Медиум Пустоты и Анатомия Алчности 2

Го Син

Медиум Пустоты и Анатомия Алчности 2

92. Свадьба: Сердце дракона.

Святилище Богини Дивии во Дворце Таранис было переполнено, и в этом многолюдстве чувствовалась не радость, а напряжение, которое всегда приходит перед бурей.

Старейшины всех кланов сидели на длинных скамьях вдоль стен, и их лица были суровы, словно они собрались не на свадьбу, а на суд, где каждому предстоит вынести свой приговор.

Крольм восседал в центре на троне из белого дуба, инкрустированном серебром, и его руки лежали на подлокотниках с такой тяжестью, что казалось, он держит на себе весь вес этого дня.

Рядом с ним сидела Сарена в чёрном шёлке, по которому скользили серебряные змеи, и на её тиаре горела Звезда Смерти. Она смотрела не на алтарь, а на делегацию, и в её взгляде читался холодный и безжалостный расчёт: она считала, оценивала и запоминала каждое лицо, каждое движение, каждое слово, которое ещё не было сказано.

Дираэль и Вельдаар стояли у колонн, и они не сели, не присоединились к старейшинам, не приняли предложенных мест, потому что для них это было бы унижением. Они просто наблюдали за тем, что должно принадлежать им по праву, что было отнято, украдено и удержано чужими руками.

Вельдаар улыбался, и в его улыбке была искренняя, почти детская радость охотника, который наконец загнал зверя в угол. Дираэль не улыбалась, её лицо было камнем, а глаза были колодцами, в которых давно не осталось воды, только тьма и глубина, и от этого взгляда даже старейшины отводили глаза.

Жрица богини Дивии вышла вперёд, старая и сухая, с посохом из лунного камня в костлявых пальцах, и она говорила тихо, но её голос разносился по залу, как звенит колокол в пустой церкви, когда в ней не осталось ни души, ни надежды.

— В свете звёзд и Луны, перед ликом богини Дивии, мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз, созданный небесами.

Она подняла посох, и камень на его конце вспыхнул серебристым светом, который разлился по залу, коснулся лиц, камней и рук, и на мгновение всё замерло, и сам мир затаил дыхание.

— Единожды выбрав свой свет, нельзя делить его более ни с кем.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и густая, и в этой тишине было слышно, как бьётся сердце, как течёт кровь и как трещит воск в свечах.

— Таков закон Святилища Чистоты.

Жрица посмотрела на Прасковью, потом на Соласа, и в её взгляде не было ни тепла, ни осуждения, только знание того, что слова, которые она произнесла, имеют вес, который не всем дано выдержать.

— Если нарушите клятву, богиня отвернётся от вас.

Прасковья стояла прямо, и её мускулистое тело, закалённое годами тренировок, было напряжено, как тетива перед выстрелом. На ней было простое белое платье без кружев и украшений, потому что она не хотела пышности, не хотела блеска, она хотела только его и этот момент, который должна была запомнить навсегда.

Солас стоял напротив, его голубые волосы падали на лоб, а золотые глаза блестели, как блестит солнце на поверхности воды в ясный день. Он смотрел только на неё. В зале для него не было ни старейшин, ни фей, ни Сарены с её Звездой Смерти, ни Крольма с его тяжёлым взглядом.

Она сняла с шеи амулет Лунного Света, серебряный диск с лунным камнем, тот самый, что дал ей Остин, тот самый, что защищал её в бою и в пути, и надела его на шею Соласа. Её пальцы на мгновение задержались на его коже, и это прикосновение было теплее любых слов.

— Носи и помни.

Солас улыбнулся, и в этой улыбке была слабость, вина и знание чего-то, чего она ещё не знала, но что уже стояло между ними тенью. Он снял свой амулет, такой же серебряный полумесяц, и надел его на шею Прасковьи, и его руки не дрожали, хотя должны были.

— Помню. Всегда.

Жрица подняла руки к небу, и её голос прозвучал с новой силой, и она обращалась не к людям, а к самим богам.

— Поклон земле-матери.

Они поклонились низко, до пола, и их лбы коснулись холодных каменных плит.

— Поклон отцу-небу.

Они подняли головы и посмотрели вверх, туда, где сквозь витражи пробивался свет, разбиваясь на тысячи цветных лучей.

— Поклон предкам.

