Медиум Пустоты и Анатомия Алчности 2

Тишина. Долгая. Густая. А потом город взорвался.

— Ты наш герой!

— Уничтожь их всех! Вместе с семьями!

— Вырезать всю родню до седьмого колена!

Остин смотрел на них. На людей. На их лица. На их слёзы. На их радость. И понимал. Это не ненависть. Это боль. Это отчаяние. Это годы. Годы унижений. Годы голода. Годы страха. И теперь — освобождение. Кровавое. Грязное. Но освобождение.

— А может, действительно убить родственников? — спросил кто-то. — На их счетах огромные суммы. Недвижимость. Имущество.

— Нельзя, — Мария подняла руку. — Просто заберите всё. Пусть начнут жизнь с чистого листа. Нужно дать шанс на искупление.

Она посмотрела на Остина. И в её глазах было что-то. Что-то, что он не видел раньше. Уважение. Понимание. И — прощение.

После казни начался фестиваль. Не праздник. Просто люди. Которые устали бояться. Которые хотели хоть на мгновение забыть. Музыка. Смех. Танцы. Огонь. Вино. Всё, что было. Всё, что осталось.

Остин не участвовал. Он стоял в стороне. Смотрел. На Аделя. Который пил с гоблинами. На Джека. Который разговаривал с Вариком. На Лео и Полдника. Которые сидели у костра. В обнимку. Молча. Счастливо.

— Ты не веселишься.

Он обернулся. Мария. Она подошла. Бесшумно. Как всегда.

— Не хочу.

— Я понимаю.

Она встала рядом. Посмотрела на небо. На звёзды. На мир, который они спасли. Который они разрушили.

— Что ты видела? — спросил он. — В картине?

— Всё, — ответил он. — И ничего. Прошлое. Будущее. Себя. Тебя. Всех нас.

— И что дальше?

— Дальше — путь. Всегда путь.

Она посмотрела на него. Долго. Пронзительно.

— Ты знаешь, что будет, Остин?

— Знаю.

— И всё равно идёшь?

— Иду.

Она кивнула. Как будто ждала этого.

— Тогда иди. И помни: даже в конце пути есть начало.

Группа собралась у северных врат Шеллера. Утро. Холодное. Серое. Ветер гнал по камням пыль и обрывки листовок. Борис смотрел с плакатов. Мёртвый. Побеждённый. Забытый.

Остин стоял перед Джеком. Бритая голова. Татуировки. Глаза, которые видели слишком много. Руки, которые держали слишком много.

— Мы ещё встретимся, — сказал Джек.

— Конечно, — ответил Остин.

Он знал. Они встретятся. На Ковчеге. В космосе. В будущем. Он видел. В своих снах. В своих видениях. В своих ключах.

— Возьми, — Джек протянул браслет. Металлический. Тонкий. С гравировкой.

— Что это?

— Браслет небесного экипажа. Просто возьми на память.

Остин посмотрел. Надпись: «Молот Тора». Древняя. Стёртая. Но читаемая.

— Спасибо.

Он обнял его. Крепко. Как брата. Как друга. Как того, кто останется. Кто выживет. Кто будет помнить.

Джек прошептал на ухо:

— В браслете встроен маячок. По сигналу я смогу тебя найти. К тому же ты сможешь мне звонить. У меня такой же браслет. Береги себя.

— Ты тоже. Я буду скучать по тебе.

Адель смотрел. Скрестив руки. Глубоко дыша. Его жёлтые глаза были тёмными. Как ночь. Как ревность. Как страх. Но он молчал. Потому что знал. Остин его. Всегда был. И будет его спутником Дао.

Остин знал. Они встретятся. На Ковчеге. Знание будущего не даёт свободы. Ему приходится лгать. И к тому же его беспокоили видения. Которые он не понимал. Предчувствие катастрофы. Предчувствие конца.

Огр провожал свою великаншу. Прасковья несла яйцо на руках. Оно пульсировало. Мягко. Тепло. Живо. Краг трогал скорлупу. Слушал. Внутри шевелился малыш. Маленький. Сильный. Будущий.

