заботливой улыбкой проводила меня в столовую. С самого утра во рту не было ни крошки. Желудок уже не просто урчал – он рычал, требуя награды за все сегодняшние безумства: лес, бег, маскировку, страх разоблачения. Окрылённая предвкушением горячего супа, жареного мяса и хотя бы одного спокойного часа, я буквально слетела по парадной лестнице, каблуки простучали по мрамору, как барабанная дробь.

Одним движением распахнула тяжёлые резные двери…

И замерла, точно громом поражённая.

Весь этикет, который мне с таким трудом вдалбливали две недели, в ужасе содрогнулся от моего бесцеремонного появления. Но осознала я это, лишь когда наткнулась на пронзительный, обжигающий холод алых глаз Каэля. Он сидел во главе стола. Что за чертовщина? Столько дней от него не было ни звука – ни короткого «здравствуй», ни даже тени присутствия. Он предпочитал затворничество в своём кабинете, за толстыми дверями и стопками пергаментов. А теперь вдруг решил почтить своим величественным обществом именно столовую? Именно сегодня?

Предчувствие беды кольнуло под рёбра острым, холодным шипом. Аппетит испарился мгновенно, сменившись тошнотворным, липким волнением. Я так мечтала о тихом ужине в одиночестве – просто поесть, не думая, не притворяясь, не взвешивая каждое слово. А теперь…

К тому же я колдовала совсем недавно. Едкий аромат чар всё ещё витал вокруг меня фантомным шлейфом – едва уловимый для чужого носа, но для него, с его драконьим чутьём, наверняка громкий, как набат. На голодный желудок, на гудящую от усталости голову сплести искусную ложь будет почти невозможно.

Я стояла в дверном проёме, чувствуя, как тишина столовой становится тяжёлой и вязкой, словно сироп, и понимала: вечер только начинается. И он, похоже, будет долгим.

– Я погляжу, наставники зря расточают похвалы в твой адрес, – произнес он. Его голос, обманчиво спокойный, но пугающе колкий, рассёк воздух, точно свист хлыста, и заставил меня внутренне вздрогнуть.

«Не зря!» – так и просилось сорваться с языка, дерзко, прямо в эти алые, непроницаемые глаза. Я ведь выучила все их проклятые каноны до последней запятой, до дрожи в пальцах! Но вместо этого я лишь покорно склонила голову и замерла в безупречном реверансе – выверенном до миллиметра, отточенном до автоматизма.

– Здравствуйте, господин, – мой голос прозвучал ровно, без тени той бури, что бушевала в душе.

Мари, следуя строгому ритуалу, подошла ко мне и чинно, с лёгким поклоном, проводила к столу, помогая занять отведённое место. Обычно я отмахивалась от этой церемонности, но сегодня на мне была надета маска идеальной послушницы – и я не собиралась давать ему ни единой трещины, ни малейшего повода для придирок.

Ароматы жареного мяса, розмарина, чеснока и тёмного вина вились в воздухе, кружили голову, дразнили пустой желудок. Я заставила себя не пожирать тарелку взглядом – хотя внутри всё уже сводило от голода. Как только Каэль неспешно взял приборы, я последовала его примеру, копируя каждое движение с подчеркнутой, почти театральной неторопливостью. Даже строптивые овощи я подцепляла вилкой с такой осторожной грацией, будто это были хрупкие драгоценности, а не мой единственный за долгий день ужин. Один неверный жест – и маска могла треснуть.

Ящер не отводил взгляда. Тяжёлого, изучающего, цепкого. Я чувствовала его внимание физически – словно холодные пальцы скользили по коже шеи, по запястьям, по позвоночнику. Это нервировало до дрожи в кончиках пальцев. Казалось, меня прямо сейчас взвешивают, оценивают, словно диковинную заморскую зверушку на аукционе, прикидывая, сколько за меня можно выручить – или сколько придётся заплатить, если она вдруг покажет зубы.

– Что ж… – наконец нарушил он гнетущую тишину. Голос отозвался глухим эхом в огромной, почти пустой столовой. – Должен признать, успехи всё-таки есть.

Я медленно подняла глаза и позволила губам изогнуться в мягкой, едва заметной улыбке – ровно столько тепла, сколько требовалось этикетом, и ни каплей больше.