Они повернулись к статуям Тиадальмы и Брана, каменным изваяниям с каменными лицами и каменным молчанием, и Прасковья почувствовала, как что-то дрогнуло в её груди, не боль и не страх, а что-то древнее, кровь предков отозвалась на зов, на мгновение, на удар сердца.

После церемонии они отправились в святилище, в подземный храм, который находился глубоко под дворцом, куда не проникал дневной свет. Они спускались по винтовой лестнице, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, гуще и холоднее. Факелы на стенах горели синим мёртвым огнём, который не давал тепла, только освещал, и от этого тьма вокруг становилась ещё гуще, ещё плотнее, и они спускались не в храм, а в могилу.

Храм был круглым, со стенами из чёрного камня, и в центре стоял алтарь, а на алтаре — чаша, каменная, старая, покрытая рунами, которые стёрлись от времени, но всё ещё хранили память о том, что было. В чаше была кровь, белая, как молоко, как мел, как первый снег, и это была кровь предка Тиадальмы, Титана, основавшего клан Таранис.

Жрица остановилась у входа и не вошла.

— Только вы двое. Я буду ждать наверху.

Прасковья посмотрела на Соласа, и он кивнул молча, и в этом кивке было больше слов, чем в любой речи. Они сели в позу медитации напротив друг друга и взялись за руки, и его пальцы были тёплыми, а её холодными, как всегда, они были созданы из разного вещества, из разных стихий, из разных миров.

Они закрыли глаза и начали впитывать.

Кровь Титана была не жидкостью, она была памятью, болью и силой, тысячами лет, тысячами смертей и тысячами рождений, и всё это было в одной капле, которая текла по рунам медленно, как смола.

Прасковья почувствовала, как внутри неё что-то ломается, не кость и не мышца, а что-то глубже, что-то, что было запечатано с рождения и теперь вырвалось на свободу. Белая кровь, чистый Хаос, наследие Титана.

Она не закричала и не заплакала, просто сжала руку Соласа крепче, и он ответил так же крепко, и в этом пожатии была вся их жизнь, всё, что они пережили, всё, что им ещё предстояло.

Медитация длилась всю ночь, и часы текли или не текли, время здесь не имело значения, только энергия, только руки, только дыхание и только тепло, которое перетекало из одного тела в другое.

На следующее утро первые лучи солнца не проникали сюда, но Прасковья почувствовала их, как тепло, как зов, как приглашение вернуться.

Она открыла глаза и увидела между ними яйцо, не каменное и не живое, а энергетическое, светящееся, переливающееся, воплощённый Ян и первородный Хаос, сплетённые в одну форму. Дракон и Титан. Она смотрела на него и понимала, что в этом яйце зарождается их дитя.

Она подняла руку и коснулась его, и яйцо было тёплым, как кожа, как дыхание, как жизнь, и от этого прикосновения что-то внутри неё отозвалось, она отдала часть себя, что-то важное, что уже нельзя было вернуть.

Она почувствовала слабость, не физическую, а глубокую, такую, которая идёт из самого сердца, из самой души, и тело перестало слушаться.

Она легла на каменный пол, не потому что хотела, а потому что не могла стоять. Солас подошёл и наклонился, проверяя пульс и дыхание, и его руки не дрожали, потому что он знал, что это случится, знал с самого начала, с того момента, как согласился на этот брак, на этот ритуал, на эту жертву.

Он укрыл её одеялом, которое принёс с собой из дворца, потому что знал, что оно понадобится, и встал, и посмотрел на неё прощаясь. Потом наклонился и поцеловал в лоб, как брат, как отец, как тот, кто уходит навсегда и знает это.

Дракон развернулся и поднялся по ступеням.

Наверху Крольм и Сарена ждали у выхода из храма, и рядом с ними стояли Дираэль, Вельдаар и Аларон, и ещё двое ведунов в мантиях с посохами. Солас вышел на свет и защурился, как тот, кто слишком долго был под землёй и отвык от солнца.

Дираэль шагнула вперёд, и её огромная ладонь легла на его плечо, не грубо, но тяжело, как приговор.

— Дитя. Ты должен исполнить долг и спасти свою избранницу.

Солас посмотрел на неё, потом на Крольма, потом на Сарену, и никто не отвёл взгляда, никто не сказал ни слова.

— Я сделаю это.

Голос был ровным, без дрожи и без страха, он репетировал эту фразу всю ночь, пока она спала.

