На краю Империи: Призрак на рейде.

Казалось, что вошедших окружало невидимое поле, аура власти и контроля, резко контрастирующая с царившей здесь атмосферой подавленной паники. Разговоры стихли на полуслове, шёпоты оборвались, как перерезанные нити. Даже тиканье часов над камином, вроде, стало тише, подчиняясь новому ритму, заданному этими двумя.

Лёд в воздухе не растаял, а стал ещё студёнее. «Что? Старые знакомые? Что они тут делают? И почему именно сейчас?», Артём едва сдерживался чтобы не выпалить все эти вопросы вслух.

— Ах, это же наши спасители в лице частного сыска, простите за опоздание, — проговорил Монтегю на правильном русском, но с изысканным акцентом. Его глаза, цвета зимнего неба, оценивающе скользнули по Артёму. — Надеюсь, вы уже близки к разгадке нашей маленькой… драмы?

— Мы работаем над этим, милорд, — холодно ответил Артём.

— Господин следователь! — Всплеснула руками купчиха Аграфена Юрьевна, — Вы бы этих жентельменов поспрашали! Они постоянно вокруг убиенного крутились!

— Да-да! — Закивала леди Шарлота, — Они и на борт все вместе вошли. Мы их воспринимали как путешествующих вместе друзей или коллег, связанных одним делом.

Пассажиры первого класса закивали, а герр Фогель добавил:

— Они, кстати, иногда ту бумагу рассматривали, все вместе... ту из-за которой произошла ссора с господином Бельским.

Артём перевёл взгляд на лорда Монтегю и Такаги, но задать вопрос не успел.

— О, вдали от родины все земляки, знакомые, — легко парировал Монтегю свидетельства публики, делая глоток из хрустального бокала, который, казалось, появился у него в руке из ниоткуда. — Мистер Фортс был приятным собеседником. Трагическая потеря.

— А что насчёт той таинственной бумаги? Есть мнение, что это была некая карта, — вставил Артём, следя за реакцией английского лорда и японского даймё.

На лице лорда Монтегю не дрогнул ни один мускул. Такаги, стоявший чуть позади, оставался статуей.

— Карта? Ах, да! Бедняга Фортс был страстным картографом-любителем. Показывал какие-то свои каракули. Мы, конечно, делали вид, что интересуемся. Светская любезность, понимаете? — Лорд пожал плечами, изображая лёгкое смущение. — В картах я не разбираюсь. Предпочитаю живые пейзажи.

Но его слова повисли в воздухе. Всё это выглядело слишком гладко, слишком беспечно. Артём почувствовал ложь, как физическую плотность в воздухе. И, судя по потухшим взглядам некоторых пассажиров, они тоже её чувствовали, но молчали, запуганные чем-то большим, чем просто убийством.

В это время Нимаха двигался по коридорам «Океаниды» как призрак. Его мягкие сапоги-улы не издавали звуков на ковровых дорожках. Он не искал ничего конкретного, он изучал корабль. Душный, пропитанный человеческими страхами воздух первых палуб сменился более резкими запахами ниже: металла, масла, мышей, затхлости. Здесь, в этом мире, где царили слуги, моряки и рабочие руки, существование текло по иным, более суровым законам. Именно здесь он впервые почувствовал взгляд.

Не любопытный, не испуганный, а наблюдающий, тяжёлый, прилипчивый, полный скрытого намерения.

Охотник остановился, сделав вид, что рассматривает схему пожарных шлангов на стене. Никаких шагов. Только едва уловимое изменение в давлении воздуха за спиной, легчайший скрип половицы где-то в боковом ответвлении коридора.

Нимаха резко рванулся вбок, в узкий проход между двумя массивными вентиляционными коробами, чьи ржавые бока испещряли капли конденсата. В конце прохода мелькнула тень, низкая, стремительная, скользнувшая за угол с ловкостью зверя. Силуэт лишь промелькнул, как размытое пятно в полумраке, но Нимаха успел уловить главное: короткие конечности, пригнутая спина, движение, слишком быстрое для обычного человека.

Не раздумывая, удэгеец бросился в погоню.

То, что последовало далее, было безумной, сюрреалистичной гонкой в лабиринте стальных коридоров. Эхо шагов множилось, дробилось и отражалось от холодных металлических стен, создавая жутковатую какофонию. Порой Нимахе казалось, что бегут не двое, а целая толпа, десятки ног бьют по стальным решёткам настила, сотни лёгких хрипло дышат в темноте. Ему чудилось, как будто сам корабль играет с ним злую шутку, искажая пространство и время, множа звуки и тени, чтобы сбить с толку, запутать, заставить остановиться.

