Похищение во благо

Моя магия трудится без устали, я чувствую её непрерывный, изматывающий пульс в самых глубинах естества. Час за часом она бережно сшивает края разорванной плоти, пытаясь вернуть утраченное совершенство. Но стоит затянуться одному порезу, как рука отца наносит десять новых. Это бег по замкнутому кругу, марафон боли и абсолютного бессилия, из которого, кажется, нет иного выхода, кроме могилы.

За что мне всё это? Какое преступление я совершила перед этим миром в миг своего рождения?

Слёзы хлынули неостановимым, горьким потоком, и я больше не пыталась их сдерживать. Я плакала беззвучно, содрогаясь всем телом и свернувшись в жалкий, изломанный комок – как маленькая, брошенная девочка, оказавшаяся лишней на этом чужом празднике жизни. Мне никогда не нужно было обожание толпы или чьё-то раболепное поклонение. Я просто хотела быть частью семьи. Мечтала сидеть за общим столом, ловить на себе добрые взгляды, гулять по саду, не прячась в густых тенях. Хотела, чтобы меня называли по имени – просто так, без яда, без пренебрежения, без этого вечного клейма позора. Но вместо этого мне достались лишь холодный камень, неутихающая боль и взгляды, полные бездонного, леденящего кровь омерзения.

Отныне от той наивной малышки, которой я когда-то была, не осталось и следа. Теперь здесь только я – выжженная изнутри, с вдребезги разбитым сердцем. Его осколки, острые и тонкие, словно призрачное стекло, день за днём вонзаются в саму суть моего естества, безжалостно полосуя душу. И к моему великому горю, эти раны не подвластны магии – в израненном сердце ничего не срастается. Стоит мне лишь на миг ухватиться за призрачную нить надежды, как всё рушится с новой, ещё более сокрушительной силой.

Я давно перестала быть тем ребенком, что отчаянно и жадно вымаливал крохи милосердия. Я повзрослела слишком быстро, осознав жестокую истину: либо ты каменеешь, либо издыхаешь в придорожной пыли. Годами я училась безмолвствовать, когда нутро разрывал крик, и привыкала к ударам, как другие привыкают к нежной ласке.

И всё же… где-то в самой глубине я продолжала надеяться. До сегодняшнего дня. Я верила, что хотя бы сегодня, после всего, что я совершила ради них, он скажет простое «спасибо». Что его чёрствое, прогнившее сердце разглядит во мне не бездушный инструмент, а живого человека. Я наивно полагала, что в их огромном склепе, именуемом домом, найдется хотя бы ничтожная, едва заметная искра тепла и для меня.

Но нет. Ошибка. Очередная и, видит небо, последняя.

Сегодня во мне окончательно умерла надежда. В копилку моей боли добавился ещё один осколок – самый крупный, самый острый. Это был последний раз, когда я безропотно сносила истязания, подставляя спину под его гнев. Я исчезну. И если этот человек когда-либо снова посмеет поднять на меня руку – я собственноручно сверну ему шею. Пускай за этим последует плаха или костер, мне плевать. Я не уйду в небытие одна – я заберу с собой в бездну всю эту смердящую, гниющую заживо семейку.

Я прижалась лбом к согнутым коленям, содрогаясь в беззвучном рыдании. Горячие, солёные слёзы смешивались с кровью, медленно стекая по щекам и оставляя на коже грязные, обжигающие дорожки – клеймо моей окончательной трансформации.

***

Четыре часа спустя, когда время неумолимо поползло к полуночи, тяжёлая железная дверь огласила подземелье натужным, жалобным скрипом. Я с трудом оторвала голову от колен, чувствуя, как реальность возвращается вместе с колючим, пронизывающим холодом. Наконец-то свобода. Слишком долго мне пришлось сегодня впитывать сырость и безнадёгу этих стен.