— Он растёт, — прошептал Краг.

— Да, — Прасковья улыбнулась. — Он станет великим воином.

— Как его мать.

— Как его отец.

Краг посмотрел на неё. В его глазах были слёзы. Счастье. Страх. Любовь.

— Я буду ждать, — сказал он. — Сколько нужно. Год. Два. Вечность.

— Я вернусь, — Прасковья поцеловала его. В лоб. В щёку. В губы. — Обещаю.

Киган и Варик остались править. Формально наместником был Краг. Но они были его наставниками. Кукловодами. Они водили за нос этого юнца. Но понимали: власть — не привилегия. Возможность. Шанс. Бремя.

— Ты справишься? — спросил Варик.

— А куда денусь, — Краг пожал плечами. Но в его голосе была сталь. Та самая. Которая появляется у того, кто потерял всё. И нашёл себя.

Далия в это время прятала запасы в пространстве Завесы. У неё был тайный склад. Между мирами. Где она хранила всё. Кристаллы. Травы. Зелья. Кости. Всё, что было. Всё, что осталось.

— Поставить дом в Тени Завесы. Да я просто гений. Здесь можно жить вечно. Да и демон лени оказался отличным соседом и другом.

Она медленно перебирала кристаллы. Каждый — воспоминание. Каждый — жизнь. Каждый — цена.

Группа покинула Шеллер через северные врата. Утро. Холодное. Серое. Но впереди — путь. Всегда путь.

Остин шёл первым. Белые волосы. Чёрная лента. Ясеневая палка. За ним — Адель. Джек. Лео. Полдник. Прасковья. Мария. Кано. Далия. Киган. Все. Кто остался. Кто выжил. Кто будет помнить.

Он обернулся. Посмотрел на город. На стены. На шпили. На дома. На людей. На всё, что он спас. И разрушил.

— Прощай, Шеллер, — прошептал он.

И пошёл вперёд. В путь. В будущее. В судьбу.

110. Посёлок Союз: Художница Кошмара.

Они шли по лесу третий час, и лес был мёртв.

Не «осенний», не «увядающий» — мёртвый. Деревья стояли с обугленной корой, будто кто-то прошёл с факелом и не оставил ни одного живого ствола. Трава под ногами хрустела, как старые бумаги. Ни ручья. Ни лужи. Ни следа зверя. Только сухая земля, покрытая сетью трещин, и солнце — белое, злое, не по-октябрьски высокое.

Остин присел, провёл ладонью по трещине. Земля была тёплой, как остывающая печь.

— Что это? — спросил он.

Полдник опустился рядом, положил руку на землю. Золотистый свет разлился от его пальцев, слабый, как от свечи в ветреную ночь. Он держал ладонь дольше, чем нужно. Потом убрал.

— Земля не проклята, — сказал он. — Она просто… сухая.

— Тогда в чём причина?

— Нет воды. Нет дождя. Это засуха.

Прасковья вытерла лоб тыльной стороной ладони. Пыль прилипла к коже, оставив на лице серую полосу.

— Я могу благословлять землю, — сказал Полдник. — Но создавать воду из ничего или управлять погодой не умею. Это не моя сила.

Мария стояла чуть поодаль, глядя на небо. Её голубые глаза были прищурены, веер висел на поясе, закрытый.

— На севере не бывает засухи, — сказала она, не поворачиваясь. — Сейчас октябрь. Это аномальная жара.

— Странно, — согласился Остин.

Адель, до этого молчавший, хмыкнул. Его жёлтые глаза блеснули в белом свете.

— Возможно, погодой управляет эспер-синоптик. Если один сошёл с ума — он может высушить половину региона и сам не заметить.

— Скоро выясним, — сказал Лео. Он шёл впереди, рука на эфесе, его шаги были ровными, как удары метронома.

Мария достала карту — потрёпанную, с загнутыми углами, испещрённую пометками. Палец остановился на точке.