Тот, кого он преследовал, явно знал судно как свои пять пальцев, каждую щель, каждую лестницу‑трап, каждую тесную техническую нишу, спрятанную за панелями обшивки. Он мелькал впереди, как призрачное видение, невероятно гибкий и быстрый, будто бы сотканный из сумрака и сквозняков, пробирающихся сквозь трещины в переборках. Удэгеец не успевал даже рассмотреть таинственного беглеца, только силуэт, пригнутый почти к самому полу, быстрые движения рук, отталкивающихся от стен для ускорения, и мелькание чего‑то тёмного на поворотах.

Сильный и выносливый, Нимаха проигрывал в манёвренности в тесных пространствах. Его широкие плечи задевали трубы, одежда цеплялась за выступающие болты, а беглец скользил между препятствиями с пугающей лёгкостью, казалось, что его тело могло менять форму, просачиваясь там, где человеку пролезть невозможно.

Охотник то настигал цель, видя лишь мелькающие пятки за углом, то терял её, натыкаясь на глухую стальную дверь с кодовым замком или тупик, заваленный коробками с маркировкой «DANGEROUS».

Сердце охотника билось ровно и гулко, как бубен вовремя камлания. Адреналин очищал сознание. Он, казалось, уже настиг тень, в самом низу, среди гигантских, закреплённых ящиков с запасными частями и провиантом. Это был настоящий лабиринт из дерева и железа. В воздухе здесь висела густая смесь запахов, пыли, древесной стружки и влаги.

Тень метнулась между двумя особенно крупными ящиками. Нимаха, бросился туда. Когда он подбежал к месту, где только что мелькнуло неясное движение, нормального прохода там не оказалось, лишь узкая щель между огромным ящиком, покрытым масляными подтёками, и бортом корабля. Щель была настолько тесной, что даже ребёнок с трудом протиснулся бы, не говоря уже о взрослом человеке. Взгляд Нимахи привлёк клочок ткани, зацепившийся за выступающий из одного ящика гвоздь. Ткань явно была вырвана только-что. Рассматривать это не было времени, он отцепил ткань и быстро сунул за пазуху.

Потом охотник замер, прислушиваясь. Тишина. Только гул машин где-то внутри парохода, плеск волн за бортом, крики чаек, далёкий шум Владивостокского причала и собственное дыхание. Нимаха обошёл ящики. Никого. Единственным местом, куда можно было скрыться, была низкая, усиленная стальная дверь с круглым иллюминатором, забранным изнутри массивной металлической крышкой. Ручка-штурвал была задраена изнутри намертво. Это была горловина. Технический лаз.

Нимаха с досадой ударил по стали ладонью, раздался глухой, беспомощный звук. Он отступил, сжимая кулаки от бессилия. Удэгеец дышал ровно, но внутри всё кипело. «Кто это был? Человек, способный протиснуться в щели, словно у него не было костей? Знавший корабль как свои пять пальцев? И что он охранял, или кого, за этой стальной дверью?»

Вопросов стало больше, чем ответов. Но первый реальный след уже лежал за пазухой, шершавый и пахнущий тайной.

Глава 4. Воровство еды и шёпот в трюме.

К закату каюта писаря наполнилась самой сутью моря. Терпкий запах сырости, просачивающийся с палубы сквозь малейшие щели, переплетался с тихим, но настойчивым гулом механизмов, что неустанно работали в глубинах корабля.

За иллюминатором сгущались сумерки, тягучие, свинцово‑серые, они медленно поглощали последние отблески заката и подступали ближе к стёклам, давя на пространство. От этого крохотная каюта казалась ещё теснее. Стены надвигались, а низкий потолок давил, усугубляя ощущение замкнутости.

Лишь свет электрической лампы, дрожащий и неровный, бросал на деревянные панели тёплые золотистые блики, создавая хрупкий островок уюта посреди этой гнетущей атмосферы. Его мерцание то ослабевало, то вспыхивало ярче, как живое существо, пытающееся противостоять надвигающейся тьме, а тени в углах комнаты шевелились, принимали причудливые, даже осмысленные очертания, точно затаившиеся свидетели какой‑то древней тайны.

Артём высыпал на лист белой бумаги чёрную пыль из кулечка и образцы из пробирки.

