Медиум Пустоты и Анатомия Алчности 2

— Также был обманут ангел Израэль. Он служит Звезде Смерти. Ундина обманула его по приказу некроманта. Он стал ангелом, несущим смерть. Основал государство Звезды Смерти. — Она сделала паузу. — Они ведут священную войну против человечества и всего мира.

— Но самое главное — будь осторожен. — Она посмотрела на Остина. — Если твой сосуд уничтожат — умрут абсолютно все. Ты не должен взрослеть и подвергать себя опасности. Пока не научишься управлять силой.

— А как же реинкарнация? — спросил Остин. — Или насильственная смерть — это триггер?

— Да. — Она кивнула. — Поэтому береги свой сосуд. Чернобог.

Остин вздрогнул. Имя ударило, как пощёчина.

— Он пожертвовал собой, чтобы спасти мир, — тихо сказал он.

— Знал ли об этом некромант?

— Скорее всего, нет. Он смертный с силой бога.

Мара подошла к столу. На нём лежали кисти — сухие, жёсткие, как в храме. Она взяла одну, повертела в пальцах.

— Единственный способ сдерживать силу — заточить его в Темнице Душ.

— Он собирается всё разрушить, — сказал Адель.

— А затем — сотворить мир за шесть дней. — Мара положила кисть. — На седьмой день вырезать сердце создателя. Дыхание жизни наполнит каждый уголок. — Она посмотрела на Остина. — Создатель выковал мир из двух половин. Хаос его пламени и Сердце Тьмы его половины. Шесть ударов. Шесть дней. На седьмой день их Дао создало жизнь.

Она замолчала. За окном квазар пульсировал — медленно, ровно, как сердце.

— Ну хватит об этом. — Адель шагнул вперёд. — Сестра. Нужно поймать жулика, укравшего твою кисть и краски.

— Да. — Мара подняла руку. — Отправляйтесь. Вы найдёте его по духовному следу. — Она очертила круг, и в воздухе снова появилась рябь. — Но будьте осторожны. Кисть — это оружие творца.

Портал открылся. Группа шагнула в него — и вышла наружу, за пределы посёлка.

Впереди были каменные валуны и сухие деревья. Возле костра сидел мужчина. В руке он держал кисть — ту самую, с палитрой из семи цветов. Он не пытался бежать. Он смотрел на кисть, как смотрят на чудо, которое пытаются понять и не могут.

— Мы нашли его, — тихо сказал Остин.

Мужчина поднял голову. Его лицо было усталым, но глаза — ясными. Он не испугался. Он просто смотрел на них, и в этом взгляде было что-то, чего Остин не ожидал: облегчение.

— Наконец-то, — сказал он. — Я думал, вы никогда не придёте.

Кисть в его руке дрогнула. Один цвет — красный — вспыхнул на кончике, как капля крови.

Депутат Сердюк скривился. Его жировые складки пришли в движение — медленно, как тесто, которое поднимается в квашне, — а двойной подбородок содрогнулся. Пот на лбу блестел в свете костра, и капли скатывались по щекам, оставляя блестящие дорожки. Он тяжело дышал. Но не от страха.

От восторга.

— Я уничтожу вас! — Его голос сорвался на визг, и в этом визге была не злоба, а детское, жадное ликование. — Теперь я бог!

Он вскинул кисть. Не как оружие — как игрушку, которую наконец-то разрешили взять. Кончик кисти засветился, и воздух вокруг неё задрожал, будто не выдержал.

Он начал рисовать по воздуху — быстро, размашисто, как ребёнок, который дорвался до красок. С кончика кисти сорвался рогатый кролик. Белый, с красными глазами, с рогами, как у оленя, — он пролетел через поляну и врезался в Аделя. Тот успел выставить руку, но кролик вцепился в предплечье зубами — и там, где прошли зубы, остались борозды, глубокие, настоящие. Кровь выступила на коже.

— Твари! — Адель рванул кролика, но тот рассыпался в краску, и краска потекла по его пальцам, как густая смола.

