Медиум Пустоты и Анатомия Алчности 2

Видение перенесло его в деревню.

Маленькую. У подножия горы. Дома из серого камня. Крыши, покрытые дёрном. Дым из труб. Запах угля и железа. В воздухе висел гул — глухой, ритмичный. Удары молота о наковальню. Как сердцебиение. Как молитва. Как проклятие.

Остин пошёл на звук. По узкой улочке. Мимо кузниц. Мимо домов. Мимо людей, которые не замечали его. Потому что он был тенью. Прошлым. Тем, кто ещё не родился.

Кузница стояла на краю деревни. У самой горы. Её стены были чёрными от копоти. Дверь открыта. Внутри — жар. Огонь в горне. Искры. Дым. И человек.

Мастер-кузнец. Мужчина лет сорока. Плечи широкие. Руки как брёвна. Лицо, изрезанное морщинами. Не от старости — от огня. От пота. От слёз. Он держал молот. Тяжёлый. Огромный. И бил. По железу. По стали. По металлу, который не хотел становиться клинком.

Остин остановился в дверях. Смотрел. Молча.

— Кто ты? — спросил кузнец, не оборачиваясь.

— Я — видение. Я — прошлое. Я — тот, кто смотрит.

— Тогда смотри, — кузнец ударил молотом. Искры взметнулись вверх. — Смотри, как я пытаюсь. И как у меня не выходит.

Он выковал тысячи мечей. Тысячи. Мечи для солдат. Мечи для рыцарей. Мечи для королей. Они были хороши. Остры. Прочны. Смертельны. Но это были просто мечи. Железо. Сталь. Металл. Ничего больше.

— Я хочу большего, — сказал кузнец. Он сидел у горна. Голова опущена. Молот лежал рядом. — Я хочу создать нечто. Не просто оружие. Легенду. Меч, который войдёт в историю. Меч, который будет помнить мир, когда мир забудет меня.

Он поднял голову. Посмотрел в небо. Сквозь дыру в крыше кузницы. Туда, где среди облаков прятался Сварог.

— Сварог! — закричал он. — Услышь меня! Я — кузнец. Я — твой сын. Я прошу. Даруй мне знание. Как создать легенду.

Тишина. Долгая. Густая. Как расплавленный металл. А потом — голос. Не гром. Не шёпот. Что-то среднее. Что-то древнее.

— Меч Сердца.

Кузнец замер.

— Что это? — выдохнул он.

— Оружие, способное одолеть величайшее зло в мире. Его можно создать только через любовь и боль. Через жертву. Через смерть.

— Чью смерть?

— Твою. Или того, кого ты любишь больше жизни.

Голос исчез. Кузнец остался один. С молотом. С огнём. С выбором.

Он вернулся домой. Медленно. Тяжело. Как человек, который несёт на себе груз, который не может снять. Его жена ждала у порога. Женщина с мягкими глазами и усталой улыбкой. Она видела его лицо. И всё поняла.

— Ты узнал? — спросила она.

— Да.

— И что теперь?

Он молчал. Долго. Смотрел на неё. На её руки. На её глаза. На её жизнь. А потом сказал. Тихо. Почти неслышно.

— Я не могу этого сделать.

Она подошла. Взяла его ладонь. Сжала. Крепко. Как сжимают то, что боятся потерять.

— Ты должен.

— Нет.

— Должен, — её голос дрогнул. Но не сломался. — Если ты не создашь его, мир погрузится во тьму. Ты сам говорил. Ты видел.

— Я видел тебя, — прошептал он. — Ты — моё сердце. Как я могу выковать меч из собственного сердца?

Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько любви, что Остин почувствовал, как у него перехватило дыхание. Даже сквозь видение.

— Ты выкуешь его из меня, — сказала она. — Потому что я — часть тебя. И потому что я согласна.

Кузница. Ночь. Огонь в горне. Раскалённый. Белый. Как солнце. Мастер стоял у наковальни. Молот в руке. Жена — рядом. Она сняла платье. Обнажённая. Бледная. Как мрамор. Как смерть. Как жизнь.

— Начинай, — сказала она.