— Уголь, — констатировал он, глядя на выводы Ли Мина, аккуратно записанные в блокнот. — Не порох. И не просто грязь. Мелкая, просеянная угольная пыль. Та, что висит в воздухе кочегарки или осыпается с рабочих роб при разгрузке.

— Человек, который убил Фортса и подбросил фуражку, работал с углём, — добавил Ли Мин. — Или как минимум провёл достаточно времени там, где его много.

— Значит, спускаемся вниз, — резюмировал Артём. — В машинное отделение, в трюмы, к кочегарам.

Дверь открылась без стука, впустив прохладный поток воздуха из коридора и молчаливую, фигуру Нимахи. Он вошёл, закрыл дверь за спиной и, не говоря ни слова, положил на стол рядом с угольной пылью смятый клочок грубой ткани.

Артём взял его, растянул между пальцами. Ли Мин поднёс лампу.

— Цвет… сине-серый, — сказал Ли Мин. — Плотное, дешёвое сукно. Пошито грубо, швы частые, для прочности.

— Это униформа, — тихо сказал Нимаха. Его голос был низким, как будто всё ещё приглушённый эхом погони в стальных утробах корабля. — Младшая прислуга. Стюарды, посудомойки, рассыльные.

Артём поднял взгляд на него. Лицо охотника, обычно невозмутимое, сейчас выдавало глубокую задумчивость. Он держал в руках не просто лоскут, а ключ к какой-то тайне, облечённой в ткань.

— И кто же её носил?

— Тот, кто убегает быстрее лисы и пролезает в щели, куда крыса не протиснется, — ответил Нимаха. — Я его не разглядел. Только тень. Но он знает этот корабль как свою охотничью тропу. И он следил за мной.

Три пары глаз на мгновение встретились, в этом безмолвном обмене взглядами вспыхнула искра внезапного прозрения, будто бы разом распахнулась потайная дверь в лабиринте их рассуждений. Улики перестали быть абстрактными, они обрели плоть и дыхание, превратились из туманных догадок в осязаемую реальность. Теперь они пахли углём, потом и страхом. И носили форму.

Капитан Ларсен распорядился проводить опрос прислуги в столовой для персонала — длинном, узком помещении, напоминавшем тесный коридор, где время, застыло много лет назад. Тусклые лампы под потолком мерцали с прерывистой нерегулярностью, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые пятнами от въевшейся копоти. Столы, массивные и неуклюжие, были испещрены царапинами многолетней службы; их поверхности, липкие от застарелого жира, лоснились в неровном свете. Казалось, что они покрыты слоем вязкого воска. В воздухе висел тяжёлый запах, затхлая вонь давно остывшей пищи смешивалась с кисловатым ароматом прокисшего соуса, едва уловимой ноткой сырости и чуть заметным металлическим привкусом. Здесь сама атмосфера хранила следы бесчисленных молчаливых разговоров и подавленных эмоций. Пространство пропиталось невысказанным напряжением, которое можно было почувствовать кожей. Оно повисло между людьми, как невидимая паутина, опутывая каждого, кто переступал порог этой комнаты.

Три десятка человек в одинаковой сине‑серой форме замерли в синхронном движении, едва в помещение вошли Артём, Ли Мин и Нимаха. Взгляд каждого человека из прислуги на мгновение задержался на незнакомцах, и в этих взглядах читалось сложное переплетение чувств. В глазах одних плескался откровенный страх, в других сквозила настороженная подозрительность, а у кого‑то в глубине зрачков застыла усталая покорность, как печать долгих лет службы в этом замкнутом мире корабля. Кто‑то нервно сглотнул, кто‑то машинально оправил рукав формы, а один пожилой мужчина с седыми висками едва заметно перекрестился, так, чтобы никто не заметил.

Артём начал допрос и его голос, ровный и твёрдый, разрезал густую тишину столовой, как лезвие. Он задавал вопросы размеренно, тщательно взвешивая каждое слово. С каждым вопросом он словно выкладывал на стол невидимый пасьянс из мыслей, где отдельное слово было картой, имеющей свое значение и место. Ли Мин, сосредоточенный и собранный, переводил фразы на английский и немецкий, улавливая малейшие оттенки интонации, чуть заметное усиление ударения, едва уловимую паузу, скрытую угрозу или намёк на слабость. Его речь лилась плавно, без запинки, но в глазах читалась напряжённая работа мысли, он не просто передавал слова, а просеивал их через сито собственного опыта, выискивая скрытые смыслы.