Сердюк захохотал. И нарисовал ещё. Шесть. Семь. Десять. Они выпрыгивали из воздуха, как из норы, и бежали к остальным — к Марии, к Прасковье, к Полднику. Рога блестели, как отточенные клинки.

Полдник вскинул руку:

— Солнечный щит!

Золотистый барьер вспыхнул вокруг него. Первый кролик врезался в него и отскочил, но второй, третий, четвёртый — они били по щиту, как молоты по стеклу. И щит треснул. Паутина трещин разбежалась от центра, и один из кроликов проскочил в щель, вцепившись Полднику в плечо.

— Ай! — Полдник схватился за плечо, и на его ладони осталась кровь.

Мария щёлкнула веером:

— Энергетический щит!

Голубоватый купол накрыл её. Но кисть пробивала и его. Не сразу — кролики били по нему, и каждый удар оставлял вмятину, и вмятины складывались в трещины, и трещины расходились.

Сердюк взмахнул кистью. Широко, театрально, как художник, который наконец-то понял, что его картина — это мир.

— Цвет жизни!

Палитра красок полилась на группу. Не краска — свет. Яркий, режущий, слепящий. Он залил глаза, и мир стал белым, потом красным, потом снова белым. Остин зажмурился, но краска проникла и под веки — она жгла, как перец, и слёзы текли по щекам, но не смывали её.

— Я ничего не вижу! — крикнула Прасковья. Её голос был где-то рядом, но в белом мареве не было направлений.

Кролики продолжили пробивать защиту. Остин слышал, как они врезаются в щиты — глухо, как удары кулаков по мясу, — и как трещат барьеры, и как вскрикивают его спутники.

Он закрыл глаза. Не потому что было больно. Потому что внутри — там, где жила его сила, — было тихо. И в этой тишине он увидел.

Духовное зрение вспыхнуло. Голубым. Мир вокруг стал не белым, а серым — контуры, ауры, тени. И в центре этого серого стоял Сердюк. Его аура была жирной, как его тело, — густой, тёмной, с прожилками жадности. Но за ней, глубже, было что-то ещё. Свет. Слабый, но живой.

Остин посмотрел на него. Долго. А потом покинул тело.

Это было не больно. Не страшно. Просто шаг — как с берега в воду. Он шагнул, и его тело осталось стоять на поляне, а он — лёгкий, призрачный — вошёл в сознание Сердюка.

Внутри было тепло. И пахло кокосом.

Океан — бирюзовый, спокойный, с ленивыми волнами — лизал белый песок. На берегу стоял дворец. Не храм, не крепость — дворец. С колоннами, с золотыми куполами, с фонтаном, в котором вместо воды было шампанское. В шезлонге у бассейна лежал толстяк. Тот самый. Сердюк. Но не тот, что на поляне, — этот был спокоен. Расслаблен. Счастлив. В одной руке у него бокал, в другой — веер из пальмовых листьев. На животе лежала книга, которую он не читал.

Остин подошёл. Его шаги не оставляли следов на песке.

— Значит, вот твоё заветное желание. — Он остановился у шезлонга. — Как скучно.

Сердюк не услышал. Или не захотел услышать. Он смотрел на океан, и в его глазах было то самое, жадное ликование — как у ребёнка, который получил конфету и боится, что её отнимут.

Остин взмахнул рукой. Не резко. Почти лениво.

— Поглощение.

Мир вокруг дрогнул. Океан потемнел — сначала у горизонта, потом ближе, и бирюза стала серой, а серая — чёрной. Волны остановились, будто кто-то нажал на паузу. Дворец на вершине острова истаял — медленно, как сахар в кипятке. Сначала купола, потом колонны, потом фонтан с шампанским, который растёкся по песку и впитался.

— Я съем твои мечты. Сны. Невзгоды. Счастливые моменты. — Остин говорил ровно, без злобы. — Тебя ждёт забвение.

Сердюк наконец обернулся. Его лицо было бледным, и в глазах — не страх, а непонимание.