– Благодарю вас, господин, – ответила я и снова склонила голову в идеальном полупоклоне.

И в этот самый миг я уловила его. Тонкий, почти неуловимый, но пронзительный аромат.

Дым костра после дождя. Свежесрубленная хвоя. И странная, дурманящая сладость – словно мёд, смешанный с раскалённым металлом. Этот шлейф тянулся не от кухни и не от свечей. Это была магия. Его магия. Свежая, ещё не остывшая.

Значит, он колдовал совсем недавно? Сердце пропустило удар. Я продолжала аккуратно нести вилку ко рту, но внутри всё сжалось в тугой комок. Что он делал? И почему именно сегодня, когда я сама только что вернулась из Академии, пропахшая чарами и собственной ложью?

– Как прошёл ваш день, господин? – спросила я осторожно, словно пробуя языком тонкий лёд под ногами.

– Обыкновенно. Занимался делами, – отрезал он коротко, без малейшего намёка на продолжение.

«Какая поразительная многословность», – мысленно фыркнула я, едва сдерживая усмешку. Неужели весь день просидел взаперти, перебирая пыльные пергаменты и подписывая бесконечные указы? Тогда откуда этот свежий, едкий шлейф магии, который всё ещё витает вокруг него, словно дым от только что потушенного костра? Впрочем… какое мне, в сущности, дело до его тайн. Чем меньше я знаю, тем проще притворяться.

Я продолжила методично накалывать кусочки мяса и овощей на вилку, запивая каждый глоток терпким, чуть горьковатым чаем, который уже давно остыл. Движения размеренные, взгляд опущен – идеальная картинка послушания.

– А ваш день, госпожа? – вдруг спросил он. Голос неожиданно смягчился, утратив привычную стальную кромку.

Я чуть не поперхнулась чаем, не ожидая встречного вопроса.

– Как всегда, – поспешно затараторила я, стараясь придать голосу беззаботную легкость. – Утреннее пробуждение, прогулка по саду под присмотром Мари. Затем череда уроков: танцы, утомительная вышивка и бесконечные правила этикета…

– О которых ты благополучно позабыла, едва переступив порог столовой, – перебил он, и в его словах вновь звякнула обнаженная сталь.

Проклятье. Слишком расслабилась, заговорила вольно – непростительная, детская оплошность.

– Ну, господин драк… – я осеклась на полуслове. Слово «дракон» чуть не сорвалось с языка, как камень с обрыва, и наверняка закончилось бы яростью. Я судорожно проглотила его. – Неужели мне действительно необходимо соблюдать весь этот церемониал, находясь лишь в вашем присутствии? Я ведь уже доказала делом, что справляюсь с ролью. До выхода в свет ещё есть время. К тому моменту я стану вашей идеальной… вещью. Можете не беспокоиться.

Он вскинул бровь. Алые глаза опасно сузились, превратившись в две узкие, пылающие щели.

– Вещью? – повторил он медленно, и это слово прозвучало так, будто я ударила его по лицу открытой ладонью.

Из всего, что я наговорила, он выхватил и впился зубами только в одно-единственное. Почему именно оно так его задело? Почему именно оно заставило его внутренне вздрогнуть и напрячься, как натянутая тетива?

– Да, господин, – подтвердила я, намеренно закрепляя пройденное, глядя ему прямо в глаза. – В этой игре я стану вашей самой ценной, самой безупречной вещью. Идеальной частью вашего плана.

– Что ты несёшь?! – его голос внезапно сорвался на низкий, пугающий рык, от которого по спине пробежали мурашки.

Я невольно вздрогнула – всем телом, от макушки до кончиков пальцев. Вилка замерла в моей руке. Чай в чашке слегка дрогнул, отражая дрожащий свет свечей.

Тишина в столовой стала такой густой, что, казалось, её можно резать ножом. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел по-настоящему. Что в моих словах могло вызвать столь сокрушительную бурю негодования? Я ведь лишь констатировала очевидное, озвучивая условия нашей сделки.