Ноги затекли и превратились в чужой, непослушный груз. Тело ломило так, будто каждая кость была вывернута и вставлена обратно под неправильным углом. Едва схватившиеся раны вновь раскрылись, пропитывая старую сорочку горячей, липкой кровью. Но я заставила себя подняться – медленно, превозмогая тошноту и головокружение. Выпрямив спину, насколько позволяла боль, я прошла мимо стражника, даже не удостоив его взглядом, и направилась к лестнице, ведущей на чердак. Какое «чудесное» чувство – снова ступать по родным коридорам, кожей ощущая свою никчёмность в глазах этого дома, словно стены шептали: «Ты всё та же ошибка, которую мы терпим из милости».

Главное – добраться до своей каморки. Нужно успеть до полуночи. Дракон вряд ли отличается безграничным терпением, и мне меньше всего хотелось, чтобы он решил, будто я добровольно предпочла остаться в этом аду.

На лестничном пролёте, скрытом от посторонних глаз, силы окончательно изменили мне. Я соскользнула на пол, прижавшись лбом к холодным перилам – измученное тело просто отказалось стоять. Но стоило снизу донестись знакомым, тяжёлым шагам, как ядовитый впрыск адреналина заставил меня вскочить на ноги.

Люциан. Чёрт, чёрт, чёрт… Он, разумеется, знал, что меня выпустили, и прекрасно понимал, где меня перехватить. Его визит не сулил ничего, кроме новой порции унижений; он шёл вовсе не для того, чтобы утешить «бедную сестрёнку». Сердце испуганно забилось в горле, а живот скрутило от смеси липкого, тошнотворного страха и глубочайшего, почти физического отвращения. Я попыталась проскользнуть мимо него тенью – глупая, наивная надежда, обречённая с самого начала.

– Моя милая сестрёнка вернулась и даже не поздоровалась с любимым братом? – Его вкрадчивый шёпот обжёг ухо, а пальцы стальными тисками сомкнулись на моём локте, не давая двинуться с места.

– Привет… – едва слышно выдохнула я, понимая, что попытка остаться незамеченной провалилась с треском.

– Ну-ну. Разве так принято здороваться в приличном обществе? – Его губы мазнули по моей шее, задевая свежий, ещё горящий порез. Я вздрогнула от острой, режущей боли и накатившей волны тошноты, почувствовав, как он, подобно лесному зверю, слизывает выступившую каплю крови – медленно, с наслаждением, смакуя солоноватый привкус.

Мерзость. Подлинное чудовище в человеческом обличье.

Я попыталась оттолкнуть его, вложив в этот жест последние крохи воли, но истерзанное тело предало меня. Каждое движение отдавалось в мышцах электрическими вспышками боли, конечности мелко дрожали от запредельной, высасывающей жизнь усталости. Внутренний ресурс был вычерпан до дна.

– Ты, я погляжу, совсем осмелела? – прорычал он, рывком разворачивая меня к себе и больно сжимая подбородок. Его лицо оказалось пугающе близко – дыхание пахло перегаром, табаком и чем-то приторно-сладким, тошнотворным. В глазах плескалась тёмная, торжествующая жестокость, от которой хотелось зажмуриться и исчезнуть.

Он резко отпустил моё лицо и, не давая опомниться, потащил за руку по коридору в сторону своих покоев. Мир снова утратил краски, съёжившись до серого, душного марева, знакомого с детства.

Хотелось кричать. Плакать. Завопить так, чтобы содрогнулись эти проклятые стены. Но ледяное знание остужало горло: даже если я сорву связки в предсмертном крике – никто не придёт. В этом доме милосердия не существовало. Здесь чужая боль была привычным фоном, тишина – незыблемым законом, а мои страдания – лишь досадным шумом, не способным нарушить покой их беззаботной, гнилой жизни.

Брат с силой втолкнул меня в комнату, и дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым, окончательным щелчком – словно челюсти капкана сомкнулись вокруг горла.

