Медиум Пустоты и Анатомия Алчности 2

Сарена опустилась обратно в кресло. Её плечи ссутулились, и в этом движении не было ничего от Железной Леди. Только женщина, которая слишком долго несла груз, который не должна была нести одна.

— Можно спрятаться за железной маской или закрыть глаза, — произнесла она тихо, и её голос больше не звучал как приказ. — Но невозможно спрятаться от себя. Волна переживаний вновь накрывает меня. Боль — это расплата за мой грех.

Мойша смотрел на неё. Он видел, как эта женщина, которая держала город в страхе, сейчас сидит перед ним и говорит о боли. Он никогда не слышал, чтобы она говорила о боли. Она всегда говорила о долге, о власти, о выгоде. Но не о боли.

— Смерть не только отнимает, — продолжила Сарена, и голос её стал ещё тише, почти шёпотом. — Боль утраты учит видеть самое главное. Ценить тех, кто рядом, и держаться за то, что нельзя отпускать. Порой вблизи мелкое видится большим, и мы не замечаем самого важного. Я была настолько поглощена этими, как мне тогда казалось, большими проблемами, что оттолкнула своего сына мелочными придирками. Но боль утраты помогла мне это осознать. Как я ошибалась.

Она замолчала. В кабинете повисла тишина, густая и тяжёлая, и в этой тишине было слышно, как потрескивает воск в свечах и как тихо скрипит дерево под её пальцами.

— Бабушка, не плачь, — сказал Мойша, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то мягкое.

Сарена подняла на него глаза. По её щекам текли слёзы, и она не пыталась их скрыть. Она не вытирала их. Она просто смотрела на внука, и в этом взгляде было всё, что она никогда не говорила вслух.

— Я должна была остановить Иосифа. Должна. Но не остановила. Моя гордыня и упрямство затмили мой разум. Мне стоило сказать, как сильно я люблю. Но этого уже не будет никогда. Смерть ставит всё на свои места.

Она выпрямилась. Слёзы высохли, но что-то в её лице изменилось. Что-то, что уже нельзя было вернуть назад.

— Ты вправе выбирать свой путь, Мойша. Не повторяй моей ошибки.

Мойша шагнул вперёд. Он не подошёл к ней близко. Он просто сократил расстояние между ними на один шаг, и этого было достаточно.

— Бабушка, тебе не нужно больше страдать. Я прощаю тебя.

Сарена закрыла глаза. Она не ответила. Она просто сидела, и её лицо было спокойным, впервые за долгие годы спокойным. Мойша развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с глухим стуком, и Сарена осталась одна.

Прошло несколько минут, прежде чем она услышала шаги. Валдри Шляпник вошёл без стука, и в его руках был поднос с двумя бокалами вина. Он поставил поднос на стол, налил тёмно-красную жидкость в бокалы и подал один Сарене. Она приняла его, но не сделала ни глотка. Она просто смотрела на вино, и в её глазах отражалось пламя свечей.

— Сарена, — произнёс Валдри и сел напротив.

Она подняла на него глаза. В её взгляде не было прежней жёсткости. Только усталость, которая уже не имела ничего общего с силой.

— Всю жизнь я ищу, что мне захотеть и что мне нужно для полного счастья. Но всё не то. И я вечно недовольна. Потому что не нужно ничего искать. Пустота внутри уже заполнена. Я просто была слепа и не видела очевидного. Держись за тех, кто рядом.

Валдри смотрел на неё молча. Он держал свой бокал и не пил. Его лицо было спокойным, и в нём не было ни упрёка, ни сочувствия. Только понимание.

— Не вини себя. Ты делала что могла.

— Они были моими инструментами, — она произнесла это медленно, и каждое слово падало тяжело. — Но, потеряв их, я поняла, как сильно их люблю.

Она поставила бокал на стол и выпрямилась в кресле. Её плечи снова развернулись, и в этом движении вернулась та самая Железная Леди, которую знали все. Но в её глазах осталось что-то новое. Что-то, что она уже не могла спрятать.

— Я должна разрешить старые обиды и покончить с этой враждой.

Валдри отпил вина и поставил бокал. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего он никогда не показывал никому. Что-то, что он прятал за годами верной службы и молчаливого подчинения.

— Моя госпожа. Даже отрубленная волчья голова может укусить.

Он помолчал. В тишине кабинета было слышно, как потрескивают свечи и как где-то в глубине дворца скрипит половица под чьими-то шагами.