— Ближайший посёлок — Союз. Двадцать километров. Если пойдём по дороге, к вечеру будем на месте.

— Отправимся туда, — кивнул Остин.

Они прошли мимо деревьев, застывших в немом крике. Ветви были скрючены, как пальцы, которые пытались что-то удержать и не смогли. Ни птиц. Ни зверей. Только сухая трава, палящее солнце и тишина — густая, как смола.

К вечеру показались крыши. Серые, низкие, будто придавленные к земле. Над ними не поднимался дым. Ни одного дыма.

При входе в деревню они заметили, что жители почти не выходят из домов. Ставни закрыты. Двери заперты. Только на лавке у сельского магазина сидели две старухи торговали солёными семечками — одна в платке, другая в старой шерстяной кофте, застёгнутой не на те пуговицы.

Та, что в платке, поднялась им навстречу. Шла медленно, опираясь на палку, и смотрела не на лица, а на обувь — на дорожную пыль.

— Молодёжь вся в городе, — сказала она. — Что же вас привело в деревню?

Полдник просиял. Улыбка у него была такая, будто он принёс с собой солнце и сейчас его покажет.

— Мы пришли помочь.

Остин поклонился, чуть ниже, чем обычно.

— Нас привела мудрость Велеса и пророчество Мары.

Вторая старуха, Тома, подошла и встала рядом с первой. Она была ниже, суше, и пахло от неё валерьянкой и мятой.

Златовласый продолжил:

— Мы пришли выяснить причину засухи.

Старухи переглянулись. Не удивлённо — понимающе. Так переглядываются люди, которые давно знают ответ и ждали, когда кто-нибудь наконец спросит.

— Богиня Мара гневается на нас, — сказала Нюра.

— О чём вы?

— В нашей деревне есть храм Художницы Кошмара. — Нюра понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Депутат Сердюк украл кисть творца.

Тома кивнула, подтверждая.

— Вот богиня и наслала засуху на эти земли.

— Значит, божья воля? — уточнил Остин.

— Божья, — согласилась Нюра. — Но кисть-то всё равно надо вернуть. Вы ведь за этим пришли? Не за тем же, чтобы просто посмотреть на сухую траву.

Адель ухмыльнулся. В его ухмылке не было веселья — только узнавание.

— Скажите, можем ли мы остановиться в одном из домов, — спросил Лео.

— У меня есть свободные комнаты, — Нюра уже развернулась и шла к набережной улице, не оборачиваясь. — Я Нюра. Идёмте за мной.

Группа пошла за старухой по посёлку. Набережная улица была широкой, но пустой. Дома стояли тесно, как старики на лавке, и в каждом окне — занавеска, задёрнутая до половины. Дом Нюры находился на берегу высохшей реки. За домом был сад — вернее, то, что от него осталось: несколько яблонь с сухими ветвями, грядки, покрытые коркой, и колодец, у которого не было ворот.

— Вот, заходите, — Нюра толкнула калитку.

В хозяйстве у неё был рыжий кот Чубайс, который лениво грелся на солнышке у крыльца, и свинья Борька, которая громко хрюкала и рыла землю за баней.

— Все рады, что он сдох, — сказала Нюра, кивая на свинью.

Остин не сразу понял, о ком она.

— Князь, — пояснила старуха. — Борис. Я смотрела трансляцию казни. — Она махнула рукой в сторону дома. — Заходите, там телевизор. Мы видели героев, убивших зло и коррупцию в нашей стране. — Она прищурилась, глядя на них. — А теперь, значит, они пришли к нам.

На экране телевизора — маленького, с трещиной в углу, — повторяли тот день. Площадь. Толпа. Мария-Антуанетта на помосте, с веером в руке, и Остин — с вытянутой рукой, в чёрном худи. Пятьдесят чиновников на коленях. Серый прах, который уносит ветер.

Нюра выключила звук.