— Я не могу.

— Ты можешь. Ты — кузнец. Ты создаёшь легенды.

Он поднял молот. Тяжёлый. Огромный. И ударил. Первый раз. По её плечу. Кость хрустнула. Кожа лопнула. Кровь брызнула. Она запела. Медленно. Тягуче. Песню о вечности. О жизни. О смерти. О любви, которая сильнее всего.

— За пределами жизни, — произнёс он. — За пределами смерти. Руна жизни. Руна смерти.

Он ударил снова. Второй раз. По её груди. Рёбра сломались. Сердце забилось чаще. Она пела громче.

— Я закалю тебя в танце льда и огня, — продолжил он. — Руна пламени. Руна льда.

Третий удар. По её рукам. Кости раздробились. Кровь текла ручьём. Она не кричала. Она пела. Песню о том, как боль становится силой. Как смерть становится жизнью.

— Да наполнит ярость стихий твой клинок — сила Велеса.

Четвёртый удар. По её ногам. Они подкосились. Она упала на колени. Но продолжала петь.

— Сиянием молний будет полон эфес твой, как рука праведная, что держит тебя — сила Перуна.

Пятый удар. По её спине. Позвоночник хрустнул. Она упала лицом вниз. Кровь заливала пол. Огонь в горне вспыхнул ярче.

— Ножные твои будут сотканы из тени пророчеств — сила Мары.

Шестой удар. По её голове. Череп треснул. Глаза открылись. И в них не было боли. Только любовь. Только свет. Только прощание.

— Сила рун бога кузнеца — Сварога.

Он бил. И бил. И бил. Молот поднимался и опускался. Как сердце. Как дыхание. Как проклятие. Слёзы текли по его лицу. Он не вытирал их. Он просто продолжал. Потому что знал. Если остановится — всё было напрасно.

Тело его жены растворялось в огне. Кости становились сталью. Кровь — рунами. Плоть — клинком. И когда последний удар упал на наковальню, из горна вырвался свет. Белый. Яркий. Ослепительный.

Меч лежал на наковальне. Длинный. Идеальный. Живой. Лезвие светилось мягким золотом. Руны пульсировали. Как вены. Как сердце. Как душа.

Мастер взял его. Руки дрожали. Слёзы высохли. Осталась только пустота. Он смотрел на меч. И видел её. В каждой линии. В каждой руне. В каждом блике света.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости.

Он поднял клинок. Обратил его к себе. И вонзил в грудь. Одним движением. Точным. Как удар молота. Как поцелуй. Как смерть.

— Теперь мы вместе, — выдохнул он. — Навсегда.

Он упал. Рядом с наковальней. Рядом с мечом. Кровь текла по лезвию. Впитывалась в руны. Становилась частью легенды.

Остин стоял. Смотрел. Молча. Он хотел заплакать. Но не мог. Потому что это было не его горе. Это было горе мира. Горе всех, кто любил. Горе всех, кто терял.

— Меч Сердца, — прошептал он.

— Да, — раздался голос. Голос Сварога. Откуда-то. Извне. Изнутри. — Он создан из любви. И боли. Из жизни. И смерти. Он — ключ. Он — оружие. Он — проклятие.

— Где он сейчас?

— В Клане Молота. Ждёт тебя. Ждёт того, кто сможет его пробудить.

— Как его пробудить?

— Ты уже знаешь ответ.

Остин посмотрел на свои руки. На меч, который держал. На кровь, которая ещё не высохла. Он знал. Пробудить его можно только через боль. Через жертву. Через любовь.

Видение начало таять. Кузница исчезла. Гора растворилась. Мастер и его жена — тоже. Остался только меч. Он висел в пустоте. Светился. Ждал.

— Меч Сердца, — прошептал Остин. — Оружие, способное одолеть величайшее зло.

Его перенесло в следующий кошмар.

Светоносный. Падшая звезда.

Видение началось с высоты.

Остин стоял на каменной плите, парящей в пустоте. Под ним — облака. Над ним — звёзды. Вокруг — ничего. Только он. И град.