— Быть человеком — это уже испытание. Может, остановиться сейчас, пока не поздно?

Сарена посмотрела на него. Она не ответила. Она просто смотрела, и в её глазах не было ни решимости, ни сомнения. Только тишина, которую невозможно было заполнить.

94. Слепой Пророк: дорога пепла.

Полдник придерживал Остина под руку, и они медленно шли через двор дома Эриана. Остин двигался осторожно, неуверенно, как человек, который заново учится ходить по знакомой земле. Далия стояла у крыльца, скрестив руки на груди, и смотрела на своего ученика.

На его пустые глазницы, залитые кровью, на белые волосы, прилипшие ко лбу, на то, как он держался за локоть Полдника, словно слепой ребёнок за руку матери. Она молчала. Молчание было тяжёлым, густым, как смола.

— Если бы Прасковья вышла замуж за Мойшу, началась бы война, — произнесла она наконец, ровно, без тепла и без осуждения. — Ты остановил войну людей и фей ценой жизни Соласа. Это большой успех, Проклятое Дитя.

Она подошла ближе. Её полупрозрачная фигура мерцала в утреннем свете, и тени под её глазами стали глубже, чем обычно.

— Ты изменил будущее. Ведуны не восстали. Главной опасностью стал ты.

Остин молчал. Он стоял, опустив голову, и кровь медленно стекала по его щекам, капала на воротник рубахи, оставляла тёмные пятна на пыльной земле. Он не знал, что ответить. Слова застревали в горле, как гвоздь, который вытащили слишком поздно, оставив рану, которая уже не заживёт.

— Цена твоих решений — это рябь на воде, — продолжила Далия. — Сегодня ты бросил камень, а завтра эти круги сойдутся на твоей шее.

Мария шагнула вперёд. Она подняла руки, и между её ладонями зажглось мягкое золотистое сияние, тёплое, живое, способное затянуть любую рану. Но Остин почувствовал это тепло и поднял руку, останавливая её.

— Не нужно. Я это заслужил.

Мария опустила ладони, и свет в её руках погас. Она смотрела на него, и в её ледяных глазах промелькнуло что-то, чего она не показывала никому.

— Почему ты себя не исцелишь? — спросил Леоморд, и в его тоне звучала не жалость, а тревога воина, который видит, как товарищ отказывается от оружия перед боем.

Остин повернул лицо к нему, и пустые глазницы, залитые кровью, смотрели в никуда и одновременно в самую суть.

— Я должен нести это увечье. Мой грех — это Гнев.

Он раскинул руки, и его тело медленно оторвалось от земли. Он воспарил над двором, и воздух вокруг него задрожал, наполнился тяжестью, которая давила на плечи и сжимала грудь. Раздался звук приближающегося рока.

— Мой мир — небеса!

С неба, из ниоткуда, сорвалась чёрная молния. Она ударила по земле, и там, где она коснулась, остался выжженный круг, а трава и камень обратились в прах, который медленно осел на плечи стоящих рядом.

— Гнев и обида питают мою силу, — произнёс он, и слова звучали глухо, отстранённо, словно шли из глубины колодца.

Адель смотрел на него, и в его жёлтых глазах разгорался интерес, который он не скрывал.

— Новый навык? — спросил он, и в его тоне была не насмешка, а узнавание. — Грехи питают самые сильные навыки. Как и моя любовь питает мой. Я Светоносный. Отвергнутый небесами.

Мария шагнула ближе. Она смотрела на Остина, и в её взгляде была не жалость, а понимание, которое приходит только к тем, кто сам прошёл через огонь.

— Но, продолжая себя наказывать, ты проявляешь Уныние и Гордыню. Будь осторожен. Тебе не хватает смирения.

Леоморд кивнул, и его лицо стало жёстче, как будто он смотрел на карту, где обозначены враги, и один из этих врагов только что появился перед ним.

— Остин познал суть греха и открыл новые силы. Это первый шаг к падению.

В этот момент калитка скрипнула, и во двор вошла Илума Надин. Она двигалась тяжело, как человек, который несёт на себе груз, который уже нельзя снять. Её пальцы были покрыты мозолями, а лицо осунулось, и в нём не было прежней решимости.

— Что вам нужно, Спорительница Хлебов? — спросила Мария, и в её тоне прозвучало недоверие, которое она даже не пыталась скрыть.

Илума остановилась в нескольких шагах. Она посмотрела на Остина, на его пустые глазницы, на кровь, которая уже подсохла на его щеках, и что-то в её лице дрогнуло.