— Молодёжь уехала в Шеллер на заработки. А мы, старики, не покидаем родных земель. — Она села на табурет, сложив руки на коленях. — Сорок лет правительство водило за нос народ. Сначала медведь толкнул вагонетку. Затем пьяная свинья выпала из самолёта. После Плешивая Мумия похищала недра земли, пока народ вымирал. — Она произнесла это ровно, без злобы, как перечисляют пункты в квитанции. — Из богатых северных земель они привели народ в пустыню. Развалить Союз — это путь в никуда.

— Теперь ваш депутат Сердюк украл у богини волшебную кисть? — спросил Остин.

— Украл. И тогда началась засуха. А заместитель Боярский начал продавать воду жителям по пять тысяч империалов за бутыль. — Нюра усмехнулась, и в этой усмешке было больше усталости, чем злости. — Это гуманитарная помощь от государства, как он объявил. Деньги быстро закончились. Он свернул лавочку и сбежал на запад с капиталом.

Тома, стоявшая у двери, добавила:

— А вода в колодцах ещё была. Пока он не приказал засыпать те, что ближе к его дому.

— Мы тебя поняли, баба Нюра, — сказал Лео. — Сейчас разложим вещи и будем готовы.

Они вошли в комнаты. Мария и Прасковья заняли комнату с окном в сад. Остин и Адель — рядом. Лео и Полдник — напротив, с окнами на набережную.

Комнаты были маленькие, с низкими потолками, но чистые. На кроватях — стёганые одеяла, на окнах — лёгкие занавески. Пахло сушёными травами и деревом.

После того как они расположились, Нюра ждала их на кухне. На столе стоял яблочный пирог — высокий, с золотистой коркой — и бутыль молока, обёрнутая в чистую тряпицу.

— Я собрала подношения для богини, — сказала она. — Яблочный пирог. Сладкий. Как любит богиня Мара. — Она подвинула пирог к Остину. — И бутыль молока. Оставьте подношение на алтаре, и богиня ответит вам.

— А теперь отправляйтесь в храм, — добавила Тома от двери. — Пока солнце не село. Она не любит, когда приходят в темноте.

Они прошли по улице мимо домов и уставших жителей. Кто-то выглядывал из-за занавески. Кто-то сидел на крыльце и смотрел вслед — молча, без любопытства, как смотрят на тех, кто всё равно уйдёт.

Храм Мары стоял в конце улицы. Невысокое здание с крестом и надгробными плитами, вросшими в сухую землю. Стены были сложены из серого камня, крыша — из дёрна, и на ней уже успела вырасти трава, но и она была сухой.

На табличке у входа была надпись: «Создай свой собственный путь». Рядом — палитра из семи цветов радуги.

Остин остановился. Семь цветов. Семь грехов. Семь картин.

— Что это? — тихо спросил Полдник.

— Не знаю, — ответил Остин, и это было правдой. Но палитра смотрела на него, как смотрят старые знакомые, которые знают больше, чем он сам.

Адель встал рядом, скрестив руки.

— Семь цветов, — сказал он. — Семь картин. Ты ведь уже получил одну, да?

Остин не ответил. Он толкнул дверь храма, и та открылась без скрипа, будто ждала его.

Дверь храма открылась без скрипа — будто её смазали перед их приходом. Или будто она вообще не была заперта.

Внутри пахло воском и сухой краской. Не ладаном — краской. Так пахнет в мастерской, где давно не убирали: пыль, растворитель, что-то кислое, въевшееся в дерево.

Остин огляделся. Святилище было необычным. Не храм бога — храм творца. Художника. Вдоль стен стояли мольберты, покрытые пылью. На полках лежали кисти — сухие, жёсткие, как старые кости. На полу — пятна краски, засохшие в тёмные корки. Кто-то рисовал здесь. Когда-то. Давно.

— Необычный храм, — тихо сказал Полдник.

— Это мастерская, — Мария провела пальцем по краю мольберта. На пальце осталась серая пыль. — Но где мастер?

— Сначала оставим подношение, — Остин кивнул на алтарь.