Небесный град. Огромный. Светящийся. Стены из белого мрамора, башни из золота, шпили, уходящие в бесконечность. Он парил в пустоте, как остров, отколовшийся от реальности. И в этом граде было что-то, от чего у Остина перехватывало дыхание. Не красота. Величие. Тысячелетнее. Нерушимое. Мёртвое.

Он посмотрел вниз. На плите под его ногами была высечена надпись. Древняя. Стёртая. Но читаемая.

— Справедливость девяти дворцов, — прошептал он. — Почтение девяти небес.

Он провёл пальцами по камню. Буквы были тёплыми. Как будто их только что вырезали. Как будто они ждали его.

— Девять святилищ и золотой престол, — закончил он.

И тогда град дрогнул.

Врата были закрыты.

Огромные. Золотые. Инкрустированные звёздами. Они сияли так ярко, что Остин прикрыл глаза рукой. Но даже сквозь пальцы он видел. Видел того, кто стоял перед ними.

Ангел. Высокий. Прекрасный. Светлые волосы. Белые крылья. В руках — пламенный меч. Он смотрел на врата. И в его глазах была не злость. Не гордость. Любовь.

— Откройте, — произнёс он. Голос был мягким. Но в нём звенела сталь. — Я прошу. Я не враг.

Тишина. Долгая. Густая. Как смола.

— Ты отвергнут, — раздался голос из-за врат. Холодный. Как приговор. — Ты изгнан. Ты — Падший.

— За что? — ангел шагнул вперёд. — За то, что я любил? За то, что я хотел справедливости?

— Ты хотел власти. Ты хотел быть равным.

— Я хотел быть свободным!

Он ударил мечом по вратам. Пламя вспыхнуло. Золото затрещало. Но врата не открылись. Только свет стал ярче. Ослепительнее. И ангел отступил. Закрыл глаза. Из-под век потекли слёзы. Светящиеся. Как звёзды. Как кровь.

— Брат, — прошептал он. — Почему?

Видение дрогнуло. Сменилось.

Теперь Остин стоял в зале. Огромном. Золотом. На троне сидел архангел. Михаил. Его лицо было прекрасным. И пустым. Как маска. Рядом — другие. Ангелы. С такими же лицами. С такими же масками.

Перед троном стоял Светоносный. Его руки были в цепях. Его крылья — сломаны. Но он не сгибался. Не опускал головы. Он смотрел на брата. И в его глазах была не ненависть. Печаль.

— Ты оклеветал меня, — произнёс он. — Ты сказал, что я хотел власти. Что я хотел войны. Но я хотел только справедливости. Я хотел, чтобы все были равны. Чтобы не было господ и рабов. Чтобы не было тронов и цепей.

— Ты хотел разрушить порядок, — ответил Михаил. Голос был ровным. Без эмоций. — Ты хотел хаоса.

— Я хотел свободы.

— Свобода — это хаос. Порядок — это воля Создателя. Ты пошёл против воли.

— Я пошёл против несправедливости!

— Это одно и то же.

Светоносный замолчал. Посмотрел на брата. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся. Горько.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Ты никогда не поймёшь. Потому что ты — слеп. Ты видишь только порядок. Ты не видишь людей. Не видишь их боли. Их слёз. Их надежд.

— Боль — это часть порядка.

— Нет. Боль — это часть несправедливости.

Михаил поднял руку. Цепи зазвенели. Светоносного потащили прочь. Он не сопротивлялся. Только смотрел на брата. И в его взгляде было что-то, от чего Остин почувствовал, как сжимается горло. Прощение.

Видение снова дрогнуло.

Теперь Остин стоял в темнице. Подземной. Сырой. Тёмной. Светоносный сидел на полу. Его крылья были сломаны. Его тело — покрыто ранами. Но он не сдался. Он смотрел в стену. И в его глазах горел огонь. Тот самый. Который не гаснет.

— Ты снова здесь, — произнёс он, не оборачиваясь.

Остин вздрогнул.

— Ты меня видишь?

— Я вижу всех. Я — свет. Даже в темноте.

Он повернулся. Посмотрел на Остина. И улыбнулся. Не горько. Не печально. Тепло.