Нимаха стоял в стороне, небрежно прислонившись к дверному косяку, но в этой расслабленной позе не было ни капли беспечности. Его неподвижная фигура, очерченная неровным светом мерцающих ламп, казалась древним изваянием, воплощающим дух тайги, широкие плечи, прямая спина, руки, скрещённые на груди. Взгляд, острый, цепкий, соколиный, скользил по лицам прислуги, выхватывая мимолётные реакции: дрогнувшие ресницы, судорожный глоток, непроизвольное движение пальцев. Он не произнёс ни слова, но его присутствие ощущалось острее любых реплик как незримая сила, давящая на нервы, заставляющая лгать чуть заметнее, колебаться чуть дольше.

Да, некоторые видели, как мистер Фортс работал с картой в библиотеке или в своей каюте. Нет, никто не знал, что это за карта. Да, он часто общался с лордом Монтегю и господином Такаги. Их беседы всегда затихали, стоило кому-то приблизиться. Нет, фуражку в курительном салоне после ссоры никто не видел, возможно, уборщик уже унёс? Но уборщик отрицал это, он вообще не видел никаких фуражек в курительном салоне в тот день.

Ответы были уклончивыми, взгляды опущенными. Это была стена молчания, возведённая страхом перед начальством и нежеланием впутываться в историю с убийством.

В углу, за большим котлом, кто-то громко, с раздражением проворчал по-немецки:

— А вор-то еды найдётся? Или только убийцы важны? У меня с прошлой пятницы окорок как сквозь землю провалился! И сыр, целый круг!

Это был повар, массивный, краснорожий, с засученными по локоть рукавами, обнажавшими волосатые, в ожогах и шрамах руки. Его жалоба утонула в общем гуле. Но Артём и Ли Мин переглянулись. Вор еды? Посторонний, скрывающийся на корабле и нуждающийся в пропитании? Или свидетель, который боится показываться на глаза даже за законной пайкой?

Пока Артём задавал очередной вопрос о распорядке дня, Нимаха, не меняя позы, продолжал водить взглядом по шеренгам стюардов. Его внимание, отточенное в тайге на слежении за осторожным зверем, выхватывало мелочи. Но на этот раз охотник наблюдал не только за поведением и реакцией собравшихся, он искал того, кто оставил клочок своей униформы убегая стремительно и отчаянно по лабиринту корабельных переходов. И на одном из мальчиков, стоявших в самом конце помещения, почти за дверью, взгляд удэгейца задержался.

Это был мальчик лет десяти, тщедушный, с большими, полными ужаса синими глазами. А на его правом рукаве, чуть выше локтя, был хорошо заметен неаккуратный, торопливый шов, грубая заплата из ткани, по цвету почти совпадавшей с форменной, но всё же иного оттенка. Не нужно было быть экспертом чтобы понять, что кусок ткани, которую принес Нимаха после недавней погони, подходила по цвету и размеру к дыре на форме мальчонки. Тем более, что форма остальных присутствующих была без более или менее заметных повреждений.

Удэгеец негромко щёлкнул языком, привлекая внимание Ли Мина, и едва заметно кивнул в сторону мальчика. Ли Мин, не прерывая перевода, скользнул взглядом в указанном направлении, и его глаза сузились на долю секунды. Он всё понял.

Когда формальный допрос был окончен и прислугу стали отпускать, Ли Мин мягко, но неотвратимо взял мальчика за локоть. Его прикосновение было деликатным, можно сказать отеческим, однако в нём чувствовалась стальная уверенность, не оставлявшая места для возражений. Ли Мин слегка наклонился к мальчику, и его голос, прозвучавший на хорошем английском, приобрёл особую интонацию, не приказную, но властную, внушающую доверие и одновременно предупреждающую:

— Останься на минутку, друг. У меня к тебе вопрос, неофициальный.

Мальчик замер, вздрогнув от неожиданности, и на мгновение его взгляд метнулся к двери, где уже исчезали последние фигуры в сине‑серой форме. В глазах подростка мелькнуло смятение. Он явно колебался, то ли подчиниться, то ли вырваться и броситься вдогонку за остальными. Тени от мерцающей лампы дрожали на его бледном лице, подчёркивая лёгкую испарину на лбу и подрагивание ресниц. Ли Мин, почувствовав его нерешительность, чуть ослабил хватку, но не отпустил, вместо этого он ободряюще улыбнулся, и в его взгляде промелькнуло что‑то, напоминающее искреннюю заботу.