— Только обещайте, что Прасковья будет жива.

— Конечно, — Крольм кивнул быстро, слишком быстро.

Солас посмотрел на него, и в этом взгляде было всё, что он не сказал вслух.

— А теперь ступай за нами.

Вельдаар ликовал и не скрывал этого, он улыбался широко и искренне, как охотник, который наконец поймал зверя. Аларон подошёл и взял Соласа под руку, не грубо, но крепко.

— Теперь Солнце у нас.

Дираэль подняла руку, и её голос был ровным, без эмоций, как приказ.

— Наденьте на него мантию ведуна. Мы отправляемся немедленно.

Солас не сопротивлялся, не спорил, не просил, он просто стоял, пока на него надевали мантию, серую и грубую, с вышитыми рунами, пока давали в руку посох из чёрного дерева, тяжёлый и холодный. Он посмотрел на посох, потом на дверь, за которой осталась она, спала, не знала, не видела. Он не сказал ни слова.

Делегация покинула дворец Таранис. Феи не стали задерживаться, не стали прощаться, просто ушли через главные ворота, через площадь, через город, и люди смотрели на них из окон, из-за занавесок, из-за углов, молча, как смотрят на похороны, которые ещё не похороны, но уже не жизнь.

Колонна двинулась через поля, и пшеница уже поспела, тяжёлая и золотая, она шелестела под ветром, шептала что-то кому-то, никому. Они прошли через Рудный, мимо дома Эриана, мимо старого дуба, мимо клумб с пионами. Полдник видел их из окна, но не знал, что уводят дракона, которого продали Крольм и Сарена.

Солас шёл в середине колонны, в мантии ведуна, с посохом, с пустыми глазами, и он не оглядывался, не искал взглядом, не прощался. Он просто шёл.

Впереди был портал в Круге Камней, который уже гудел и ждал, открывался, как рана, как пасть, как дверь, за которой была Сокровенная Роща и конец.

Вельдаар шёл рядом с Дираэль и улыбался.

— Наконец-то. Солнце у нас.

Дираэль не ответила, она смотрела вперёд, на портал, на то, что ждало за ним, и в её глазах не было радости, только долг, только усталость, только что-то, что она не показывала никому.

Аларон крепче сжал руку Соласа, чтобы тот не убежал, хотя тот и не собирался.

— Не бойся, дитя. Ты нужен лесу. Ты нужен нам.

Солас посмотрел на него одним глазом, потом другим.

— Я знаю.

И больше ничего не сказал.

Колонна вошла в портал один за другим, и портал закрылся, и осталась тишина, только ветер, только пшеница, только пустая дорога, которая вела обратно в Свидлун, где спала Прасковья и не знала, что её мужа отдали феям в дар.

Свет был ослепительным, как вспышка, как удар, и Дираэль со спутниками вышли из портала. Мир Нави встретил их не тишиной, а дыханием, глубоким и медленным, сама земля дышала, и воздух был густым, пах хвоей, мхом, влагой и чем-то древним. Дворец Лесного Союза вырос перед ними, не каменный и не построенный, а живой, из переплетённых стволов, из ветвей, из корней, он дышал и смотрел и ждал.

Соласа отвели к священному кругу в центре Сокровенной Рощи, туда, где камни помнили первое слово, первую кровь, первую жертву. Круг был выложен из валунов, покрытых мхом и рунами, которые светились тусклым синим светом, как вены под кожей, как жизнь под землёй. В центре стоял алтарь, плоский старый камень без резьбы и украшений, только гладкий камень, который пил кровь тысячи лет.

Соласа положили на алтарь, и он не сопротивлялся, не говорил, не смотрел, только дышал ровно и глубоко, спал и видел сон, где была Прасковья, где был дом, где осталась его любовь.

Дираэль вознесла руки, и её огромные ладони раскрылись, как крылья, как чаши, как приговор.

— Галлеан и Силана. Примите этот дар.

Голос был ровным, без дрожи, без слёз, без сожаления, она проводила древний ритуал, и в этом ритуале не было места для эмоций.

Феи и эльфы молчали, они стояли вокруг круга полукругом, как зрители, как свидетели великой жертвы, которую принесли дева и дракон. Ведуны воздели посохи, и чёрное дерево вспыхнуло голубым светом, и они начали петь без слов, низкими и гулкими звуками, как гром вдалеке, как земля, которая стонет.