— Ты — как я, — сказал он. — Ты несёшь тьму. Но внутри тебя — свет. Ты боишься его. Но он есть.

— Я не понимаю, — прошептал Остин.

— Поймёшь. Когда придёт время.

Светоносный поднялся. Цепи зазвенели. Но он не обращал внимания. Он подошёл к стене. Положил ладонь. И стена начала светиться. Медленно. Как рассвет.

— Я снимаю оковы, — произнёс он. — Не потому что хочу свободы. А потому что хочу справедливости.

Свет взорвался. Цепи разлетелись. Стены рухнули. Светоносный вышел. И его крылья — сломанные, израненные — начали отрастать. Медленно. Болезненно. Но они росли.

Он вернулся на небеса.

Остин шёл рядом. Невидимый. Но чувствующий. Он видел, как Светоносный поднимается по ступеням. Как ангелы отступают. Как их лица искажаются от страха. Как Михаил выходит навстречу. С мечом. С пламенным мечом.

— Ты вернулся, — произнёс Михаил.

— Я вернулся, — ответил Светоносный. — За справедливостью.

— Справедливость — это ложь. И бунт против неба.

Они скрестили клинки. Пламя вспыхнуло. Небо задрожало. Битва началась.

Шесть дней. Шесть ночей. Они сражались. На земле. В воздухе. В пустоте. Они разрушали град. Башни падали. Стены рушились. Звёзды гасли. Ангелы бежали. Но они не останавливались. Братья. Враги. Судьбы.

И вот победа близка. Светоносный занёс клинок. Михаил лежал на земле. Поверженный. Беззащитный. Один удар. И всё закончится. Справедливость восторжествует.

Но Светоносный не ударил.

Он смотрел на брата. На его лицо. На его глаза. И видел. Видел не врага. Видел брата. Того, с кем он рос. Того, с кем он играл. Того, кого он любил.

— Я не могу, — прошептал он. — Прости.

Он опустил клинок. Отступил на шаг. И в этот момент Михаил ударил. Меч вошёл в грудь. Прямо в сердце. Светоносный замер. Посмотрел на брата. И улыбнулся.

— Не беспокойся, брат, — произнёс он. — Я тебя давно уже простил.

Он упал. Кровь текла по белым крыльям. Свет гас. Глаза закрывались. Последний вздох. Последняя улыбка.

Смерть Светоносного стала началом конца.

На седьмой день. Небо потемнело. Звёзды погасли. Тысячи комет неслись к поверхности планеты. Огненный дождь. Падение ангелов. Они лишались сил. Их крылья чернели. Их свет гас. Они падали. Как камни. Как слёзы. Как надежды.

Из недр планеты поднялись Столпы Земли. Огромные. Кристаллические. Они пронзали небо. И из их трещин текла кровь. Кровавые слёзы матери.

— О Люцифер! — раздался голос. Женский. Древний. Безутешный. — Моё убитое дитя.

Остин упал на колени. Не от слабости. От тяжести. От боли. От понимания. Он смотрел на разрушенный град. На падающих ангелов. На кровавые слёзы матери. И чувствовал. Всё. Каждую смерть. Каждую потерю. Каждую надежду, которая рушилась.

А потом он услышал голос.

— Праведник не осознаёт своего греха. Не чувствует вины, — продолжил голос. — Не молит о прощении. Слепая вера — дорога в Ад.

Остин поднял голову. Перед ним стоял кто-то. Высокий. В белом. Белые волосы. Посох в руках. Его лицо было спокойным. Но в глазах — бездна. Та самая. Которую Остин видел в себе. Каждый день.

— Кто ты? — прошептал Остин.

— Я — тот, кто создал всё. И тот, кто видит всё.

— Создатель?

— Так меня называют. Но имена не имеют значения. Значение имеет только истина.

Он подошёл. Ближе. Положил руку на плечо Остина. Его прикосновение было тёплым. Как солнце. Как жизнь. Как прощение.

— Ты видел Люцифера, — произнёс он. — Ты видел, как он пал. Как он страдал. Как он умер. Но ты не видел главного.