В нос ударил густой, одурманивающий коктейль: запах перегара, едкого табака и чего-то липкого, тошнотворно-сладкого. Его личный аромат разложения. От одного этого воздуха желудок скрутило судорогой; захотелось вывернуть наизнанку всё – завтрак, обед, скопившуюся желчь, саму свою истерзанную душу. Я мазнула расфокусированным взглядом по комоду. Там, в изящных резных рамках, застыли его жена и маленькая дочь. Они улыбались, сияя безмятежностью, и даже не догадывались, какого монстра они ежевечерне целуют перед сном.

Сколько раз до этого я подставляла под его удары бездушного клона… Но сейчас магической куклы не было. Здесь стояла я. Настоящая. Живая. Пугающе уязвимая.

Паника накрыла с головой, заставляя сердце биться о рёбра в бешеном ритме. Нужно было что-то предпринять. Немедленно. Но что? Истощённый резерв магии почти полностью ушёл на латание ран в подвале – я едва находила в себе силы дышать, не то что плести заклинания. Оружия не было, а собственные пальцы не слушались, не желали сжиматься в кулаки. Люциан возвышался надо мной, как неприступная скала – выше, сильнее, бесконечно злее.

Он притиснул меня к себе с такой силой, будто хотел вдавить в собственные кости. Горячие, грубые пальцы с хрустом вывернули мои запястья – острая боль пронзила руки до самых плеч, отдаваясь в позвоночнике. Я лишь до крови прикусила губу, не позволив себе издать ни единого звука.

– Люциан… пожалуйста… – выдохнула я сквозь неконтролируемую дрожь. – Позволь мне просто уйти… Дай мне хоть немного отдохнуть.

Он глухо, мокро хмыкнул – звук вышел вязким, как болотная жижа, в которой тонут и задыхаются: – Разумеется, сестрёнка. Сейчас ты очень сладко отдохнёшь.

Его тяжёлая ладонь легла мне на шею и сжала, заставляя согнуться, словно я была тряпичной куклой. Другая рука бесцеремонно, нагло забралась под подол ночнушки. Пальцы медленно, тягуче поползли по внутренней стороне бедра, оставляя за собой ощущение скользкой, холодной грязи. Первая рука уже шарила по обнажённой груди – грубо, жадно, без малейшего намёка на ласку. Глаза жгло от подступающих слёз, а от его прикосновений веяло таким могильным, липким холодом, что всё нутро выворачивало наизнанку. Желудок скрутило судорогой – хотелось блевать, кричать, исчезнуть.

Не время для рыданий. Соберись. Сейчас или никогда.

Я лихорадочно обшаривала взглядом погружённую в полумрак комнату, цепляясь за любые очертания, за любой шанс. Вон там, у самой кровати. На массивной тумбе лежал тяжёлый, угловатый предмет – осколок метеорита, привезённый отцом в подарок сыну. Необработанный кусок внеземного камня, чёрный, матовый, с острыми, как бритва, гранями. Мой единственный, последний шанс.

– Мне тяжело стоять… – прошептала я, вплетая крупицу горькой правды в спасительную ложь.

Ноги и впрямь превратились в вату – я держалась только благодаря его мерзким рукам. Люциана не пришлось долго уговаривать.

В следующее мгновение он с животной силой швырнул меня на кровать. Тяжёлое тело навалилось сверху, вжимая в матрас так, что рёбра затрещали. Ночнушка уже была задрана до самого горла – грубая ткань скомкалась и впилась в кожу. Не церемонясь, он резким рывком перевернул меня на спину и впился плотоядным, лишённым всего человеческого взглядом в мою наготу.

– Это чудесное тело не смеет принадлежать никому, кроме меня. Ты ведь помнишь об этом, милая сестра? – Его вязкий шёпот обжёг кожу, а губы поползли ниже, оставляя влажный, липкий след, от которого хотелось содрать с себя всю кожу заживо.