— Что ты делаешь? — прошептал он. — Это моё. Я всё сделал правильно. Я...

— Ты украл кисть. — Остин посмотрел на него. — И решил, что стал богом. Но бог не прячется на острове. Бог не боится.

Он взмахнул рукой. Мир рухнул.

— Я сотру твою реальность.

Океан исчез. Песок исчез. Небо стало чёрным — не ночным, а пустым. Без звёзд. Без луны. Без ничего. Только Сердюк в шезлонге, который теперь стоял в пустоте, и Остин перед ним.

— И тебя из бытия. Сотру.

Сердюк открыл рот, чтобы что-то сказать. Но не успел. Его тело стало прозрачным. Потом — серым. Потом — ничем. Шезлонг остался. Потом и он растворился.

Духовный мир Сердюка погрузился во тьму.

Глаза депутата стали пустыми. Тело превратилось в прах — серый, лёгкий, ветер подхватил его и унёс.

Кисть упала на сухую землю. Она не разбилась. Просто лежала, и её кончик слабо мерцал — один цвет, красный, как капля крови.

Остин вернулся в своё тело. Он сделал вдох — глубокий, судорожный — и мир вокруг снова стал цветным. Белая краска уже высохла на его щеках, стянула кожу.

Он поднял руку.

— Очищение.

Серебристая волна разлилась от его ладони. Она коснулась каждого — Марии, Прасковьи, Полдника, Аделя, Лео, Далии — и краска на их лицах поблёкла, потрескалась и осыпалась, как старая штукатурка. Кролики, которые ещё метались по поляне, замерли, будто их выключили, и рассыпались в пыль.

Адель поднял кисть. Осторожно.

— Возвращаемся к Маре.

Портал открылся сам — рябь в воздухе, как на воде. Они шагнули в неё и вышли в мастерской.

Мара стояла у окна. Квазар за стеклом пульсировал — ровно, спокойно, как сердце.

— Вы вернулись. — Она повернулась. — И вернули мою кисть.

Адель протянул ей инструмент. Она взяла его — медленно, бережно. Её пальцы прошли по древку, и кисть отозвалась — слабым свечением, как узнавание.

— Да, — сказал Остин.

— Теперь я сниму засуху с этих земель. — Она подняла кисть. — И наступит осень.

Она очертила круг. Один. Два. Три. И мир за окном изменился. Сначала ничего не было — только звёзды и квазар. Потом в мастерскую ворвался ветер. Не холодный, не тёплый — осенний. Он пах мокрой землёй и прелыми листьями. За стеклом, там, где только что был космос, появилось небо — серое, низкое, с тяжёлыми тучами. И из этих туч пошёл дождь. Медленный, тихий, как первый снег.

— Вам пора, — сказала Мара.

— Мы ещё увидимся. — Она обняла Остина — Мы все забыли что-то важное. — Её голос был тихим, почти неслышным. — Но ключи у тебя, Чернобог. Найди ответ.

Она отступила. Портал открылся — рябь в воздухе.

Они вышли из портала у ворот дома. Дождь шёл и здесь — тихий, ровный, — и земля под ногами уже стала мягкой, не хрустела. Пахло сыростью и яблоками.

— Сегодня будем отдыхать, — сказал Лео.

— Доложим бабе Нюре о смерти депутата Сердюка, — добавил Остин.

— Она будет рада.

Нюра ждала их на крыльце. Она смотрела на дождь, и её лицо было странным — не радостным, а каким-то растерянным, будто она уже забыла, как это — когда с неба падает вода. Когда Остин сказал про Сердюка, она кивнула. Медленно. Потом вытерла руки о фартук.

— Ну вот и всё, — сказала она тихо. — Наконец-то.

Она приготовила ужин — простой, сытный — и пригласила всех за стол. На столе дымилась картошка с мясом, стоял хлеб, который она пекла утром, и молоко. За окном шёл дождь. В доме было тепло.

— Ешьте, — сказала Нюра. — Пока горячее.