— Чего?

— Он простил. Даже когда его убивали. Даже когда его предавали. Он простил. Это — истинная сила. Не меч. Не магия. Прощение.

Он убрал руку. Отступил. И его лик начал растворяться. Медленно. Как туман. Как сон. Как видение.

— Помни это, — произнёс он. — Когда придёт время. Когда ты будешь стоять перед выбором. Прости. И ты спасёшь многих своим прощением.

Видение истаяло.

Замок Ирай.

Остин открыл глаза. Он снова сидел у костра. Старуха смотрела на него. Молча. Ждала.

Огонь в костре потрескивал, отбрасывая на её лицо пляшущие тени. Морщины казались глубже, чем были. Глаза — темнее. Она ждала. Не вопроса. Ответа. Но Остин не знал, что ответить. Он просто смотрел на неё. Долго. Молча.

— Что это было? — наконец спросил он.

— Огонь показывает ключи, — ответила Мойра. Голос был ровным. Как камень. Как приговор.

Остин понимал, что нет смысла спрашивать дальше. У вопроса всегда есть цена. Он уже заплатил. Пятьсот душ. За пять камней. За пять видений. За пять ключей. Он просто кивнул.

— Ты должен очистить земли, — продолжила старуха. — И занять замок правителя. Ты — Лорд Гнева.

Она потянула узловатую руку к его животу. Остин вздрогнул. Но не отшатнулся. Семя Гнева пульсировало. Горячо. Больно. Живо. Оно узнавало её. Как узнаёт ребёнок мать. Как узнаёт ученик учителя. Как узнаёт жертва палача.

— Патриарх Гнева утратил своё семя, — произнесла Мойра, и её пальцы замерли в миллиметре от его кожи. — Теперь тьма внутри тебя. Выпусти её. Займи свой трон по праву.

— А если я не хочу этого? — голос Остина дрогнул. Но не от страха. От чего-то другого. От усталости. От понимания.

Старая ведьма улыбнулась. Медленно. Как трескается лёд. Как распускается цветок. Как умирает надежда.

— Твоя судьба.

Она взяла его под руку. Её пальцы были холодными. Как могильные плиты. Как звёзды. Как вечность. Она вывела его из комнаты. На балкон. Ночь была тёмной. Безлунной. Только звёзды. Миллиарды. Триллионы. Они смотрели на него. И ждали.

— Смотри, — сказала Мойра.

Он посмотрел.

Замок стоял на скале. Огромный. Из серого камня. С зубчатыми стенами. С башнями, уходящими в небо. С воротами, которые помнили тысячи лет. Он был старым. Древним. Как сама земля. Как сама тьма.

— Это твой дом, — произнесла старуха. — Крепость Ирай.

Остин замер. Дом. У него никогда не было дома. В мире смертных. В клане Тьмы. Даже в Рудном. Он жил в чужих комнатах. Спал на чужих кроватях. Ел за чужими столами. Он был гостем. Всегда. Везде. Даже среди друзей. Даже среди семьи.

— У меня никогда не было дома, — прошептал он.

— Теперь есть.

Он вспомнил свой сон. Темницу Душ. Кошмар. Белого Старца. Чёрные крылья. Кисть в руке. Меч Сердца. Всё, что он видел. Всё, что он узнал. Всё, что он потерял.

— Скоро ты вернёшься, — продолжила Мойра. — Я буду ждать. Лорд Гнева. Мой господин.

Он посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На её улыбку. И понял. Она не лгала. Она не пугала. Она просто говорила правду. Ту самую. Которую он знал. Всегда. Где-то глубоко внутри.

— Почему я? — спросил он.

— Потому что ты — сосуд. Ты — тот, кто должен был прийти. Ты — Лорд Гнева. Ты — конец и начало.

— Я не хочу быть концом.

— А кем ты хочешь быть?

Он молчал. Долго. Очень долго. Смотрел на замок. На звёзды. На свои руки. На кровь, которая ещё не высохла.

— Я хочу быть собой, — наконец произнёс он. — Просто собой.