— Как тебя зовут? — Спросил учёный.

— Джимми... — Проговорил мальчик.

В это же время молодой стюард, тот самый, что нашёл тело Фортса, задержался в дверях. Он сделал несколько неуверенных шагов к Артёму.

— Господин… насчёт того запаха. В каюте. Я, кажется, вспомнил. — Он понизил голос до шёпота. — Это пахло не просто порохом. Пахло… как внизу. В машинном отделении, когда уголь только что загрузили и масло горячее. Таким… металлическим, тяжёлым. Я там бывал, носил еду кочегарам. Этот запах не спутаешь. Теперь я в этом уверен. И он не мог попасть туда через вентиляцию.

Артём кивнул, поблагодарил. Ещё одно подтверждение, что убийца где-то внизу. И это явно человек из мира железа, угля и пара.

А Ли Мин осторожно, чтобы не напугать мальчика, провёл его в небольшую кладовую для уборочного инвентаря. Это было тесное помещение, спрятанное в дальнем углу столовой за выцветшей деревянной дверью с облупившейся краской. Едва они переступили порог, Ли Мин плотно прикрыл дверь, и тут же стихли приглушённые звуки извне. Теснота и запах мыла действительно создавали иллюзию уединения. Казалось, что они очутились в отдельном, крошечном мире, отрезанном от остального судна. Тусклая лампочка под потолком мигала с едва заметной периодичностью, бросая неровные блики на стеллажи с вёдрами, швабрами и стопками серых тряпок. Мальчик слегка дрожал от волнения.

— Я ничего не делал! Клянусь!

— Мы знаем, — спокойно сказал Ли Мин.

Чтобы снять напряжение, он достал маленькую, блестящую механическую птичку, безделушку собственного изготовления. Нажал рычажок, птица заверещала и несколько раз дёрнула клювом, а её крылья замахали. На мгновение в глазах Джимми страх сменился детским любопытством.

— Видишь? Я не причиню тебе зла. Я хочу понять, что происходит. И я могу заплатить за информацию.

Учёный положил на полку рядом с мальчиком монету, не мелкую, а такую, на которую можно купить много сластей или даже простую игрушку. Джимми посмотрел на монету, на птичку, на спокойное лицо Ли Мина и стена страха дала трещину.

— В тот день... Я… я разбил фарфоровую салатницу, — начал он, запинаясь. — Дорогую. Из сервиза для первого класса. Я испугался, что старший меня убьёт… или вышвырнет за борт. Спрятался на шлюпочной палубе, за спасательным шлюпом. И… я увидел их.

Его голос стал тише, глаза затуманились, уносясь в воспоминания. Ли Мин мягко подтолкнул:

— Кого, Джимми?

«Их было трое. Тот молодой высокий англичанин, что всегда улыбается, будто над всеми смеётся. И тот японец, холодный, как рыба на льду и тот, кого убили, мистер Фортс... Они стояли у борта, и ветер рвал их слова, но я слышал. Англичанин, которого убили сказал: «Нам повезло, что капитан Куросава с «Сирануи» выжил только потому, что знал, куда прыгнуть. И повезло, что он запомнил место и передал данные нам быстрее, чем кто-то другой завладел координатами.». А японец ответил: «Это всё прекрасно. У нас есть шанс провернуть операцию по подъему аппарата по-тихому, но вы уверенны, что нам действительно никто не помешает?». Молодой высокий англичанин улыбнулся и тоже вступил в разговор: «Русские проверили место затопления катера, выживших не нашли. Это место в районе Босфора Восточного, опасное. Рифы, пираты. В общем русские замяли это дело. От японских или других властей запросов не было, поэтому «Сирануи» был объявлен браконьерским судном и забыт. Так что, если мы будем соблюдать осторожность, никто нам не помешает.»

Они говорили ещё про какой-то «глушитель», но я не смог понять, что это за зверь такой. А потом…

Потом я увидел другого. На противоположной стороне палубы, в тени вентиляционной шахты. Это был мужчина, в грязной серой куртке, у нас на пароходе такой униформы нет. А ещё у него руки были… все в красных, страшных полосах, как от ожогов. И он сжимал и разжимал кулак, казалось, что ему больно. Он тоже слушал. Слушал так, словно от этого зависела его жизнь.