Но он совершил роковую ошибку. Его руки больше не сковывали мои запястья. Несмотря на липкое омерзение, несмотря на свинцовую усталость, я потянулась к краю тумбы. Пальцы коснулись холодного, шершавого камня. Ещё секунда… и я мёртвой хваткой вцепилась в осколок метеорита. Люциан заметил движение – его глаза расширились, в них мелькнуло удивление, смешанное с яростью, – но было поздно.

Я вложила в этот единственный замах всё: остатки магии, годы накопленного страха, ледяное торжество отчаяния. Со сдавленным хрипом обрушила камень прямо ему в висок. Раздался глухой, влажный треск. Он взвыл – коротко, по-звериному – и отшатнулся, хватаясь за голову. Из-под пальцев брызнула тёмная, почти чёрная кровь, стекая по виску и щеке густыми каплями.

– Ты меня… очень огорчаешь, Элиара… – прохрипел он, едва удерживаясь на ногах, покачиваясь, как раненый зверь.

Времени на страх не осталось. Пока он пошатывался, я наотмашь пнула его в пах. Люциан согнулся пополам с сиплым, задыхающимся стоном. Я выскользнула из-под него и рухнула на пол. Цепляясь за мебель, задыхаясь от боли и ужаса, поползла к выходу. Дверь поддалась с жалобным, ржавым скрипом, открывая путь в темноту коридора.

Я вырвалась наружу. Босые ноги скользили по холодному паркету, в ушах оглушительно бухал собственный пульс, а во рту стоял привкус крови.

Почти добралась до чердачной лестницы, когда за спиной вновь раздались глухие, методичные шаги. Он шел за мной, не торопясь, словно хищник, знающий, что добыче некуда деться. И я понимала: если он настигнет меня сейчас, второго шанса небо мне уже не подарит.

Влетев в свою каморку, я захлопнула дверь и повернула хлипкий замок – жалкая щеколда, которая не выдержала бы и одного уверенного удара плеча. В панической спешке схватила с кровати длинный чёрный плащ с капюшоном – ни секунды на поиски другой одежды, ни мгновения на обувь. Всё повторялось, как в кошмарном дежавю: узкое окно, скользкий выступ подоконника, ледяной ветер, хлещущий по лицу. Дрожащие пальцы едва цеплялись за влажный, покрытый мхом камень, грозя сорваться в бездну. В голове звенело от запредельного напряжения, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Чудом, на одних лишь инстинктах и остатках воли, я взобралась на покатую крышу.

Дальше – черепица конюшни, прыжок в густую, бархатистую темень сада и рывок к высокому забору, отделявшему поместье от вольного мира. Пальцы, стираясь в кровь об острые камни и ржавые кованые шипы, соскальзывали раз за разом, но я упрямо лезла вверх, пока не перевалилась на ту сторону и не рухнула на мокрую землю.

Оказавшись за оградой, я наконец задышала чуть свободнее – совсем немного, рваными, болезненными глотками. Люциан не глуп: он быстро сообразит, куда я делась. Первым делом велит псам обшарить сад, решив, что я затаилась в кустах или за старой беседкой. У меня оставались считаные минуты, чтобы раствориться в ночи, слиться с тенями вековых дубов и добраться до условленного места – заброшенного особняка на опушке леса. Там должен был ждать Каэль. Если, конечно, он всё ещё там, ведь время нашей встречи безнадежно истекло. Острые камни и сухие ветки нещадно резали босые ступни, оставляя рваные, кровоточащие следы. Ноги подкашивались от невыносимой усталости, колени дрожали, но я не позволяла себе остановиться. Просто не могла. Когда я наконец достигла цели, дыхание со свистом вырывалось из груди, переходя в болезненный, надрывный хрип. Лёгкие горели, словно в них залили раскалённый песок.