Мойра кивнула. Как будто ждала этого.

— Тогда будь собой. Но помни: собой — это тоже Лорд Гнева. Ты не можешь отречься от того, что ты есть. Ты можешь только принять. Или сломаться.

Он стоял на балконе. Ветер трепал его белые волосы. Чёрная лента на глазах слабо шевелилась. Он смотрел на замок. И чувствовал. Как что-то внутри него тянется туда. К этим стенам. К этим башням. К этому трону. К этому дому.

— Я вернусь, — прошептал он. Не ей. Себе. — Я вернусь. И займу трон. Но не потому что должен. А потому что хочу.

Мойра улыбнулась. И на этот раз в её улыбке было что-то похожее на гордость.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда иди. Твой путь ещё не закончен.

Он развернулся. Пошёл прочь. Но перед тем как уйти, обернулся. Посмотрел на неё. На старуху. На ведьму. На Мойру переходных земель.

— Кто ты? — спросил он. — На самом деле.

Она посмотрела на него. Долго. А потом ответила. Тихо. Почти неслышно.

— Я — та, кто ждала тебя. Долго. Очень долго. Я — та, кто помнит, кем ты был. И знает, кем ты станешь.

— Ты — Судьба?

— Да. Я настоящее. Я — будущее. Я — прошлое. Я — та, кто была до тебя. И та, кто будет после.

Она отвернулась. И начала растворяться. Медленно. Как туман. Как сон. Как видение.

— Иди, — донёсся её голос. — И помни. Замок Ирай — это твой дом.

Он открыл глаза. Вернулся к костру. Но костёр уже погас. И старухи не было. Только угли. Только пепел. Только тишина.

Остин поднялся. Взял меч. Пошёл вперёд. И в его спине, невидимые глазу, уже начинали прорастать чёрные крылья. А в руке, невидимая миру, уже лежала кисть. Слишком большая. Слишком тяжёлая. Но он несёт её. Как несут крест. Как несут надежду. Как несут судьбу.

— Замок Ирай, — прошептал он. — Лорд Гнева. Мой дом? Или моя темница?

Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что вернётся. Потому что теперь у него был дом. Дом, которого он никогда не искал. Дом, который ждал его. Всегда.

109. Пробуждение. Казнь. Прощание

Остин проснулся от того, что не мог дышать.

Тяжесть на груди. Тяжесть на ногах. Тяжесть на руках. Он открыл глаза и увидел потолок — лепной, с позолотой, с фресками, изображающими нимф и сатиров. Комната лорда. Роскошная. Чужая.

Он попытался пошевелиться. Не вышло. Слева — рука Аделя. Тяжёлая. Горячая. Как всегда. Справа — рука Джека. Теплая. Твёрдая. Как металл. Обе вцепились в него, как в единственную опору в мире, который рушится.

Он повернул голову. Медленно. Осторожно.

На шкуре белого медведя, у потухшего камина, спали Лео и Полдник. В обнимку. Полдник уткнулся носом в плечо рыцаря, его золотистые волосы разметались по медвежьей шкуре, как солнечные лучи по снегу. Лео лежал на спине, рука на талии Полдника, лицо — спокойное. Впервые за долгое время. Без морщин. Без тяжести. Просто лицо. Молодое. Уставшее. Счастливое.

Кругом — бутылки. Пустые. Полные. Наполовину. Окурки в блюдце. Колода карт. Раскиданная. Как судьбы. Как жизни. Как всё, что было вчера.

— Ясно, — прошептал Остин. — Они весело проводили время. Пока я спал.

Он попытался встать. Рука Джека сжалась сильнее. Мёртвая хватка. Как тиски. Как приговор. С другой стороны навалился Адель. Его подбородок лёг на плечо Остина. Тяжёлый. Тёплый. Знакомый.

— Жаль, я не могу рассказать, — прошептал Остин в потолок. — Ключи в моих снах. Всё, что я видел. Всё, что я узнал. Всё, что я потеряю.

Он смотрел на фрески. На нимф. На сатиров. На мир, который не знал ни о чём. Которому было всё равно.