Перед ними была каменная плита — гладкая, стёртая по краям, будто к ней прикасались тысячи рук. Вокруг горели свечи. Их пламя было ровным, без дыма, и не колебалось, хотя дверь оставалась открытой. На стене висел гобелен — огромный, в человеческий рост. Девушка с кистью. Её одежда была яркой, как радуга, а вокруг расходилась палитра — семь цветов, семь оттенков, и каждый был живым, будто краска ещё не высохла.

Они поставили пирог и молоко на плиту. На мгновение ничего не произошло. Потом пирог и молоко засветились — мягко, изнутри, — и исчезли. Не растворились. Не сгорели. Просто их кто-то взял.

— Приняла, — прошептала Прасковья.

И тогда из тени у стены вышел страж.

Он был призрачным — доспехи паладина, тускло мерцающие в свете свечей, шлем с опущенным забралом, и в глазницах — не глаза, а два огонька, синих, как души в святилище Крови. Он не шёл — он двигался, как движется дым: медленно, беззвучно. Но когда он остановился, пол под ним скрипнул.

— Паломники, — голос был глухим, будто из-под земли. — Пришли вы богине поклониться. Но прежде чем пройти — задам я вам вопрос.

Он поднял руку. Доспехи звякнули — тихо, как цепь в темноте.

— Каждому — свой. Отвечайте честно. Или не отвечайте вовсе. Но помните: я отличаю ложь от правды. Вам не удастся обмануть себя или других.

Вопрос первый: Прасковья

Страж повернулся к ней. Огоньки в глазницах вспыхнули ярче.

— Винишь ли ты в трагедии отца? Ведь ты не знаешь, что он своей жизнью за ошибку расплатился.

Прасковья сжала кулаки. Её мускулы напряглись — она держала гнев внутри. На секунду показалось, что она ударит. Но она только выдохнула — медленно, через нос.

— Конечно. Я знала, что он был виноват. — Её голос был ровным, но в нём звенела та сталь, которую она носила в себе с арены. — И не секунды не сомневалась. — Она сделала паузу. — И зная, что он понёс наказание… возможно, я смогу его простить.

Страж немного помолчал. Огоньки в его глазницах дрогнули — не от угрозы, а от чего-то другого.

— Твой путь — искра. Дева-витязь. Твоё сердце горит огнём справедливости и чести. Ты можешь пройти к богине.

Он отступил на шаг. И Прасковья вдруг поняла, что её пальцы всё ещё сжаты. Она разжала их — медленно, один за другим.

Вопрос второй: Далия

Страж повернулся к ней. Далия стояла чуть в стороне, полупрозрачная, и её тень на стене была длиннее, чем должна была быть.

— Взяла ты ученика. И путь трудный прошла. Ты делала это ради мести. Или по воле кота Баюна?

Далия взмахнула призрачной рукой. На её ладони вспыхнул огонёк — маленький, синий, как душа в святилище. Он горел ровно, но края его дрожали.

— Я уже мертва. — Она посмотрела на огонёк, а не на стража. — Да. Кот Баюн манипулировал мной. Как и тайно управляет всеми. — Она подняла глаза. — Но выбор остаётся всё равно за мной.

Страж наклонил голову. Забрало звякнуло.

— Я принимаю твой ответ, ведьма.

Огонёк на её ладони погас. Далия опустила руку, и её пальцы, полупрозрачные, на мгновение сжались в кулак — как у человека, который вспомнил что-то, чего не хотел вспоминать.

Вопрос третий: Леоморд

— В Орлее ты стал судьёй и палачом. Считаешь ли ты себя достойным судить грехи других?

Лео глубоко вздохнул. Его доспехи скрипнули — он расправил плечи, будто сбрасывал с них груз. Когда он заговорил, голос был тихим, но твёрдым.

— Одержим я был местью и церковным учением. — Он не отвёл взгляда. — Но сейчас осознаю. Судить других, даже в благих намерениях, — это грех. Гордыня. — Он сделал паузу. — И за свою гордыню я поплатился, потеряв их всех.

Страж молчал. Потом кивнул — медленно, тяжело.