Там, на потемневшей от времени и сырости скамье, в вязком полумраке застыл он. Высокий силуэт с безупречно прямой спиной и напряжённым профилем. Услышав шорох листвы, Каэль резко обернулся. Я издала сдавленный, полный горького, почти истерического облегчения выдох.

– Ты задержалась, – его голос, холодный и пропитанный явным раздражением, хлестнул меня сильнее любой пощёчины.

В груди что-то болезненно ёкнуло, словно лопнула последняя натянутая струна. В этот миг отчаяния мне больше всего на свете хотелось рухнуть перед ним на колени и разрыдаться, выплёскивая всю скопившуюся горечь, всю грязь, всю боль последних часов. Но я не имела на это права. Не перед ним. Благо глубокий капюшон надёжно скрывал моё лицо от его пронзительного, всепроникающего взора. Выпрямившись на невесть откуда взявшихся остатках воли, я направилась к нему, из последних сил стараясь ступать ровно и не выдать своей хромоты.

– Простите… – выдохнула я почти беззвучно, остановившись на безопасном расстоянии. Высокая, мокрая трава услужливо спрятала мои ноги.

Ящер смотрел пристально. Его взгляд буквально ощупывал меня с ног до головы, словно пытался сорвать покров ночи и увидеть то, что я так отчаянно прятала.

– Что произошло? – спросил он тихо, но в этом вопросе уже сквозила сталь.

Я была уверена, что в такой темноте он не видит ни моих глаз, ни запёкшейся на лице крови, ни следов слёз, смешанных с дорожной грязью и побоями. Но его тон заставил меня похолодеть. Словно он видел всё. Впрочем, я тут же одёрнула себя: скорее всего, его просто бесила моя задержка в «отчем доме», а не моя личная трагедия.

– Неважно. Просто… небольшие семейные разногласия, – выдавила я, ещё глубже пряча лицо в тень капюшона.

Мужчина медленно поднялся и шагнул навстречу. Его глаза опасно сузились – два тлеющих рубина в ночи.

– Почему ты босиком? – Голос стал тихим, почти ласковым – и от этого ещё более пугающим. – И сними, наконец, этот проклятый плащ. Посмотри на меня.

Нет. Только не это. Я не могла позволить ему увидеть этот ужас на моём лице. Сейчас я не была ни гордой невестой, ни учеником Академии. Сейчас я была воплощением обнажённой боли и запредельного, выжигающего душу унижения.

– Господин… у меня совсем нет сил на споры. Я замёрзла до костей. Пожалуйста, давайте просто вернёмся в поместье.

Он не проронил ни слова. Лишь властно коснулся моего плеча – и в следующее мгновение мир качнулся, расплылся, а потом собрался вновь. Мы уже стояли посреди моих покоев. Мягкий свет свечей, благословенное тепло камина, знакомый запах жасмина и сандала – словно весь тот ужас последних часов был лишь затянувшимся, кошмарным сном.

– Ох… Магия… – сорвался с моих губ слабый, надломленный смешок, больше похожий на всхлип. – Спасибо. А теперь, если вы не возражаете… я бы очень хотела принять ванну и забыться сном.

– Я позову Мари.

– Нет! – выпалила я слишком резко, почти в панике, голос дрогнул и сорвался на высокой ноте. – Не нужно… Пожалуйста. Я справлюсь сама.

Мари… Она всегда смотрела на меня с такой искренней, почти материнской теплотой, что даже при виде моих старых, поблекших шрамов её глаза наполнялись непрошеными слезами. Что же будет теперь, когда она увидит эти свежие, сочащиеся кровью рубцы, рваные края которых всё ещё пульсировали болью? Я не выдержу её жалости. Не сейчас. Не в этом состоянии – когда каждая клетка тела кричит от унижения и отвращения к самой себе.

– В таком случае я помогу тебе сам, – спокойно и буднично произнес он, будто речь шла об обычном ужине. – Снимай плащ и идем в ванную.