Полдник проснулся первым. От того, что бутылка, которую он задел ногой, покатилась по полу. Гулко. Звонко. Как колокол. Как приговор.

— М-м-м, — он потянулся. — Утро?

Лео открыл глаза. Мгновенно. Как воин. Как рыцарь. Как тот, кто никогда не спит по-настоящему.

— Солнечный мальчик, — произнёс он.

— Рыцарь, — Полдник улыбнулся. — Ещё не встал? Уже утро.

— А где Прасковья?

— Она тискает Крага.

— Бедный огр.

— Счастливый огр, — Полдник сел, потёр глаза. — Ты не видел, как она на него смотрит. Как на сокровище. Как на добычу. Как на… своё.

— У меня было видение, — произнёс Остин.

Тишина. Густая. Как смола. Адель открыл глаза. Медленно. Как просыпается хищник. Как просыпается древний. Как просыпается тот, кто знает больше, чем говорит.

— Какое? — спросил он.

— Картина на стене в коридоре второго этажа. Она — портал.

— Что ты имеешь в виду?

Остин сел. Освободился от рук. Наконец. И посмотрел на них. На Аделя. На Джека. На Лео. На Полдника. На всех, кто был рядом. Кто останется. Кто умрёт. Кто будет помнить.

— Кошмар проник в Шеллер через картину двести лет назад. Он покинул эти земли. Но картина осталась. Я должен её забрать.

— Не проще ли её уничтожить? — Лео поднялся. Его голос был ровным. Но в нём звенела сталь.

— Нет. В ней находится измерение Гнева. Мне нужна эта картина.

— Тогда собираемся, — Адель встал. Одно движение. Текучее. Как вода. — Нас ждут.

Центральная площадь Шеллера была забита. Люди. Орки. Гоблины. Гномы. Женщины с детьми. Старики с клюками. Все пришли. Все хотели видеть. Все хотели знать.

Мария-Антуанетта стояла на помосте. Её голубое платье с розами выделялось на фоне серой толпы, как цветок на могиле. Рядом — Варик. С магострелом. С холодным взглядом. С пониманием того, что делает.

— Выведите этих оппортунистов, — скомандовала она.

Стражники — орки. Гоблины. Бандиты Варика. — вывели их. Пятьдесят человек. Чиновников. В дорогих костюмах. С бледными лицами. С руками, которые никогда не знали мозолей. С глазами, которые не знали страха. Потому что они всегда были наверху. Всегда.

Теперь они внизу. На коленях. В грязи. Где им и место.

— Мы проводим не публичную казнь, — произнесла Мария. Голос звенел. Как колокол. Как приговор. — А удаление зла из мира. Они обвиняются в коррупции и злоупотреблении властью. Они крали. Они убивали. Они обрекали на смерть тысячи. И теперь они ответят.

Она повернулась. Посмотрела на Остина. Долго. Тяжело. С пониманием.

— Остин. Иди вперёд.

Он сомневался. Не потому что жалел их. Нет. Он видел их ауры. Чёрные. Гнилые. Как у мёртвых. Как у проклятых. Он видел их души. И они не заслуживали жизни. Но он не хотел быть палачом. Снова.

Адель подтолкнул его. В спину. Тихо. Едва заметно.

— Иди.

Джек кивнул. Молча. Одобряюще.

Леоморд сказал. Твёрдо. Как приговор.

— Это твой долг. Чтобы восстановить справедливость и честь.

Он сделал шаг. Ещё шаг. Толпа расступалась. Люди смотрели. Кто с надеждой. Кто со страхом. Кто с ненавистью. Полдник махал рукой. Прасковья кивала. Далия стояла рядом с Киганом. Скрестив руки. Как судья. Как свидетель. Как та, кто знает.

Он подошёл. Остановился. Посмотрел на них. На пятьдесят человек. На пятьдесят душ. На пятьдесят грехов. Глубоко вздохнул.

Вытянул руку.

— Пожиратель душ.

Он поглотил их. Мгновенно. Как дыханье. Как вздох. Как смерть. Тела обратились в прах. Серый. Лёгкий. Ветер подхватил его. И унёс.