— Вам больше нельзя оставаться в общине. Отправляйтесь в клан Молота. Север огромный. Там вы сможете найти новый путь.

Остин склонил голову, и его губы едва заметно шевельнулись.

— Путь к искуплению.

Мария подошла к нему. Она держала в руках чёрную ленту, длинную и широкую, и её пальцы двигались медленно, осторожно, как будто она боялась причинить боль. Она повязала ленту на глаза Остина, и чёрная ткань контрастировала с его белыми волосами и бледной кожей, как траурная полоса на белом мраморе.

Полдник принёс длинную палку из ясеня, гладкую, отполированную до блеска, и вложил её в руку Остина. Пальцы слепого сомкнулись на дереве, и он сжал его так, как сжимают надежду.

— Теперь ты действительно как пророк из легенды, — сказал Полдник, и в его тоне была не насмешка, а тихая горечь.

Адель смотрел на Остина, и в его глазах отражалось что-то древнее, что-то, что он видел тысячи раз, но каждый раз это зрелище заставляло его замереть.

— Белый Старец, — прошептал он, и это имя прозвучало как приговор и как благословение одновременно.

Они вышли из Рудного. Дорога уходила на запад, за хребет Морозных Гор, туда, где не было ни городов, ни крепостей, ни людей, которые могли бы узнать в слепом пророке того, кто разрушил квартал Клана Света.

Остин шёл, опираясь на палку, и Полдник держался рядом, готовый подхватить его, если он споткнётся. Мария шла слева, и её веер лежал в кармане, закрытый, потому что здесь не было врагов, от которых нужно было защищаться. Леоморд замыкал шествие, и его рука лежала на эфесе меча, потому что он не умел ходить иначе.

— Я боюсь использовать силу, — сказал Остин, тихо, почти неслышно. — Я убил тысячи жителей.

— Но без неё ты обычный человек, — ответил Адель, и в его тоне не было утешения. Только факт.

— А с силой Пустоты я монстр.

— Монстром тебя сделали люди, — Адель произнёс это ровно, без злобы, как человек, который видел слишком много, чтобы удивляться.

Остин остановился. Он стоял посреди дороги, и чёрная лента на его глазах слабо шевелилась от ветра.

— Не вини себя, — продолжил Леоморд, и его тон стал тише. — Я знаю, что такое вина. Когда долг ведёт борьбу с твоей честью. Совесть удерживает нас от греха. Как и мой Хранитель Клятвы удерживает меня.

По дороге на запад к ним вышли духовные звери. Тысячелетний олень с рогами, которые светились изнутри мягким голубым светом, и стая волков, чьи глаза горели янтарём.

Они остановились в нескольких шагах, и их взгляды были прикованы к Аделю. В них читалась жажда, которая не имела ничего общего с голодом. Это была жажда силы, истока, того, что питало их тысячи лет.

Олень шагнул вперёд. Он опустил голову, и его рога коснулись земли. Волки последовали за ним, и каждый из них прижался мордой к пыли, выражая покорность просителя, который пришёл не требовать, а умолять.

— Вы хотите испить Исток моей силы, — произнёс Адель, и в его тоне не было вопроса. — Я дарую его вам.

Он поднял руку, и золотая аура разлилась вокруг него, тёплая и живая, как солнечный свет, который пробивается сквозь тучи после долгой грозы. Звери замерли, и по их телам пробежала дрожь. На мгновение их взгляды помутнели, а затем прояснились, и в них появилось что-то, чего не было раньше. Понимание. Благодарность. Свобода.

Олень поднял голову и снова поклонился, и в этом поклоне было больше, чем в любых словах.

— Спасибо, Светоносный Владыка. Наш дракон-хранитель ушёл.

Волки подхватили его слова, и их голоса звучали тихо, как шелест травы под ветром.

— А без него Озеро Солнечных Вод — это обычная вода. И мы не можем продолжить эволюцию.

Остин слушал их, и что-то внутри него сжалось в тугой комок. Он не видел этих зверей. Он не мог смотреть в их глаза. Но он слышал их голоса, и в этих голосах была боль, которую он причинил. Он изменил судьбу Соласа. Он разрушил будущее этих зверей. Он отнял у них то, что давало им жизнь.

— Простите меня, — прошептал он, и голос сорвался на хрип.

Адель кивнул зверям, и в его жесте не было ни снисхождения, ни жалости.