Никто не говорил о богах, пророчествах и смерти. Просто ели. Просто сидели. Просто были живыми.

После ужина Прасковья легла первой. Комната была маленькая, с низким потолком, и окно выходило в сад, где дождь стучал по сухим веткам яблонь — тихо, ровно, как будто кто-то отбивал такт. Она легла на бок, подтянула колени и обняла яйцо.

Оно было тёплым. Не как камень на солнце — как живое. Как ладонь. Она чувствовала, как под скорлупой что-то шевелится — медленно, лениво, как ребёнок, который ещё не решил, проснуться ему или нет.

— Солас, — прошептала она в подушку. — Ты бы сейчас сказал: «Не бойся, он сильный, он в тебя». — Она усмехнулась, и усмешка вышла кривой, потому что губы дрогнули. — Ты всегда говорил глупости. Красивые глупости.

Яйцо толкнулось под её ладонью. Раз. Другой.

— Я знаю, — сказала она тише. — Я знаю, что ты меня слышишь.

Она подумала о Краге. О его огромных руках, которые боялись её коснуться. О том, как он ел куриные крылышки и облизывал пальцы, а она смеялась. О том, как он сказал «я буду ждать год, два, вечность». Огры ждать умеют. У них для этого есть терпение камня.

А потом подумала о том, каким вырастет их сын. Чей он будет — дракона или огра? Или обоих? Или ни того, ни другого, а что-то третье, чего ещё не было в этом мире?

— Ты будешь сильным, — прошептала она. — Ты будешь упрямым. И ты будешь знать, что тебя любят. Все трое. Четверо. — Она прикрыла глаза. — Вся эта сумасшедшая семья.

Яйцо шевельнулось ещё раз — и затихло. Как будто уснуло.

Тем временем Друзья собрались в большой комнате, где стоял длинный стол, а на столе — три бутылки красного вина, уже початые, и глиняные кружки, потому что стеклянных у бабы Нюры не было. В камине трещал огонь. Пахло дымом, вином и мокрой шерстью — от сохнущих у очага плащей.

Полдник сидел на полу, прислонившись спиной к ногам Лео, и после второй бутылки уже светился — не магией, а вином. Его золотистые волосы растрепались, глаза блестели.

И он запел.

— Я не буду спать! — провозгласил он, поднимая кружку. — Я буду пить! Потому что не могу забыть… — Он выдержал паузу, икнул и закончил с чувством: — Моего рыцаря!

Адель захохотал. Громко, раскатисто, так, что пламя в камине пригнулось.

— Ты это уже пел, — сказал Лео, не поднимая глаз от кружки. — На площади. Тогда тебе тоже казалось, что это гениально.

— Это гениально! — обиделся Полдник.

— Это пьяно.

— Это искусство!

— Это пьяное искусство.

Баба Нюра вышла из кухни с новой бутылью, вытерла руки о фартук и села за стол.

— Ну что, — сказала она. — Кто в покер? Только чур не жульничать.

— Я не жульничаю, — сказала Далия.

— Вот и я о том же, — кивнула Нюра и сдала карты.

Через час баба Нюра обыграла ведьму. Дважды.

Далия откинулась на спинку стула и подняла бровь — медленно, как поднимают флаг над сдавшейся крепостью.

— А ты умеешь мухлевать.

— У этой старухи есть пара фокусов в рукаве, — Нюра сгребла монеты. — Не только ты умеешь колдовать, ведьма.

— Ну вот, — Лео закатил глаза. — Ещё одна мошенница.

— Это не мошенничество, — обиделась Нюра. — Это опыт. Я сорок лет играла с покойным мужем. Он тоже думал, что я жульничаю. Пока не проиграл мне дом.

Демон расхохотался снова и хлопнул ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули.

Полдник к тому моменту уже перебрался с пола на Лео — залез сверху, обнял за шею, уткнулся носом в плечо.

— Мой рыцарь, — прошептал он. — Сияй как рассвет.