Аларон подошёл, и в его руке был кинжал из чёрного обсидиана, чёрный, как ночь, и неотвратимый, как поступь рока. Он остановился у алтаря и посмотрел на Соласа в последний раз.

— Не бойся, дитя. Ты нужен лесу. Ты нужен нам.

Солас не ответил, только посмотрел, и в этом взгляде было прощание с жизнью, навсегда.

Аларон поднял кинжал и вонзил в грудь, прямо и точно, без колебаний, как опытный мясник, который проделывал это сотни раз. Солас не закричал и не дёрнулся, только медленно выдохнул, и из него уходила жизнь.

Аларон опустил руку, и в его пальцах был кристалл, Сердце Дракона, маленькое солнце, которое светилось и пульсировало эссенцией жизни.

— Солнечный Камень у нас, моя королева.

Кровь Соласа стекала по алтарю струйками, как жидкое золото, как расплавленный металл, она не сворачивалась и не темнела, а светилась и стекала в землю, в камни, в корни, в Навь. Свет жизни в глазах юноши угас, наступил его закат.

После ритуала процессия двинулась по Сокровенной Роще, через лес, через чащу, через тишину, которая стала гуще и плотнее, и сама роща оплакивала жертву дракона, последние мгновения жизни и смерти.

В клане Волка их встретили Фенрис и Мира, волки с глазами, которые видели слишком много, с руками, которые устали убивать. Мира стояла впереди, её волосы были заплетены в косу, на плечах лежал мех, и она низко поклонилась, как велел обычай, как велел долг.

— Ведите нас к Шаману.

Аларон говорил негромко, но его голос разнёсся как приказ, как воля Лесного Союза. Мира выпрямилась и посмотрела на Аларона, на кристалл в руках друида, и только кивнула.

— Как прикажите, Верховный Друид Аларон. Он ожидает вас.

Дарлок ждал у озера, он не двигался и не говорил, только смотрел на воду, на камни, на небо. Он подошёл без слов, взял из рук друида сияющий шар, Сердце Соласа, и отнёс его к озеру.

Вода была спокойной и глубокой, она отражала небо, она отражала память, тысячи лет, тысячи жизней, тысячи смертей. Дарлок опустился на колени медленно, как старик, который устал, который видел всё, который больше не хотел видеть, и коснулся кромки воды Сердцем Дракона.

Вода вспыхнула не ярко и не больно, а тепло, как рассвет, как улыбка, как прощение, и свет разлился по поверхности, потом глубже, потом в землю, в корни, в деревья.

— Озеро приняло дар. Гармония восстановлена.

Духовная энергия полилась из воды в воздух и в землю, и всё вокруг обновилось, деревья и бамбуковая роща мгновенно ожили, зелень стала ярче, земля напиталась эссенцией жизни Соласа. Аларон кивнул медленно.

— Да будет так.

Дарлок поднялся, и его колени хрустнули, как старые ветки, и он посмотрел на Аларона, как на старого друга, с благодарностью.

— Редкая удача — получить кровь Сефары.

— Это эгоизм людей привёл Дракона Солнечных Вод сюда.

Мира стояла в стороне рядом с Фенрисом и только смотрела на воду, которая светилась, которая жила.

93. Цена ошибки родителей: жизни детей.

Прасковья очнулась на каменном полу подземного храма. Первое, что она почувствовала, был холод, который пропитал её тело насквозь, и тяжесть в груди, которая не имела ничего общего с усталостью.

Она открыла глаза и увидела перед собой яйцо. Оно висело в воздухе, мерцая тёплым золотистым светом, и его сияние было единственным источником тепла в этой холодной комнате.

Она обняла его, прижала к себе, и яйцо отозвалось тихой пульсацией, которая отдалась в её ладонях. Прасковья улыбнулась, но улыбка тут же угасла, потому что рядом никого не было.

Солас исчез. Она посмотрела по сторонам, надеясь увидеть его фигуру в тени колонн или услышать шаги на винтовой лестнице. Ничего. Тишина. Только мертвенный синий свет факелов и запах сырого камня. Она закрыла глаза и попыталась нащупать ту нить, которая связывала их души. Нить была. Она всегда была. С того самого момента, когда они впервые коснулись друг друга. Но сейчас эта нить оборвалась. Не истончилась, не ослабла, а оборвалась, и конец её висел в пустоте, не находя ответа.