— Я принимаю твой ответ, рыцарь. Невозможно спасти всех. Ты это осознал. Твоя душа чиста. А сердце любит солнце. — Он отступил. — Ты можешь встретить лик богини.

Лео не улыбнулся. Но его рука, лежавшая на эфесе, чуть расслабилась.

Вопрос четвёртый: Мария-Антуанетта

Страж подошёл к ней. Его доспехи звякнули, и Мария, не отводя взгляда, щёлкнула веером. Звук был сухим, как выстрел.

— Твоя казнь привела к падению страны. Ты жертва собственной судьбы. Заложник трона. Считаешь ли ты возможным исправить их ошибки или свои?

Она раскрыла веер. Её лицо осталось спокойным, но в глазах была та самая усталость, которую она прятала за маской Розы.

— Что толку мне спасать страну? — она произнесла это ровно, без горечи. — Я не могла спасти даже себя. Оклеветали. Казнили. — Она закрыла веер. — Падение — это лишь результат. Прошлое в прошлом. Я не могу изменить его. — Она подняла глаза на стража. — После смерти я хочу жить настоящим.

Страж кивнул. В его глазницах что-то дрогнуло — не огонь, а тень.

— Достойный ответ. Ты можешь пройти.

Мария сделала шаг в сторону. Её плечи были прямыми, но пальцы, державшие веер, побелели.

Вопрос пятый: Полдник

Страж повернулся к нему. И на этот раз его голос был другим — тише, будто он говорил не с паломником, а с кем-то, кого знал.

— Ты до сих пор скучаешь по отцу и обвиняешь свою мать. Но в чём её вина?

Полдник поднял подбородок. Его золотистые волосы тускло мерцали в свете свечей, но глаза были холодными, как лёд.

— Вина матери, бросившей дитя. — Он произнёс это ровно, без дрожи. — Я мог стать Полуночью. Но не стал. Эриан был достойным отцом. Я ему благодарен.

Страж нахмурился. Забрало скрывало лицо, но в голосе появилась тяжесть.

— Не стану убеждать тебя. Ведь ты уже решил. — Он сделал паузу. — Но запомни. Путь Солнца одинок. И чем выше ты взойдёшь над горизонтом, тем больше станешь походить на свою мать. — Он отступил. — Но ответ твой я приму. Иди.

Полдник не ответил. Он просто прошёл мимо, и его шаги были тише, чем обычно.

Вопрос шестой: Адель

Страж остановился перед ним. Огоньки в глазницах вспыхнули ярче — не от угрозы, а от узнавания.

— Отвергли. Заклеймили. Падший. Грехи своих мучителей несёшь как крест. И продолжаешь в одиночестве страдать. И болью наслаждаться. Ты недостойным считаешь себя.

Адель не отвёл взгляда. Его жёлтые глаза сузились, а на скулах заходили желваки.

— Ты задаёшь вопросу форму утверждения. — Он произнёс это медленно, с той самой иронией, которую носил как броню. — Хотя и так знаешь мой ответ. Да. Я считаю себя недостойным. Я грешил. — Он сделал паузу. — Но ты ошибаешься в одном, Страж. Теперь я не одинок.

Он посмотрел на Остина. Долго. Так, что Остин почувствовал этот взгляд кожей.

Паладин кивнул. Доспехи звякнули.

— Ты заменил Небесный Град на чувства к своей тёмной половине. Но это лишь замена. И утешение себя. — Он сделал паузу. — Я принимаю твой ответ.

Адель не ответил. Но его тень на стене дрогнула — и вытянулась.

Вопрос седьмой: Остин

Страж приблизился к нему. Медленно. Так, что между ними осталось расстояние вдоха.

— Сумасшедший. Гадалка. Девиант. Винишь ли ты других в жестоком обращении к тебе? Обида. Гнев. Считаешь ли ты себя жертвой, когда на самом деле ты палач?

Остин выпрямился. Его энергия разлилась вокруг — холодная, как ледяное море в шторм, тяжёлая, как давление на глубине. Свечи в храме дрогнули. Одна погасла.

— Ты прав, Страж. — Его голос был ровным. — Я палач. Гибель мира. — Он сделал шаг вперёд. — Я принял роль свою. Но ты и так знаешь, кто я.

Страж не отступил. Огоньки в его глазницах горели ровно.

— Да. Знаю. Повелитель.

— Тогда закончим эти разговоры. — Остин поднял руку, и в его ладони собралась тёмная энергия — густая, как смола, живая, как дыхание. — Или я просто сотру тебя из бытия.

Паладин смиренно поклонился. Доспехи звякнули — тихо, как цепь, которую опускают на землю.

— Я не боюсь смерти. Но не смогу тебе противостоять. — Он выпрямился. — Ты можешь пройти. Владыка всех миров. Путь открыт.

Художница сошла с гобелена. Её шаги были бесшумными, но пол под ними скрипел — старый камень, который помнил слишком много. Она очертила круг, и в воздухе появился портал — рябь, как на воде.

Они шагнули в портал.

И вышли в мастерскую.

Окно было огромным — от пола до потолка, — и за ним был космос. Не чёрный — глубокий, с прожилками туманностей, с россыпью звёзд, с Млечным Путём, который тек через всё небо, как река. А в центре — квазар. Яркий, белый, пульсирующий, как сердце, которое бьётся.

У окна стояла девушка. Тёмные волосы, голубые глаза, яркий облегающий наряд — не земной, не небесный, а какой-то третий. Она смотрела на звёзды. На квазар. И не оборачивалась.

— Я скучала по тебе. Светоносный.

Она повернулась. Подошла. Обняла Аделя — крепко, как обнимают того, кого не видели четыре тысячи лет.

— Как и я скучал. — Адель ответил на объятие. — Сестра. Мара.

Они стояли так долго, что Остин успел почувствовать себя лишним. Но потом Мара отстранилась и посмотрела на него. Её глаза были глубокими, как космос за окном.

— Здравствуй, брат. Ты уже знаешь свою историю.

— Да.

— Тебе уже шестнадцать.

Остин кивнул. Девятнадцатого августа был день рождения. Он помнил.

— До твоей следующей формы осталось всего четыре года.

Она отошла к окну. Её отражение в стекле было бледным, как призрак.

— Каждый раз, применяя силу, ты стираешь часть мира. Когда ты победишь всех — мир просто перестанет существовать. — Она не обернулась. — Сила Пожирателя безгранична. Но она смерть для мироздания.

— О чём ты? — спросил Остин.

— Пустота. — Она повернулась. — Нет формы. Нет имени. Абсолютное ничто. Сила, умножающая на ноль всё во вселенной.

Тишина. Свечи в мастерской не горели — здесь был только свет звёзд. И в этом свете лицо Остина казалось старше, чем было.

— Я давно выбрала путь смертной, — продолжила Мара. — Боги слепы в своей гордыне. Узнать о мире невозможно, сидя на горе. Нужно видеть. Странствовать. Изучать. Чувствовать. Жить.

Она провела пальцем по стеклу. За ним проплыла туманность — медленно, как рыба в аквариуме.

— На горе Хуашань сидел мудрец. Спустившись на рынок, он утратил свою добродетель. — Она усмехнулась. — Мораль в этом такова: слепота сродни гордыне. Не сможет устоять тот, кто не был в мире.

— Я умерла четыре тысячи лет назад, — сказала она. — Как и остальные боги.

— Богиня Дивия выжила в той битве, — Остин нахмурился. — Но как?

— Или Берлазар сохранил ей жизнь.

— Она предала нас.

— С самого начала вела двойную игру. — Мара отошла от окна. — Но чью сторону она выберет сейчас?

— Если она поможет Остину — Берлазар её убьёт.

— А если не поможет — бытие перестанет существовать.

Она остановилась перед Аделем. Её лицо было спокойным, но в глазах была та самая усталость, которую носят те, кто слишком долго живёт.