— Пьяное Солнце, — проворчал Лео, но прижал его к груди — крепко, как прижимают самое дорогое. — Пойдём спать.

Он поднялся, подхватил Полдника на руки — тот не сопротивлялся, только вцепился в его рубаху, — и ушёл в комнату напротив. Через минуту оттуда донёсся тихий сопящий звук: Полдник уже спал. Лео бросил шкуру вепря, лёг рядом — так, чтобы Полдник оказался между ним и стеной, — и закрыл глаза.

Остин прижался к плечу демона. Тихо, почти неслышно:

— Моё небо.

Адель обнял его в ответ — одной рукой, тяжело, как накрывают одеялом.

— Моя луна.

Мария щёлкнула веером — сухо, как выстрел.

— Пора спать. — Она поднялась.

Нюра тоже отправилась, но не в свою комнату, а к кухню.

— Идём, ведьма, поговорим о нашем, о девичьем. — Она обернулась и окликнула: — И ты идём, принцесса. Тебе явно есть что рассказать.

— Мне? — Мария приподняла бровь.

— А кому ещё? — Нюра уже шла. — Я сорок лет слушаю, как мужики врут про свои подвиги. Хочу послушать о ваших.

Они ушли на кухню и просидели там до глубокой ночи — с вином, картами и разговорами, которые не записывают в книги. Далия смеялась. Мария сняла маску Розы и говорила своим голосом — тихим, усталым, настоящим. А баба Нюра кивала и подливала вино, и в её глазах было то, что бывает у старых женщин, которые слишком много видели и научились не судить.

Утром

Их разбудили жуткие звуки.

— Раз, два, три, четыре, пять! Вышел Паулс поиграть! — Голос был звонкий, счастливый и абсолютно невыносимый. — Ла. Ла. Ла. Ла. Ла! Между прочим, это нотная гамма!

— Запах бабушки моей! — подхватил тот же голос, переходя на что-то протяжное. — Я хочу остаться с ней! До конца вселенских дней!

Лео поднялся со шкуры раньше, чем проснулся. Он прошёл через комнату — босиком, в одной рубахе, — и повалил поющего блондина на пол.

— Я предупреждал тебя, — сказал он ровно, — чтобы ты не пел утром.

— М-м-м! — Полдник извивался под ним, пытаясь вырваться. — М-м-м-м!

— Придётся тебя наказать.

Лео зажал ему рот ладонью. Полдник мычал, елозил, бил пятками по полу. Но рыцарь прижал его крепче — коленом в бедро, локтем в плечо, — и вскоре послышались звуки.

Звучные шлепки. Всхлипы. Писк. Смех Полдника. Глубокое дыхание и рычание Лео — ровное, тяжёлое.

Слышно было, как скрипнули доски, как шкура вепря съехала, как что-то упало.

Потом — тишина, в которой был только шёпот. И сдавленный писк.

Лео вышел из комнаты через десять минут. На его шее — след от зубов. Свежий, багровый. С ним рядом шёл Полдник и на его шее тоже был след. Рыцарь поставил метку.

Остин сидел на кровати, держась за голову.

— Ненавижу утро, — простонал он. — Обычно тех, кто меня будит, я убиваю.

Адель провёл ладонью по его белым волосам — медленно, как гладят кошку, которая ещё не решила, кусаться ей или мурлыкать.

— И даже меня?

— Нет. — Остин поднял на него глаза. — Только не тебя. Ты моё небо.

— Пора вставать, луна.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Далия — в фартуке, с засученными рукавами, и от неё пахло тестом и уютом.

— Идём завтракать.

— Да, мама, — хором ответили они.

Она ворчала, пока шла по коридору: «мама, мама… я им не мама… негодники…» — но на кухне уже хлопотала баба Нюра, и принцесса Орлея Мария-Антуанетта, в простом льняном платье, чистила картошку. Втроём они управились за полчаса.

На столе стояло молоко в крынке. Картофельное пюре — дымящееся, с маслом. Ржаной хлеб, ещё тёплый. Курицы из печи, с золотистой коркой. Сметана, густая, как крем.