— А теперь идите в лес, дети природы. Пусть Галлеан и Силана хранят вас.

Олень и волки выпрямились. Они посмотрели на Аделя, потом на Остина, и в их взглядах не было ни укора, ни ненависти. Только принятие. Они развернулись и ушли в лес, и их шаги были бесшумны, как падающий снег.

— Благодарим за этот дар, о хранитель истока жизни и мироздания, — донеслось из чащи, и слова зверей растворились в шелесте листьев и пении птиц.

Адель смотрел им вслед, и его лицо было спокойным. Он знал, что они вернутся. Не к нему. К жизни. Потому что жизнь всегда находит путь, даже когда кажется, что всё потеряно.

Пройдя ещё немного, Леоморд остановился и поднял руку. Дорога вывела их к поляне, окружённой старыми елями и валунами, поросшими мхом. Камни лежали кольцом, и в центре этого кольца было ровное место, утоптанное и чистое, как будто кто-то уже останавливался здесь. Ветер стих, и лес замер, прислушиваясь.

— Разобьём лагерь здесь и отдохнём, — сказал он, и в его тоне не было усталости, только холодная необходимость.

Адель молча кивнул. Он не смотрел на поляну, его взгляд скользил по деревьям, по теням между стволами, по небу, которое темнело на глазах.

Мария и Полдник отвели Остина к упавшему дереву, ствол которого был покрыт мхом и лишайником. Они усадили его на бревно, и он сел, опираясь на палку, которую держал обеими руками. Чёрная лента на его глазах слегка шевелилась от ветра, и в этом движении было что-то, что заставляло сердце сжиматься.

— Подожди, я сейчас приготовлю ужин, — сказал Полдник, бодро, почти весело, как будто они просто вышли на пикник, а не бежали из города, который Остин разрушил.

Мария щёлкнула веером, и звук получился резким, как удар хлыста.

— Адель, Лео. Несите хворост.

Адель не ответил. Он просто повернулся и пошёл в лес, и его фигура растворилась в тенях. Леоморд двинулся следом, и его шаги были бесшумны, как у хищника на охоте.

Полдник тем временем выкладывал камни в круг. Он делал это быстро и ловко, как человек, который делал это сотни раз. Камни ложились ровно, образуя очаг, и в центре он поставил рогатины из палок, на которые можно было подвесить котелок. Затем он достал из сумки котелок, большой и закопчённый, и повернулся к Марии.

— Я схожу за водой. Посиди пока с Остином.

— Хорошо.

Мария подождала, пока он уйдёт. Потом она достала из кармана платок, белый и мягкий, и присела на корточки перед Остином. Она вытерла его щёки, на которых уже подсохла кровь, и её движения были медленными, осторожными, как будто она боялась причинить ему боль.

— Тебе не больно?

— Всё в порядке, — ответил он, ровно, без эмоций. — Это лишь цена.

Мария ничего не сказала. Она просто сложила платок и убрала его обратно в карман. Потом она села рядом с ним на бревно, и её плечо почти касалось его плеча, но не касалось, потому что она не знала, можно ли ему сейчас прикосновение.

Адель и Леоморд вернулись быстро. Они не просто собирали хворост, они разламывали брёвна руками. Адель сжимал сухие стволы в кулаке, и дерево ломалось с треском, как соломинки.

Леоморд разрубал поленья аурой меча, и сталь вспыхивала белым, и дерево разлеталось на ровные куски. Они принесли целую гору дров, и Полдник, вернувшийся с водой, посмотрел на эту гору и покачал головой.

— Вы уверены, что нам нужно столько?

— На всю ночь хватит, — ответил Леоморд, и в его тоне была та же маленькая усмешка, которой он подтрунивал над Полдником. — Солнечный Мальчик.

Полдник поставил котелок на огонь и повернулся к рыцарю. Он показал язык, и в этом жесте было столько детской непосредственности, что даже Мария улыбнулась.

За спиной Леоморда появилась Далия. Она вышла из тени деревьев бесшумно, как призрак, и её полупрозрачная фигура мерцала в свете разгорающегося костра.

— Опять дразнишь ребёнка, рыцарь, — произнесла она и взяла его за ухо.

Леоморд поморщился, но не отстранился. Он стоял смирно, как нашкодивший мальчишка, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на смущение.

— Лучше займись делом, пока я тебе не наподдала.

— Хорошо, хорошо. Я понял.