– Простите… Если я позволила себе лишнее, покорно прошу прощения, – я поспешно поднялась из-за стола и замерла в глубоком, подчеркнуто смиренном поклоне. Многолетний опыт выживания в герцогском напомнил мне: лучше повиноваться сразу. Неважно, в чём именно твоя вина и есть ли она вообще – покаяние перед сильным мира сего лишним не бывает. – Моё замечание было неуместным и дерзким…

– Элиара, хватит! – взревел он так, что воздух в огромном обеденном зале словно сжался, а время заложило уши и замерло в ужасе.

Да что же происходит? Чем я на этот раз умудрилась его прогневать?

Медленно, очень медленно я подняла взгляд. Каэль смотрел на меня с нескрываемой… яростью? Или в этом багровом пламени зрачков плескалось нечто иное, более сложное и опасное?

– Ты – моя будущая жена. Супруга графа Варна, – произнёс он, чеканя каждое слово, будто вбивал их в камень. – Никогда. Не смей. Называть себя вещью.

Жена… Это слово коротким, неожиданным эхом отозвалось где-то в глубине груди, пробивая застарелый лед странным, непривычным теплом. Словно кто-то на миг приоткрыл дверь в комнату, где я давно забыла, что можно дышать свободно.

– Разумеется, господин, – я постаралась придать голосу твёрдости, хотя внутри всё ещё дрожало. – В присутствии посторонних я буду безупречно исполнять роль вашей уважаемой супруги. Всё пройдёт идеально.

Так вот в чём дело… Его аристократическая спесь? Или он всерьез опасается, что я могу выйти из образа в неподходящий момент и выдать нашу тайну? Наивный. Неужели он действительно считает меня настолько безрассудной и глупой, чтобы я рискнула своей единственной возможностью на спасение?

– Элиара Ванстен! – его голос хлестнул, точно кнут, разрывая тишину.

Я вздрогнула и резко вскинула голову. Он уже был рядом. Слишком близко. Я физически ощущала исходящий от него жар и ту первозданную, сокрушительную мощь, которая едва сдерживалась тесными рамками человеческого облика. Алые глаза горели отражая дрожащее пламя свечей.

– До тебя что, внезапно стало туго доходить? – прошипел он, нависая надо мной грозовой тучей.

Почему он кричит?.. Откуда эта исступлённая, почти звериная ярость? Я искренне не понимала, в какой момент невидимая нить нашего хрупкого согласия натянулась и лопнула с оглушительным треском. Внутри всё сжалось, горло перехватили ледяные пальцы знакомого до судорог страха. Старого, въевшегося в кости и пропитавшего саму кровь ужаса. Перед глазами поплыло, очертания богатой столовой подернулись маревом, и реальность начала двоиться, подсовывая картины из прошлого. Мне почудилось, что надо мной вновь возвышается герцог. Его лицо, искажённое гневом, его голос, сочащийся ядовитым презрением – он кричал и кричал, не зная меры, пока рука медленно, с садистским наслаждением тянулась к заветному ящику стола. Там покоилась его «любимица» – тонкая лакированная указка. Она оставляла на коже жгучие алые росчерки, которые ныли неделями, напоминая о моём ничтожестве. Только увидев мою абсолютную покорность, только испив до капли мою боль, он успокаивался. Только тогда милостиво отпускал.

Воспоминания вспыхнули в мозгу ослепительной, болезненной вспышкой, вытесняя настоящее. Ноги подкосились, в груди защемило так, будто сердце разрывали на части тупыми когтями. Глаза обожгло нестерпимым жжением, и первые слёзы – предательские, горькие, неуправляемые, как в далеком, беззащитном детстве, – покатились по щекам, оставляя влажные дорожки.

Всё ведь было хорошо… В какой миг я оступилась? Какую незримую черту преступила в своем неведении?

Крупная дрожь прошивала тело, сознание лихорадочно металось в поисках спасительного ответа. Каэль – не герцог… Он не станет бить, ведь так? Но ярость в его глазах была слишком осязаемой, слишком похожей на ту стихийную силу, что годами ломала мою волю и выжигала душу.

– Я… приношу глубочайшие извинения, господин… – голос сорвался, превратившись в жалкое, прерывистое дребезжание, чужое и надтреснутое. – Простите мою… непростительную оплошность.

Если бы я только знала, в чём она заключалась.