За большим столом собралась вся семья.

Полдник не стеснялся следов на шее. Он сел напротив Лео, набрал полную ложку пюре и запустил в его щёку. Пюре шлёпнулось, прилипло и медленно поползло вниз.

Лео вытер лицо тыльной стороной ладони. Медленно. Посмотрел на него.

— Ты понимаешь, что это война?

— Это завтрак.

— Это война.

Он потянулся под стол и ущипнул Полдника за ногу. Тот взвизгнул. Схватил куриную кость и швырнул в ответ. Кость пролетела мимо и попала в стену.

— Промах, — сказал Лео.

— Это был предупредительный!

Адель хохотал, запрокинув голову. Остин закрывал лицо ладонью, но его плечи тряслись. Мария прикрывалась веером от летящих снарядов — хлебных шариков, костей, капель пюре.

Прасковья ела. Она уже умяла десять порций и потянулась за одиннадцатой. Яйцо лежало рядом на скамейке, в свёрнутом одеяле, и пульсировало — медленно, довольно.

Полдник набрал ещё пюре. Замахнулся. И запустил.

В этот раз прилетело в лицо демону.

Адель перестал смеяться. Его жёлтые глаза сузились. Пюре стекало по его щеке, капало на воротник.

Тишина. Все замерли.

А потом Остин повеселел. Он начал хохотать — искренне, громко, так, что ему пришлось схватиться за стол. Он смеялся над Аделем — без тени, без горечи, просто.

Демон смотрел на него. И что-то в его лице дрогнуло — не злость, а что-то тёплое, растерянное.

Остин успокоился. Вытер щёку демона ладонью.

— Всё в порядке. Я убрал.

Далия взяла рыцаря и Полдника за уши — обоих сразу, — и её голос прозвучал как приговор:

— Вы что, себя вести не умеете? В угол поставлю!

— Прости, мам, — хором сказали они.

Баба Нюра подпёрла бока руками.

— Ох. Они ведут себя совсем как дети.

— Просто им не дано повзрослеть, — Мария положила веер на стол. — Они попробовали один раз. Им не понравилось.

После завтрака Нюра позвала Остина и Далию в сарай. Внутри пахло сухими травами, воском и чем-то кислым — то ли уксусом, то ли старой кожей. На полках стояли банки с настоями, лежали пучки полыни, висели связки чеснока.

— Вы думаете, деревенская магия — это заговоры от бородавок? — Нюра села на табурет. — Оно и так. Но есть и другое.

Она взяла из ящика тряпичную куклу — маленькую, невзрачную, с наспех вышитым лицом.

— Куклу-мотанку знаешь? Ту, что защищает? — Она повертела её в пальцах. — А теперь сделай наоборот. Вплети нить боли. Вышей руны смерти. И она будет не защищать, а наносить урон.

Остин наклонился ближе.

— Урон?

— Чистый. — Нюра воткнула в куклу иглу — и что-то в воздухе дрогнуло, как будто кто-то невидимый вздохнул. — Защита не работает. Эффект развеять невозможно. Только разрушить саму куклу. Втыкай иглу или просто сжимай — цель истечёт кровью.

— Какие полезные навыки, — тихо сказал Остин.

— Это народная деревенская магия. — Нюра убрала иглу. — Такому не учат в академии. В академии учат красиво. А тут — практично.

— Запоминай, ученик, — сказала Далия, и в её голосе не было насмешки. — Тебе предстоит научиться их делать.

Остин сел на пол. Взял лоскут. Нитку. Иглу. И начал мотать.

Он мотал несколько часов подряд. Пальцы сбивались, нить путалась, руны выходили кривыми. Нюра сидела рядом, смотрела и иногда поправляла — молча, одним движением.

— Не так, — сказала она на третий час. — Ты вплетаешь страх. А надо боль. Страх — это когда боятся. Боль — это когда уже поздно.

— Как вплести боль?