Мария искренне улыбнулась. Она смотрела на эту сцену, и в её глазах было что-то, что она давно не показывала. Тепло. Настоящее. Не то, которое она надевала, как маску.

— Он стал таким послушным.

Полдник подошёл к ведьме и обнял её за плечи. Он прижался к ней, как ребёнок прижимается к матери, и в этом движении не было ни капли иронии.

— Мама!

— Какая я тебе мама! — она оттолкнула его, но не грубо, а с той ворчливой нежностью, которая бывает только у тех, кто действительно любит. — Начинай готовить.

Адель хмыкнул в кулак. Он смотрел на них, и в его жёлтых глазах было что-то, что он не показывал никому. Он повернулся и пошёл к Леоморду, который уже стоял готовый к тренировке.

— Идём, рыцарь. Покажем этим детям, как дерутся взрослые.

Леоморд усмехнулся, и в его ухмылке была не насмешка, а предвкушение.

— После того, как я закончу с тобой, ты будешь называть меня господином.

— Мечтай.

Они начали бой, и звук их ударов разносился по поляне, глухой и тяжёлый, как удары сердца в тишине.

Далия достала из сумки бутыль молока и налила в котелок. Затем она добавила картофель, который почистила быстро и ловко, и репу, которую нарезала крупными кусками. В конце она добавила зелень и лук, и всё это сдобрила маслом и приправами, которые достала из маленьких узелков, завёрнутых в тряпицы.

— Это Деревенская Лянка, — произнесла она, и в её тоне была та самая гордость, которая приходит, когда человек делает что-то по-настоящему традиционное. — Как её готовят в традициях Севера. Но только её нужно томить всю ночь, а у нас вариант от костра.

Полдник подошёл и заглянул в котелок. Он вдохнул пар, который поднимался над варевом, и его глаза загорелись.

— Пахнет как в детстве.

— Это потому, что отец готовил её для тебя, — ответила Далия, и в её тоне была не грусть, а скорее принятие того, что было и что уже не вернётся.

Ужин был готов. Они сели у костра, и пламя бросало тёплые отсветы на их лица. Все улыбались, и на мгновение тень отступила. Только на мгновение, но этого было достаточно.

Мария с печалью смотрела на Остина. Она взяла ложку, зачерпнула варево, подула на него, чтобы оно не обожгло, и поднесла к его губам.

— Ешь, не торопись.

Он открыл рот и проглотил, и его лицо не изменилось. Он не чувствовал вкуса. Он не чувствовал ничего. Мария вытерла его губы салфеткой, и в этом движении было столько боли, что Адель, который смотрел на них, отвёл глаза.

После ужина Полдник и Лео начали свою потасовку. Они катались в траве, как два ребёнка, и их смех разносился по поляне, и в этом смехе не было ни забот, ни тревог. Только жизнь.

Демон хохотал, и его смех был низким и раскатистым, как гром вдалеке. Ведьма разнимала их, как нашкодивших котят, и её ворчание было тёплым и настоящим.

— Прекратите! Вы разбудите весь лес!

— Мы не шумим! — ответил Полдник, и в его тоне было столько возмущения, что даже Остин, который сидел с пустыми глазницами, слегка повернул голову в его сторону.

— Ты шумишь громче всех! — Леоморд схватил его за ногу и повалил на землю.

— Это ты шумишь! — Полдник вывернулся и сел ему на спину.

Адель смотрел на них, и его улыбка была широкой и искренней. Он не участвовал. Он просто наблюдал. Как смотрят на то, что дорого. Он тот, кто потерял небо и теперь смотрит на тех, у кого ещё есть земля.

Мария кормила Остина, и её руки не дрожали. Она не плакала. Она просто делала то, что должна была делать. Потому что он был слеп. Потому что он не мог сам. Потому что она любила его. Не так, как любят мужчину. А так, как любят того, кто стал частью тебя. Того, кого нельзя отпускать. Они всё — её новая семья.

Огонь трещал, и искры взлетали в небо, и на мгновение казалось, что мир снова стал целым. Но это было только на мгновение. А потом Мария снова посмотрела на чёрную ленту на глазах Остина, и её сердце сжалось, потому что она знала, что этот мир уже никогда не будет прежним.

95. Матка на скотобойне.

Мойша отправился в Парящую Крепость к Коту Баюну. Он поднялся через портал и прошёл по знакомым коридорам библиотеки Велеса, мимо статуй древних хранителей, чьи пустые глазницы провожали его взглядами. На балконе, где всегда пахло старой бумагой и воском, Кот Баюн играл в шахматы с мастером Витааром. Фигуры из обсидиана и лунного камня тихо стучали по доске, и этот звук разносился в тишине, как удары сердца.