Прасковья почувствовала, как внутри неё что-то сжалось в тугой комок. Она поднялась на ноги, и её тело, ещё минуту назад тяжёлое и непослушное, теперь двигалось с той холодной точностью, которая приходит, когда боль становится топливом. Она подняла яйцо на руки, и оно было тёплым, живым, оно пульсировало в такт её собственному сердцу. Она прижала его к груди и пошла к ступеням.

Лестница казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. Она поднималась из подземелья наверх, и с каждым пролётом воздух становился легче, но дышать было всё труднее.

Она вышла в коридор дворца и направилась к кабинету отца. Стража у дверей расступилась перед ней молча. Никто не посмел задать вопрос. Прасковья вошла без стука.

Крольм стоял у окна. Он обернулся. Владыка смотрел на дочь так, как смотрят на воина, который вернулся с поля боя. Он знал. Он ждал.

— Отец. Где мой муж?

Крольм выдержал паузу. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была не вина, а та холодная уверенность, которая всегда пугала Прасковью больше любого гнева.

— Послушай, дочь. Он пожертвовал собой. Как когда-то твоя мать Тальдира. Ради спасения людей. Я лишь забочусь о народе. Дракон был всего лишь платой.

Прасковья стояла неподвижно. Яйцо в её руках пульсировало, и она чувствовала, как его тепло борется с тем холодом, который поднимался изнутри.

— Ты знаешь, отец, когда твоя мечта сбылась — закончилась моя жизнь. Из-за твоих эгоистичных желаний я потеряла саму себя. Ты убил мою мать. А теперь ещё и любовь всей моей жизни — Соласа.

Крольм шагнул вперёд. Его голос стал резче, и в нём зазвучала та самая сталь, которой он всегда прикрывал свою правоту.

— Я делал это ради тебя! Неблагодарная!

Прасковья не отступила. Она смотрела на него, и в её глазах не было слёз. Только пустота, которая медленно заполняла её изнутри, как вода заполняет тонущий корабль.

— Один медиум сказал мне, что ты лучше умрёшь, чем позволишь мне жить счастливой жизнью. Теперь я вижу, что он был прав. Ты продал честь за мнимы долг. Всё кончено. Прощай, отец.

Она развернулась и пошла к выходу. Владыка Крольм смотрел на свою дочь, на его лице не дрогнуло ни единого мускула – всё что я делал во благо Севера с горечью в голосе сказал правитель. Но эти слова небыли услышаны, так как Прасковья уже ушла. И теперь он понял, что она не просто ушла, а он потерял свою дочь уже навсегда.

Прасковья вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. В коридоре было тихо. Она шла мимо стражи, мимо слуг, мимо придворных, которые провожали её взглядами, но никто не осмеливался заговорить.

Она вышла на площадь перед дворцом, и здесь, под открытым небом, что-то внутри неё окончательно сломалось. Не с треском, не с грохотом, а тихо, как ломается лёд на реке перед весенним паводком. Она почувствовала, как в груди разливается что-то новое. Не ярость. Не горе. Разрушительная боль и пустота. Тишина, которая медленно разъедает душу.

Она не знала, что это. Но она чувствовала, что это сила. Та самая сила Меча Сердца, которую она ощутила. Боль утраты разбитого сердца пробудила исток силы внутри девушки.

Прасковья обняла драконье яйцо и пошла прочь от дворца. Она не оглядывалась. Она знала, что должна найти Остина. Он единственный, кто мог ей помочь. Он единственный, кто видел будущее. Он единственный, кто её понимал.

Но на выходе из дворцового парка её остановил Мойша. Он стоял у ворот, и его лицо было бледным, а глаза — усталыми. Он выглядел старше, чем помнила Прасковья. Он выглядел человеком, который знает что-то, чего не хочет знать.

— Прасковья. Ты должна знать.

Она остановилась. Яйцо в её руках пульсировало, и она чувствовала, как его тепло борется с холодом, который поднимался изнутри.

— О чём ты?

Мойша шагнул ближе. Он говорил тихо, и в его голосе слышалась та осторожность, с которой говорят о вещах, которые могут разрушить всё.

— Моя бабка и твой отец хотели убить Остина. Они сговорились. Я узнал слишком поздно. Теперь квартал клана Света разрушен. Много погибших. Остин исчез.