– Господин, прошу вас, не утруждайте себя. Я в полном порядке. Просто… – я тяжело выдохнула, лихорадочно подбирая слова, которые могли бы его оттолкнуть, заставить уйти. – Отдохните. Уже глубоко за полночь, вам ни к чему эти хлопоты.

Но Каэль лишь сделал твёрдый, уверенный шаг навстречу. Его голос стал тише, приобретя ту опасную, вибрирующую глубину, от которой по коже пробежали ледяные мурашки:

– Элиара. Если ты не снимешь этот чёртов плащ сама – это сделаю я. Так что будь добра… снимай.

– Но…

– Снимай.

Это не был приказ и тем более не крик. Скорее тихая, почти ласковая просьба, произнесённая с такой непреклонной уверенностью, что она прозвучала как окончательный приговор. Почему он не отступает? Почему смотрит так пристально, будто видит меня насквозь – замечая даже то, что я с таким отчаянием пытаюсь спрятать в складках тяжёлой ткани? Почему не даёт мне просто исчезнуть в одиночестве, как я привыкла делать всегда?

Я опустила голову, и мои непослушные, мелко дрожащие пальцы нащупали верхнюю пуговицу. Едва она поддалась, тяжёлая ткань капюшона скользнула назад, и плащ бесформенной грудой рухнул к моим ногам, словно последний павший щит.

Я осталась стоять перед ним – босая, с изрезанными ступнями, в изорванной сорочке, на которой багровели свежие, влажные пятна. Боль пульсировала во всём теле, будто под кожей вместо крови потекло жидкое пламя. Я упрямо буравила взглядом пол: поднять глаза означало встретиться с его жалостью, а этого унижения я бы точно не вынесла.

– Посмотри на меня, – раздался его голос. Тихий. Неоправданно близкий.

Я не шелохнулась, застыв изваянием. Тогда он почти невесомым, осторожным жестом коснулся моего подбородка и заставил приподнять лицо. Его алые глаза встретились с моими. В них плескалось невыносимое сострадание… и что-то ещё. Тёмное, глубокое, лишённое привычного льда. Эмоция, которую я не могла ни разгадать, ни принять.

– Прошу вас… – с моих губ сорвалась слабая, натянутая улыбка, больше похожая на гримасу боли. – Не смотрите на меня так. Не смейте меня жалеть. Я же говорила… я не чувствую боли. Мне совсем не больно.

Ложь. Безжалостная, кричащая ложь. Мне больно до безумия, до судороги в кончиках пальцев, до жгучих слёз, закипавших в горле. Хотелось рухнуть на ковёр и зайтись в рыданиях. Но вместо этого я продолжала цепляться за фальшивую маску непоколебимости – последнюю, почти истлевшую защиту.

– Может… вы просто отпустите меня? Я лишь хочу… смыть это всё.

Каэль не ответил. Вместо слов он легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и понёс в ванную комнату. Аккуратно опустил на мягкую банкетку у стены. Сам открыл краны, проверяя температуру воды ладонью, сосредоточенно расставлял флаконы с маслами, пушистые полотенца, маленькую стеклянную баночку с бальзамом. Я молча наблюдала за каждым его движением – выверенным, почти нежным. Словно он всерьёз опасался спугнуть меня или причинить лишнее страдание даже резким звуком или слишком быстрым жестом.

Когда ванна наполнилась ароматным паром – он выпрямился и протянул мне ладонь.

– Позволь мне помочь тебе. Пойдем.

Я не сдвинулась с места, до белизны в костяшках вцепившись пальцами в бархатную обивку банкетки.

– Мне не нужна помощь. Вы и так сделали более чем достаточно. Оставьте меня, остальное я сделаю сама.