— Ты пришёл за ответом, дитя? — Кот Баюн не поднял головы от доски. Его жёлтые глаза были прикованы к фигурам, но Мойша чувствовал, что он видит его насквозь.

— Вы знали о силе Остина? — спросил Мойша, и его голос прозвучал ровно, без дрожи. Он больше не боялся задавать вопросы.

Кот Баюн передвинул ферзя и поднял на него взгляд. В этом взгляде была вечность, которую невозможно измерить годами.

— Да. Он мог стать Хранителем. Но Сарена и Крольм обратили его силу против жителей города. Они видели в нём угрозу, вместо того чтобы увидеть дар.

— Мне нужна помощь.

Мастер Витаар повернулся к нему. Его лицо было усталым, но в глазах горел тот самый огонь, который зажигается, когда человек принимает решение, которого боялся годами.

— Ты должен сделать это сам.

— Но что мне делать?

Кот Баюн откинулся на спинку кресла и сложил лапы на животе. Его хвост медленно покачивался, отбрасывая на пол длинную тень.

— Стань Хранителем Севера. Твоя бабка не смогла. Твой долг исправить ошибки клана.

Мойша кивнул. В его глазах мелькнуло понимание, которое приходит, когда все куски головоломки наконец складываются в единую картину.

— Хорошо.

Мастер Витаар поднялся со скамьи и подошёл к нему. Его шаги были твёрдыми, как у человека, который больше не намерен отступать.

— Я созову совет и выдвину твою кандидатуру на пост нового правителя. Старейшины поддержат тебя. Но для начала ты должен пройти испытание.

— Какое?

— Собери союзников и реши проблему с кланом Света. Ты должен убить чудовище. Жреца крови Огастеса.

Мойша сжал кулаки. Он помнил это имя. Помнил, кто отдал приказ пытать Остина. Кто заплатил мяснику. Кто хотел уничтожить медиума, потому что боялся его силы.

— Хорошо. Я понял.

— Твои товарищи ждут тебя на площади.

— И помни, — Кот Баюн поднял лапу и погрозил ему, как учитель грозит нерадивому ученику. — Главное в группе — баланс.

Юноша кивнул и покинул балкон библиотеки. Его шаги были уверенными, и в них не было той неуклюжести, которая выдавала в нём мальчика, ещё недавно боявшегося собственной тени.

Витаар обратился к коту, и его голос стал тише, как будто он боялся, что стены услышат его слова.

— Старики боятся перемен больше, чем смерти. Но эти дети — эсперы. Они способны в одиночку уничтожать целые армии.

— Пора сменить власть и скинуть алчных стариков, — Кот Баюн снова посмотрел на доску и передвинул ладью. — Пусть молодое поколение ведёт Свидлун в будущее.

Мойша миновал центральный зал. Он прошёл мимо ИИ Макса, который стоял на ресепшене и приветствовал студентов дежурной фразой. Андроид посмотрел на него своими пиксельными глазами, и в них на мгновение вспыхнул синий свет, как будто машина хотела что-то сказать, но промолчала.

Выйдя наружу, Мойша осмотрелся. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи золотили мраморные плиты площади. Его взгляд остановился на одинокой фигуре у колонны.

Дейдра стояла неподвижно, как статуя, и её чёрная ряса сливалась с тенью. Рядом с ней топтались двое. Земфира, с растрёпанными волосами и кожей, покрытой мелкими шрамами от молний, и Рабадон, чья рыжая шевелюра горела на солнце, как факел.

Мойша подошёл к ним. Он не стал тратить время на приветствия.

— Земфира. Рабадон. Нужно убить чудовище.

— Мы знаем, — Дейдра повернула голову к нему, и её серые глаза, лишённые эмоций, посмотрели прямо на него. — Кот нам уже рассказал, что ты придёшь.

Рабадон вскочил со скамьи, на которой сидел, и хлопнул в ладоши. Его глаза горели азартом, который всегда появлялся у него перед дракой.

— Тогда придерживаемся боевой тактики. У нас есть жрец с контролем. Это Дейдра. Ты, Мойша, танк. И мы с Земфирой — атака. Придерживаемся такого плана: мы баффаем тебя щитами и аурой, а ты нас прикрываешь. Сестра Крипты раздаёт контроль.