Прасковья смотрела на него, и в её глазах не было ничего, кроме той пустоты, которая уже не могла стать больше. Она держала яйцо, и оно было тёплым, и это тепло было единственным, что ещё связывало её с миром.

— Где он?

— Я не знаю. Но ты должна найти его. Покинь город. Здесь находиться больше нельзя.

Прасковья кивнула. Она не сказала спасибо. Она не сказала ничего. Она просто пошла вперёд, через площадь, через город, через улицы, которые ещё вчера были полны жизни, а теперь казались вымершими.

И в этой тишине, в этом холоде, в этой пустоте Прасковья несла своё дитя, которое ещё не родилось, и искала человека, который мог бы объяснить ей, почему мир рушится именно тогда, когда она наконец решила, что нашла своё счастье.

Мойша отправился во дворец клана Гундяй, и с каждым шагом по знакомым коридорам он чувствовал, как стены давят на плечи. Дворец остался прежним: тот же чёрный мрамор с прожилками красного, те же серебряные звёзды на гербах, та же тишина, которая всегда стояла здесь, тишина склепа, где даже эхо боится звучать.

Он шёл мимо портретов предков, и их каменные лица провожали его взглядами, в которых не было ни тепла, ни осуждения, только вечное молчание тех, кто уже давно перестал быть человеком.

Он вошёл в кабинет лидера клана без стука, потому что стучать было некому и незачем, и остановился перед массивным столом из чёрного дуба, за которым сидела его бабушка.

Сарена подняла на него глаза. Она выглядела старше, чем помнил Мойша. Не сединой, не морщинами, а той усталостью, которая проступает в костях, в осанке, в самой манере держать плечи. Она смотрела на внука так, как смотрят на поле боя после проигранного сражения, когда уже знаешь исход, но всё ещё надеешься, что кто-то придёт и скажет, что это ошибка, что ничего не было.

— Нет худших варваров, чем богачи, — произнёс Мойша, и его голос прозвучал ровно, без вызова, без страха. Он говорил это не ей. Он говорил это себе. Он повторял то, что понял за последние дни, и слова падали в тишину кабинета тяжело, как камни в воду. — И я осознаю это.

Сарена сжала подлокотник кресла, и её костяшки побелели. Она не встала. Она просто смотрела на него, и в её взгляде разгорался тот самый огонь, который когда-то заставлял дрожать целые армии.

— Миром правят монстры, — сказала она, и её голос зазвучал жёстко, как скрежет металла о камень. — Ты должен был стать таким монстром, что превзойдёт других. Ты должен был убить Остина. Но ты его отпустил. Скажи, зачем.

Мойша выдержал её взгляд. Он не отвёл глаз, не опустил голову, не сделал ни одного из тех движений, которые выдавали бы слабость. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его лице не было ни упрёка, ни ненависти, только усталость, которая ничем не уступала её собственной.

— Бабушка, ты не понимаешь. Монстром сделала меня ты!

— Это твой долг перед кланом! — она ударила ладонью по столу, и чернильница подпрыгнула, расплёскивая тёмные капли на пергаменты. — Твой долг, Мойша! Долг перед родом, перед именем, перед всем, что я строила всю свою жизнь!

— Нет, — он сказал это тихо, но так твёрдо, что даже воздух в кабинете стал другим. — Я не стану марионеткой в твоих руках.

Сарена медленно поднялась из кресла. Она выпрямилась во весь свой рост, и на мгновение перед Мойшей снова предстала та самая Железная Леди, которая держала Свидлун в кулаке пятьдесят лет. Она шагнула к нему, и её тень накрыла его фигуру целиком.

— Я тебе не позволю.

Мойша не отступил. Он стоял, и в его глазах не было ни страха, ни вызова. Только та самая пустота, которая приходит, когда человек уже принял решение и не намерен его менять.

— Если ты продолжишь, то я уйду. И ты больше не увидишь меня никогда.

Он сказал это не как угрозу. Он сказал это как факт, который уже произошёл, просто ещё не был озвучен. Сарена замерла. Её рука, поднятая для удара, повисла в воздухе, а затем медленно опустилась. Она смотрела на внука, и что-то в её лице дрогнуло. Не страх. Не гнев. Что-то глубже.

— Люди боятся не мифических чудовищ, а собственных мыслей, — продолжил Мойша. — Тех, что тихо шепчут себе в одиночестве, пряча боль в собственной тьме.