— Вспомни свою. — Она посмотрела на него, и в её глазах не было жалости. — У тебя ведь есть. Та, что не проходит.

Остин замер. Нить в его пальцах натянулась.

Мария и Далия тем временем варили зелья — у стола, где стоял котёл. Пахло таволгой и чем-то ещё, горьким. Далия называла пропорции, Мария записывала. Иногда они спорили — тихо, по-деловому, как два мастера, которые уважают друг друга и не хотят этого показывать.

Нюра смотрела на Остина. Долго.

— Ты старательный, — сказала она. — Редкость. Обычно маги думают, что им всё позволено. А ты сидишь и мотаешь, как деревенская баба. — Она усмехнулась. — Мне это нравится.

Остин поднял на неё глаза.

— Можно я тебя отблагодарю?

— Чем? — Нюра прищурилась. — Денег у меня нет, а твоих… — она кивнула на призрачный пергамент, который он уже достал, — я боюсь.

— Не бойся.

Он призвал пергамент. Чернила легли ровно.

— Я дарую тебе тысячу лет жизни, Нюра. За эти ценные уроки.

Баба Нюра замерла. Потом её кожа начала разглаживаться — медленно, как воск под теплом. Морщины таяли. Спина выпрямлялась. Седые волосы темнели, наливались цветом.

Через минуту на табурете сидела девушка — молодая, с тёмными волосами, с глазами, которые видели чудо и ещё не знали, что с этим делать.

Она посмотрела на свои руки. Повертела ими. Потом встала — и чуть не упала, потому что тело было незнакомым.

— Благодарю, — она поклонилась. — Тёмный маг.

— Ты будешь жить десять людских жизней. — Остин убрал пергамент. — Это мой дар. И награда.

За спиной раздался голос. Тихой, ровный — и от этого страшный.

— Откуда ты взял эти годы?

Остин обернулся. Адель стоял в дверях сарая, скрестив руки.

— Из ниоткуда, — сказал Остин.

— Из ниоткуда не бывает. — Демон подошёл ближе. — Годы не берутся из воздуха. Ты либо отнял их у кого-то, либо…

— Либо что?

— Либо заплатил своими. — Адель посмотрел на него. Долго. — Ты заплатил своими, Остин?

— Я заплатил душами убитых. — Остин поднялся. — У меня нет своих. Я пустота.

— Вот это и пугает, — тихо сказал демон. — Пустота, которая раздаёт годы. Ты понимаешь, что для мира это значит?

Остин не ответил. Он вышел из сарая — в дождь, который всё ещё шёл, — и Адель остался стоять, глядя ему вслед.

После. Адель и Леоморд тренировались за домом на деревянных мечах. Земля была мокрой, скользкой, и каждый шаг оставлял след.

Прасковья села на скамейку наблюдать. Яйцо лежало у неё на коленях и пульсировало — в такт, будто дышало.

— Ну что, демон, — Лео встал в стойку. — Готов страдать?

— С чего ты взял, что сможешь меня одолеть?

— Остин стал сильнее. И мои силы возросли.

— Ха-ха. — Адель поднял деревянный меч. — Так давай посмотрим на твои успехи.

Они скрещивали палки, наполняя их аурой. Дерево гудело — тихо, как натянутая струна.

Лео сделал выпад:

— Сила девы!

Адель заблокировал:

— На грани равновесия.

— Удар тени!

— Ярость.

— Гордыня.

Деревянные мечи трещали. Вода разлеталась из-под ног. Адель двигался лениво, почти скучающе — и всё равно успевал везде.

После нескольких столкновений они перешли на кулачный бой. Лео бил быстро, точно, но демон уходил — каждый раз на полшага, каждый раз ровно настолько, чтобы удар прошёл мимо.

А потом Лео проиграл. Даже несмотря на то, что демон ему поддавался — и делал поблажки, как делают юному ученику.

Он растянулся на земле. Тяжело дышал. Дождь падал ему на лицо.

Адель подал руку.

— Вставай. Ты хорошо постарался.

Лео взял его руку. Поднялся.