– Элиара… ты едва держишься на ногах, – его голос стал непривычно мягким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения, словно внутри него что-то рвалось и боролось. – Позволь мне хотя бы…

– Мне. Не нужна. Ваша. Помощь, – отчеканила я каждое слово, глядя ему прямо в зрачки, в эти алые, непроницаемые озёра. – Благодарю вас, господин. А теперь… пожалуйста, уйдите.

По его лицу пробежала едва заметная тень – короткая, как вспышка молнии в грозовом небе. Он резко сжал кулаки, костяшки побелели; в глубине глаз на мгновение вспыхнули раздражение и гнев, которые тут же сменились тем самым непонятным, щемящим чувством, что я так и не могла разгадать. Словно за привычным льдом мелькнуло нечто живое, раненое, человеческое.

– Я буду ждать в спальне, – отчеканил он, и в голосе прорезались стальные нотки. – Если почувствуешь, что силы покидают тебя – зови. Немедленно. Это ясно?

Я промолчала, намеренно глядя в сторону, в тёмный угол комнаты, где тени казались безопаснее любого взгляда.

– Ясно, Элиара? – теперь в его тоне не осталось места для мягкости; только властная, не терпящая неповиновения твёрдость.

– Да, господин, – едва слышно выдохнула я, почти беззвучно.

Когда тяжёлая дверь за ним наконец закрылась, я медленно, словно во сне, подошла к зеркалу. Пальцы крупно дрожали, когда я принялась стягивать с себя пропитанную кровью сорочку. Ткань намертво прилипла к свежим ранам и мокрой коже; каждое движение отзывалось острой, режущей болью, словно кто-то снова проводил по телу лезвием. Когда последний лоскут упал на пол, я замерла, не в силах отвести взгляд от собственного отражения.

Зрелище было поистине ужасающим. Моё тело превратилось в живой, истерзанный холст, на котором отец в исступлении рисовал свою больную, неутолимую ненависть. Глубокие, рваные порезы на животе, на боках и спине горели огнём; из некоторых всё ещё лениво сочилась сукровица, смешиваясь с потом и грязью. Старые шрамы, поблекшие, почти серебристые, теперь казались детскими царапинами рядом с этими свежими, пульсирующими ранами. Кожа вокруг них вспухла, покраснела, местами начала синеть – следы от ударов, от хватки, от всего того, что я пыталась вычеркнуть из памяти.

Я опустилась в ванну. Горячая вода, коснувшись открытых ран, обожгла кожу так, что из глаз брызнули непрошеные слёзы. Я до крови закусила щёку, чтобы не сорваться на крик, не дать боли вырваться наружу в виде звериного воя. Быстро, почти механически промыла порезы, смывая грязь, запёкшуюся кровь и следы унижения. Когда вышла из воды и потянулась за полотенцем, белоснежная ткань тут же покрылась бесформенными алыми пятнами. Отбросив его в сторону, я дрожащей рукой взяла баночку с заживляющей мазью – единственное, что дарило призрачное облегчение. Моё собственное целительство сейчас работало слишком медленно: истощенный резерв едва теплился на самом дне души, не в силах справиться с таким объемом разрушений.

Накинув халат и плотнее запахнув полы, я вышла из ванной.

Каэль ждал. Он неподвижно сидел на диване – словно изваяние из тёмного мрамора, высеченное в полумраке комнаты. В его взгляде больше не было ни колючей жалости, ни холодного раздражения. Только вязкая, тяжёлая тишина и томительное, почти осязаемое ожидание.

– Вот видите, я вполне справилась сама, – выдавила я из себя подобие улыбки, отчаянно борясь со свинцовой усталостью, которая путала мысли и наливала веки тяжестью. – Быть может, теперь вы всё же отправитесь отдыхать?

Каэль медленно поднялся и шагнул ко мне, остановившись в опасной близости – так близко, что я ощутила тепло его тела, контрастирующее с холодом моей кожи. Его голос был спокоен, но в нём вибрировала решимость – твёрдая и несокрушимая, как гранит: