Медиум Пустоты и Анатомия Алчности 2

— Что это? — спросил Полдник, подходя.

— Портал, — ответил Остин тихо. — Но куда — я не знаю.

Он хотел остаться один. Хотел подумать. Но Адель и Джек не дали. Они схватили его за руки и за ноги и перенесли в комнату лорда — огромную, с двуспальной кроватью, камином и шкурами на полу.

— Это комната лорда? — спросил Остин, глядя на кровать.

— И его двуспальное ложе, — добавил Адель с ухмылкой.

— Нужно отдохнуть, — Джек налил вина в бокалы. — Завтра будет тяжёлый день.

Они сели в кресла. Вытянули ноги. Вино было красным, терпким. Шоколад — тёмным, горьким. Огонь в камине трещал.

— А мне нравится здесь, — сказал Джек.

— Ещё бы, — Адель отпил вина.

Остин закрыл глаза. И провалился в кошмар.

Он шёл по коридору дворца. Тёмному. Бесконечному. Стены были покрыты плесенью. Факелы не горели. Только его духовное зрение вело его вперёд.

Навстречу вышел старик. Бледный. Полупрозрачный. В белом халате, покрытом бурыми пятнами. Его глаза были пустыми. Но не мёртвыми. Скорее — уставшими. Так устают те, кто слишком долго ждёт.

— Ты пришёл, — сказал он. — Я ждал.

— Кто ты?

— Доктор. Я был доктором. Двести лет назад. Когда в Шеллере началась чума.

Он поднял руку. И Остин увидел.

Воспоминания. Отрывки. Как кадры из старой плёнки.

Двести лет назад. Шеллер был другим. Молодым. Живым. А потом пришла чума. Ведьма Мария Ленорман предрекла падение империи. Развал союза. Приход сил зла к власти. Звезда Смерти повисла над жизнями народа.

На столе доктора побывало много пациентов. Мужчины. Женщины. Дети. Он не мог их спасти. Чума пожирала их изнутри. Трупы. Костры. Пепел.

Лорд Александр требовал результат. Сначала он верил в спасение. Был молодым. Честным. Пылким. Амбициозным. Боролся со Звездой Смерти. Но повзрослел. Потерял надежду. Стал циничным мясником.

А потом пришёл одержимый. Мужчина средних лет. Его глаза были полностью чёрными. В нём сидел кошмар. Он предложил сделку.

— Служи Звезде Смерти.

Доктор отказался.

— Нельзя соглашаться на зло. Даже в благих целях.

Но лорд Александр согласился. После долгой борьбы. Он сдался.

— Это шанс на будущее, — сказал он.

— Нет, — ответил доктор. — Это не шанс. А начало падения. Ты впустил Иуду в свой дом.

Чума закончилась. После заключения сделки с демоном. Но цена — будущие души.

— Я двести лет скитаюсь по этому замку в виде призрака, — доктор смотрел на свои руки. — Всё началось с картины. Лорд привёз её из Орлея. После победы.

— Лес Гигантов, — прошептал Остин.

— Да. Она оказалась проклята. Её нужно было очистить. Я не знал как. Но ты медиум. Ты должен помочь мне.

— Я сделаю это.

Остин пошёл по энергетическому следу. Картина днём казалась обычной. В кошмаре — стала порталом. Он приложил ладонь. И его затянуло.

108. Лес Гигантов: Пять ключей.

Он приложил ладонь к картине — и мир вывернулся наизнанку.

Не было вспышки. Не было боли. Только холод, который прошёл сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости — и оставил после себя пустоту. Остин открыл глаза. Он стоял на берегу реки. Вода была чёрной, неподвижной, как смола. На противоположном берегу горел костёр — маленький, одинокий, единственный источник света в этом месте. Деревья вокруг были огромными. Не такими, как в Мёртвых Землях. Эти были живыми. Просто… большими. Их стволы уходили в небо на тридцать, сорок, пятьдесят человеческих ростов. Кора была покрыта мхом, который светился тусклым зелёным светом. Пахло сыростью. Мхом. Старой кровью. И чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как запах разлагающейся надежды.

— Нужно двигаться дальше, — прошептал он. — И выяснить, что это за место.

Он поднял с земли ржавый меч. Тяжёлый. Неровный. Лезвие покрыто коркой засохшей крови — не его. Остин сжал рукоять. Ладонь обожгло холодом металла.

— Хотя бы такое оружие.

Он не стал проверять, работает ли оно. Просто пошёл вперёд.

Река была мелкой. Но вода в ней казалась густой, как желе. Остин переходил её вброд, стараясь не смотреть на труп, который лежал у берега. Мужчина. Средних лет. В одежде солдата. У него была сумка. Остин посмотрел на неё. Долго. Но не подошёл.

— Слишком легко, — прошептал он. — Слишком просто. Слишком… приманка.

Он пересёк реку. По мосту, который скрипел под ногами, как старые кости. Среди кустарников и деревьев. И тут же услышал их. Скелеты. В доспехах. С мечами. Они выходили из-за стволов. Медленно. Бесшумно. Глаза — пустые. Только тьма в черепах.

— Безмозглая нежить, — пробормотал Остин.

Он не стал ждать. Первый скелет замахнулся — он уклонился. Меч свистнул над ухом. Остин ударил. Ржавое лезвие вошло в грудную клетку. Кости хрустнули. Но скелет не упал. Только покачнулся. Остин ударил снова. По черепу. Раз. Два. Треск. Череп лопнул, как гнилой орех. Скелет рухнул.

Второй уже бежал к нему. Остин отступил. Подобрал камень. Бросил. Камень попал в череп. Скелет замер. Остин ударил мечом. Третий. Четвёртый. Пятый.

Он не был воином. Не был магом. Он был просто человеком. С ржавым мечом. С камнями. С ветками. С ландшафтом. Он использовал всё. Валуны. Деревья. Кустарники. Он не сражался. Он выживал.

— Слишком много, — выдохнул он, взбираясь на валун, покрытый мхом.

Скелеты лезли за ним. Остин бил их сверху. Камнем. Ногой. Мечом. Пробивал черепа. Ломал кости. Он не считал. Просто делал. Потому что если остановится — умрёт.

Когда последний скелет рассыпался грудой костей, Остин сел на валун. Дыхание сбилось. Руки дрожали. Меч потяжелел.

— Жаль, что мои способности не работают в этом кошмаре.

Семя Гнева пульсировало в животе. Оно чувствовало его. Ждало. Но не помогало.

В стороне на реке стоял великан. Шестиметровый. С руками как брёвна. Он ловил рыбу. Его тень накрывала половину берега. Остин прижался к стволу дерева. Замер. Великан не двигался. Просто стоял. Ждал. Как будто не видел его. Или не хотел видеть.

Остин прошёл мимо. Тихо. Стараясь не дышать. Ноги утопали в мокром мху. Каждый шаг — как удар сердца. Он не оборачивался. Не смотрел. Просто шёл.

Ещё один великан. В реке. По колено в воде. Остин прошёл мимо. Как тень. Как дух. Как тот, кого не существует.

Единственная безопасная зона — костёр. Вся нежить боялась огня. Остин это чувствовал. Видел. Знал.

— Значит, огонь — ключ, — прошептал он.

Он двигался дальше. По дороге. В лесу. Поднимаясь. К разрушенной крепости. Лестница была каменной. Скелеты нападали сверху. Он отбивался. Взбирался по стене. Столкнул одного в пропасть. Второго. Третьего.

— Я зачистил этот участок, — выдохнул он, стоя на вершине.

В центре площади крепости стояло высохшее дерево. Под ним сидел паладин. В доспехах. С мечом. Его глаза были закрыты. Он не двигался. Остин подошёл. Остановился. Посмотрел.

— Это нейтральный дух, — прошептал он. — Он не станет на меня нападать.

Он не стал его тревожить. Просто прошёл мимо. К туману. Задел рукой. Туман развеялся. Медленно. Как дыхание.

— Путь открыт.

Он спустился вниз. По каменной лестнице. В коридор. С факелами на стенах. Но ни один не горел. Мрак. Густой. Липкий. Как смола. Остин пробирался, полагаясь на духовное зрение. Тени. Силуэты. Движение. Он видел их. Чувствовал. Но не успел.

Копьё вытянулось из комнаты справа. Пронзило живот. Остин не ожидал. Боль была белой. Горячей. Как кипяток. Он судорожно побежал. Вперёд. Перед ним восстал ещё один мертвец. С копьём. Остин сунул руку в сумку. Активировал куклу.

Копейщик пронзил его. Но не смог задеть. Все атаки проходили мимо. Остин бежал. Прямо по тёмному коридору. Минуя удары клинков. Кукла работала. Но времени осталось мало.

Впереди был свет. Площадь. Множество мёртвых. Лестница у стены. Он взбирался. На балкон. Три трупа начали вставать. Медленно. Как будто просыпались.

— Ещё чуть-чуть, — выдохнул Остин.

Он распахнул ближайшие двери. Увидел костёр. Вбежал. Закрыл дверь. Прижался к ней спиной. Дыхание сбилось. Руки дрожали. Кровь текла по животу. Кукла рассыпалась в его ладони.

— Путник, — раздался голос. — Ты пришёл издалека. Я могу продать тебе необходимые вещи.

Остин обернулся. Старуха. Сгорбленная. С глазами, которые видели слишком много. Она сидела у костра. В руках — что-то, завёрнутое в тряпицу.

— Кто ты?

— Я Мойра переходных земель.

— Что это за место?

— Туманный остров. Лес Гигантов.

— У него есть сценарий. Как мне его пройти?

— Купи у меня камни пророчеств. У тебя собрано тысячи душ. Но чтобы пройти путь, тебе понадобятся миллиарды жизней.

Остин провёл ладонью по волосам. Медленно. Устало.

— Откуда ты знаешь?

— Пророчество.

Он не стал спрашивать дальше. У вопроса всегда есть цена. Он просто кивнул.

— Хорошо. Давай свои камни.

— За каждый камень — сотню душ.

— Дай мне пять.

Она развернула тряпицу. На ладони лежали пять камней. Маленькие. Гладкие. Серые. Как обычные голыши. Но в них пульсировал свет. Тусклый. Багровый. Как угли.

— Брось их в огонь. Они укажут тебе путь.

Остин заплатил. Пятьсот душ. Он не считал, скольких он убил, чтобы собрать их. Не хотел считать.

Он сел у костра. Бросил камни в огонь. Огонь вспыхнул. Багровым. Алым. Белым. И он погрузился в видение.

Полдник. Кровавое Солнце.

Посёлок Бри лежал в низине, окружённый холмами, поросшими мёртвым вереском. Когда-то здесь жили люди. Теперь — культ. Они называли себя Детьми Хоруса. Они поклонялись богу крови. Они приносили жертвы. И сегодня их жертвой должен был стать Полдник.

Его распяли на кресте из чёрного дерева, установленном в центре площади. Руки раскинуты. Ноги сведены. Гвозди — длинные, ржавые — уже вбиты в ладони и стопы. Кровь стекала по дереву, капала на землю, впитывалась в почву. Полдник не кричал. Он уже не мог кричать. Голос сорвался после первых часов.

Жители стояли вокруг. Мужчины. Женщины. Дети. Их лица были перемазаны сажей и кровью. В руках — факелы, ножи, чаши. Они пели. Медленно. Тягуче. Гимн Хорусу. Гимн боли.

— Остановитесь, — прошептал Полдник. — Прошу вас. Остановитесь.

Он не просил о себе. Он просил о них. Потому что видел, во что они превратились. Видел, как тьма пожирает их изнутри. Видел, как их души чернеют.

— Нам нужна твоя сила, — ответила женщина с окровавленными руками. — Снизойди, божество. Стань нашим солнцем.

— Я не бог, — выдохнул он. — Я просто… Полдник.

— Ты — свет, — сказал старик с косой. — Мы видели, как ты лечишь. Как ты выращиваешь. Как ты даришь жизнь. Ты — бог. И мы принесём тебя в жертву. Чтобы Хорус принял нас.

Они подносили к его лицу куски сырого мяса. Заставляли есть. Он давился, но они не останавливались. Они впихивали ему в рот магические кристаллы. Они светились в темноте, как глаза хищников. Полдник чувствовал, как они растворяются в нём. Как чужеродная энергия течёт по венам. Как что-то тёмное просыпается внутри.

— Ешь, — шептали они. — Ешь. Стань нашим солнцем.

Лео пришёл, когда солнце уже клонилось к закату. Он шёл по улице посёлка, и его латы блестели в свете факелов. Он видел крест. Видел Полдника. Видел толпу.

— Еретики! — закричал он. — Как вы можете пленить своего бога?

Жители обернулись. Их глаза были чёрными. Не зрачки — вся радужка. Как у одержимых. Как у тех, кого он видел в Шеллере. Как у тех, кого он убивал.

— Уходи, рыцарь, — прошипела женщина. — Это наше дело. Наш ритуал.

— Это не ритуал. Это безумие.

Лео выхватил меч. Аура вспыхнула белым. Он бросился вперёд. Первый удар — и двое жителей упали, разрубленные. Второй — ещё трое. Но они не отступали. Они наступали. Как безумная нечисть. Как те, кто уже мёртв, но ещё не знает об этом.

— Полдник! — крикнул Лео, отбиваясь. — Держись!

— Я… не могу, — выдохнул тот.

Он плакал. Кровавыми слезами. Слёзы текли по щекам, оставляя багровые дорожки. Они ослепили его. Он не видел Лео. Только слышал. Звон стали. Крики. Хруст костей.

— Отпустите его! — Лео рубил. Рубил. Рубил.

Но их было слишком много. Они окружили его. Схватили за руки. За ноги. Повалили. Он попытался встать — не смог. Они держали крепко.

— Смотри, — сказала женщина с окровавленными руками. — Смотри, как твой бог умирает.

Она подошла к кресту. В руке — молоток. И ещё один гвоздь. Длинный. Ржавый. Она поднесла его к ладони Полдника.

— Это последний, — прошептала она. — Чтобы ты не ушёл.

Полдник не помнил, как это произошло. Момент, когда боль стала слишком сильной. Когда обида переполнила его. Когда гнев — тот самый гнев, который он так долго прятал — вырвался наружу.

Гвозди вылетели из дерева. Его тело оторвалось от креста. Медленно. Как будто кто-то тянул его вверх. Кровь хлынула из ран. Но она не падала на землю. Она кружилась вокруг него. Как вихрь. Как океан. Как река.

— Что… — женщина отшатнулась. — Что происходит?

— Хорус, — прошептал старик. — Он принял жертву.

Полдник открыл глаза. Они были белыми. Без зрачков. Без радужки. Только белый свет. И в этом свете не было ни капли тепла.

— Жатва, — произнёс он. Голос был чужим. Низким. Гулким.

Коса появилась в его руке. Не золотая — кровавая. Лезвие было соткано из крови. Из его крови. Из крови всех, кого он когда-либо лечил. Из крови всех, кого он когда-либо любил.

Он рубил. Жители падали. Один. Другой. Третий. Их кровь поднималась в воздух. Собиралась в шар. Кровавый шар, который рос. Рос. Рос.

— Полдник! — Лео рванулся. Но его держали. — Полдник, остановись!

Он не слышал. Он был Аватаром Хоруса. Жнецом Крови. Богом Безумия. Он собирал урожай.

Лео вырвался. Рывком. Сломал руку одному. Отбросил второго. Третий получил удар латной перчаткой в лицо. Он бежал к Полднику. К тому, кто был его светом. Его солнцем. Его жизнью.

— Полдник!

Он не остановился. Он встал перед ним. Прямо перед косой. Прямо перед смертью.

— Я не уйду, — сказал он. — Слышишь? Я не уйду.

Коса замерла. На расстоянии волоска от его шеи. Полдник смотрел на него. Белыми глазами. Пустыми. Чужими.

— Ты… — прошептал он. — Ты пришёл.

— Я всегда приду, — Лео шагнул вперёд. — Всегда. Потому что ты — мой бог. Ты — мой свет. Ты — мой солнечный мальчик.

Что-то дрогнуло. В белых глазах промелькнула искра. Золотая. Тёплая.

— Я… — Полдник опустил косу. — Я не хотел… Я не хотел этого…

Кровавая аура рассеялась. Кровь упала на землю. Дождём. Багровым. Тёплым. Полдник рухнул на колени. Его тело дрожало. Раны от гвоздей кровоточили. Но он был здесь. Он был собой.

Лео подошёл. Опустился рядом. Обнял. Крепко. Тепло. С любовью.

— Солнечный мальчик, — прошептал он.

— Я ждал тебя, — выдохнул Полдник, утыкаясь в его плечо. — Мой рыцарь.

Они сидели так долго. Среди трупов. Среди крови. Среди пепла. Но им было всё равно. Потому что они были вместе. Потому что свет вернулся. Потому что тьма отступила.

Лео стал паладином жизни. Защитником веры. Апостолом Полдника. Он защитит своего бога. До конца. До смерти. До вечности.

Полдник — Бог Реки Жизни. Стикс, что проистекает во всех мирах. Он видел тьму. Он принял её. Он не позволил ей поглотить себя. Потому что рядом был тот, кто верил. Кто любил. Кто не ушёл.

И когда они поднялись с колен, когда они пошли прочь от сожжённого посёлка, когда солнце взошло над горизонтом — они знали. Это только начало. Но они справятся. Вместе.

Чернобог.

Остин перенёсся в другое видение.

Сначала была темнота. Густая, как смола. Тяжёлая, как могильная плита. А потом — свет. Тусклый. Серый. Как рассвет в мире, где солнце давно умерло.

Он стоял на площади разрушенного города. Дома вокруг были сожжены. Улицы пусты. Только ветер гонял по камням обрывки ткани и сухие листья. И в центре этой площади — ребёнок.

Мальчик. Лет пяти. Белые волосы. Бледная кожа. Голубые глаза, которые смотрели не по-детски. Слишком глубоко. Слишком старо.

Остин замер. Он узнал эти волосы. Этот взгляд. Он видел их каждый день. В зеркале.

— Это… я? — прошептал он.

Мальчик не ответил. Он просто стоял. Смотрел. А потом улыбнулся. И от этой улыбки у Остина по спине пробежал холод.

Видение дрогнуло. Сменилось. Мальчик вырос. Теперь это был подросток. Лет пятнадцати. Те же белые волосы. Те же голубые глаза. Но что-то изменилось. В глазах появилась тьма. Не зрачки — сама глубина.

Подросток стоял на краю деревни. Перед ним — люди. Они умирали. Медленно. Их кожа покрывалась язвами. Их глаза слепли. Они кашляли кровью. А подросток просто стоял. Смотрел. И в его взгляде не было ни жалости, ни радости. Только пустота.

— Я не хотел, — прошептал он. — Я не хотел этого.

— Ты — чума, — раздался голос. Откуда-то сверху. Откуда-то извне. — Ты — бедствие. Ты — конец.

Остин обернулся. Но никого не было. Только голос. Гулкий. Древний. Как сама земля.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — то, чем ты станешь. Я — то, чем ты был. Я — Чернобог.

Видение снова дрогнуло. Подросток вырос. Теперь это был парень. Лет двадцати. Мускулистый. Сильный. Но его кожа была серой. Как пепел. А из спины росли два чёрных крыла. Не ангельских. Не демонических. Просто крылья. Как у падальщика.

Он шёл по миру. И там, где он ступал, земля умирала. Трава чернела. Деревья скручивались. Реки высыхали. Он нёс смерть. Не потому что хотел. А потому что не мог остановиться.

— Я пытался, — прошептал парень. — Я пытался быть человеком. Но чума сильнее.

Остин смотрел на него. И видел себя. Своё будущее. Своё проклятие. Свою судьбу.

— Ты — сосуд, — произнёс голос Чернобога. — Твоя сила растёт. Чем старше ты становишься, тем ближе моё нисхождение. Пока ты подросток — ты безопасен. Но стоит тебе повзрослеть…

Видение снова дрогнуло. Парень вырос. Теперь это был мужчина. Лет сорока. Его волосы были белыми. Но не от старости. От чего-то другого. Глаза — голубые. Но в них не было ни тепла, ни жизни. Только холод. Вечный. Бесконечный.

Он стоял посреди мёртвого мира. Вокруг него — руины. Города. Деревни. Крепости. Всё было разрушено. Всё было мертво.

— Это… — Остин сглотнул. — Это я?

— Это ты, — ответил Чернобог. — Ты — Чумной Бог. Ты — конец всего сущего. Ты — пустота, которая поглотит мир.

Мужчина поднял руку. И мир вокруг начал растворяться. Медленно. Как сахар в кипятке. Дома. Деревья. Люди. Всё исчезало. Всё становилось ничем.

— Нет, — прошептал Остин. — Нет. Я не хочу этого.

— Ты не можешь выбрать, — голос Чернобога был ровным. Без эмоций. — Ты — сосуд. Сосуд не выбирает. Он наполняется. И когда он переполнится — мир закончится.

Видение снова дрогнуло. Мужчина вырос. Теперь это был старец. Белый. Как снег. Как кость. Как смерть. Его лицо было испещрено морщинами. Глубокими, как каньоны. Его руки были покрыты язвами. Его глаза были пустыми. Совсем.

Он стоял в центре ничего. Не тьмы. Не света. Просто ничего. Пустоты. Абсолютной. Бесконечной.

— Это — Белый Старец, — произнёс Чернобог. — Это — форма, которую ты примешь. Это — чума, которая поглотит всё. Мир станет пустотой. Форма исчезнет. Имя исчезнет. Останется только…

— Тишина, — закончил Остин.

— Да. Тишина.

Старец открыл глаза. И в них не было ничего. Ни голубого. Ни белого. Просто бездна. Бездна, которая смотрела на Остина. И ждала.

— Ты — будущее, — произнёс старец. Голос был его собственным. Но искажённым. Как эхо в пустой пещере. — Ты — конец. Ты — начало. Ты — всё, что останется.

Остин упал на колени. Не от страха. От осознания. Он — не спаситель. Он — не герой. Он — чума. Он — то, с чем он боролся. То, что он пытался остановить. То, чем он станет.

— Я не хочу, — прошептал он. — Слышишь? Я не хочу этого.

— Хотеть — не имеет значения, — ответил старец. — Иметь значение — не имеет смысла. Ты — сосуд. Ты — инструмент. Ты — конец.

— Ты должен знать, — произнёс голос. — Твоя сила растёт. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Ты можешь бороться. Можешь сопротивляться. Но это лишь отсрочит неизбежное.

Видение начало таять. Старец растворился. Пустота рассеялась. Остин снова стоял в темноте. Один. С голосом Чернобога.

Художница Кошмара.

Видение началось с цвета.

Не с тьмы. Не со света. С цвета. Яркого. Жгучего. Алого, как кровь на снегу. Золотого, как солнце в последний час. Синего, как глаза утопленника. Он тек по бесконечному полотну, сворачивался в спирали, распадался на тысячи оттенков. И в центре этого хаоса стояла девочка.

Маленькая. Лет семи. С растрёпанными волосами цвета старой меди и глазами, в которых отражались все краски мира. Она держала кисть. Слишком большую для её руки. Слишком тяжёлую. Но она держала её уверенно. Как держат меч. Как держат судьбу.

Остин смотрел на неё. И чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Он знал эту девочку. Не лично. Но знал. Потому что видел её глаза. В зеркале. Каждый раз, когда смотрел на своё отражение.

— Кто ты? — спросил он.

Девочка не ответила. Она просто рисовала. На воздухе. На пустоте. И там, где проходила её кисть, появлялись миры. Леса. Города. Люди. Она создавала их. И разрушала. Одним движением. Одним вздохом.

Видение дрогнуло. Девочка выросла. Теперь ей было пятнадцать. Она стояла в большом зале. Мраморные колонны. Золочёные рамы. Пахло лаком и амбициями. Вокруг неё — мужчины. В дорогих камзолах. С надменными лицами. Они смотрели на её картины. И их губы кривились в усмешках.

— Это… интересно, — произнёс один. — Но слишком смело для девочки.

— Слишком ярко, — добавил другой. — Не соответствует канонам.

— Слишком… женственно, — сказал третий, и остальные засмеялись.

Мара стояла. Её руки дрожали. Но не от страха. От ярости. Она смотрела на них. На их лица. На их улыбки. И видела. Видела то, что они прятали. Зависть. Страх. Бессилие.

— Вы боитесь, — произнесла она тихо. — Вы боитесь, что я лучше вас.

— Что за дерзость! — один из них вскочил. — Да как ты смеешь!

— Я смею, — ответила она. — Потому что я — художник. А вы — нет. Художник не тот кто рисует картинки на продажу. А тот, кто пишет душу на холст.

— Вон! — закричал он. — Вон отсюда! И чтобы духу твоего здесь не было!

Она вышла. Медленно. Не оборачиваясь. Но в её глазах горел огонь. Тот самый огонь, который сжигает мосты. И освещает путь.

Видение снова дрогнуло. Мара шла по дороге. Босая. В простом платье. С котомкой за плечами. В руке — кисть. Та самая. Слишком большая. Слишком тяжёлая. Но она несла её. Как несут крест. Как несут надежду.

Она странствовала. По лесам. По горам. По пустыням. Она рисовала. Всё. Что видела. Рассвет над озером. Закат в степи. Дождь в городе. Улыбку ребёнка. Слёзы старухи. Она находила прекрасное в обычных вещах. И это делало её сильнее. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Остин. Он шёл рядом. Невидимый. Но она чувствовала его. Знала, что он здесь.

— Потому что искусство — это не картины, — ответила она, не оборачиваясь. — Искусство — это жизнь. Каждое мгновение. Каждый вздох. Каждая слеза. Я рисую не то, что вижу. Я рисую то, что чувствую.

— И что ты чувствуешь?

— Всё. — Она остановилась. Посмотрела на небо. — Боль. Радость. Страх. Надежду. Одиночество. Любовь. Я чувствую всё. И это — моё проклятие. И моё спасение.

Видение снова дрогнуло. Мара стояла на вершине горы. Над ней — звёзды. Под ней — мир. В руке — кисть. Она подняла её. И начала рисовать. Не на холсте. На реальности. Она рисовала свет. И тьму. Материю. И воздух. Она рисовала жизнь. И смерть. И всё, что между ними.

— Я — художник, — произнесла она. — Я нарисовала свой собственный путь. Я создала свой мир. И живу в нём.

Она повернулась. Посмотрела на Остина. Её глаза были глубокими. Как космос. Как вечность. Как сама смерть.

— Семь грехов — семь картин, — сказала она. — Соберёшь их все. Объединишь королевство.

Остин кивнул. Он не спрашивал. Он знал. Семя Гнева пульсировало в животе. Оно узнавало её. Как узнаёт ученик учителя. Как узнаёт сын мать.

— Мы скоро увидимся, — продолжила Мара. — Я жду тебя. Сын Бездны.

Остин не удивился. Он просто смотрел на неё. И видел. Видел её прошлое. Её боль. Её силу. Он видел себя. Своё будущее. Свою судьбу.

— Конечно, — ответил он спокойно. — Мы увидимся. Ты — будущее.

— А ты — настоящее, — она улыбнулась. — Иди. Твой путь только начинается.

Видение начало таять. Мара растворилась. Гора исчезла. Звёзды погасли. Остин снова стоял в темноте. Один. Но в этой темноте было что-то новое. Краски. Они плавали в воздухе. Медленно. Как рыбы в аквариуме. И в каждой краске — жизнь. В каждой — смерть. В каждой — выбор.

Мастер-кузнец.