Те трое постояли еще немного, потом тот англичанин, что всегда улыбается, сказал: «Господин Такаги, думаю нам нужно успеть кое-что сделать перед прибытием во Владивосток», и они вдвоём ушли. А серый человек… он не пошёл за ними. Он продолжал смотреть на того, что остался, на мистера Фортса. И когда мистер Фортс вдруг вздрогнул, точно замёрз, и пошёл к каютам, серый человек, как тень, пополз за ним. Я хотел посмотреть, куда они денутся, это же было интереснее, чем битая посуда… но тут — АЙ!

Кто-то больно схватил меня за ухо. Это был старший. И он был в ярости. Сказал, что я ещё поплачусь. Утащил вниз, отругал на весь экипаж. А я… я потом, когда он отпустил, снова попытался туда пролезть. Думал, может, тот серый вернётся. Или вдруг он что-то уронил… Но вместо него я увидел того высокого человека. Вашего друга, но тогда я этого не знал. Он выглядел так страшно. И так странно одет, я даже сначала подумал, что он тот... как в книжках... кровожадный краснокожий... Я почему-то решил, что, он заодно с человеком в сером. Поэтому побежал».

Джимми закончил, запыхавшись. Ли Мин, едва сдерживая смех после таких эпитетов в адрес Нимахи, положил мальчику на ладонь ещё одну монету.

— Молодец, Джимми. Ты очень помог. Рукав тебе кто зашивал?

— Я сам… — прошептал мальчик с гордостью. — Кусок отодрался, когда пролезал между ящиков, чтобы спрятаться. Там гвоздь торчал.

Ли Мин кивнул с мягкой улыбкой:

— Хорошо, и больше никому ни слова, договорились? Как будто мы беседовали о разбитой тарелке.

Когда они вышли из тесной кладовки, в столовой для персонала уже не осталось ни души, лишь пустые стулья были сдвинуты к стенам, как поспешно покинутые свидетели какого‑то негласного сговора. Тишина оседала на липких столах, цеплялась за углы обшарпанных шкафов и висела в воздухе, пропитанном затухающими запахами еды и старого дерева.

За окном сумерки окончательно уступили место ночи, густой, бархатной, бездонной. Она накрыла море и корабль единым покрывалом, размыв границы горизонта так, что вода и небо слились в единую тёмную массу, едва различимую в тусклом отблеске далёких звёзд и огней далёкого Владивостока. Лишь изредка по поверхности пробегала серебристая рябь, будто бы кто‑то невидимый проводил по воде ледяной ладонью.

«Океанида» тихо покачивалась на воде, огромная, тёмная громада, похожая на древнего морского зверя, задремавшего посреди бескрайней стихии. Её силуэт вырисовывался на фоне ночного неба неровным контуром труб и надстроек, а редкие точки освещённых иллюминаторов напоминали глаза неведомого существа, то вспыхивающие, то гаснущие в такт дыханию Тихого океана. Где‑то глубоко внутри судна глухо пульсировали механизмы, отдаваясь едва уловимой дрожью в палубе под ногами, подобно биению сердца исполина.

Когда частные сыщики вернулись в каюту писаря после разговора с персоналом, Артём первым делом потянулся к пачке папирос. Зажигая спичку, он вдруг замер, почуяв что-то не то. Сам воздух явно изменился. Теперь в нём витал тонкий, едва уловимый шлейф, но это был не запах его крепкого, дешёвого табака, а что-то другое. Сладковатое, с оттенком вишнёвого дерева. Дорогой табак. Табак, запах которого он уже чувствовал сегодня, в кают-компании, в тот миг, когда на пороге появился лорд Монтегю.

Артём медленно опустил руку со спичкой.

— Не трогайте ничего, — тихо сказал он.

Ли Мин, собиравшийся сесть за стол, остановился. Его взгляд упал на его собственные записи, аккуратно сложенные стопкой. Он смотрел на них секунду, две.

— Мои записи, — сказал учёный без интонации. — Карандаш. Он лежал сверху, параллельно краю листа. Теперь он лежит под углом в сорок пять градусов.

Нимаха не стал ничего искать глазами. Он просто присел на корточки у порога и провёл ладонью по самому краю потертого ковра. Поднеся лампу к этому месту, он подозвал жестом остальных, указывая на привлёкшее его внимание место. На ковре отпечаталась едва видимая, влажная полоска. Это был явный след от подошвы. И точно не от их сапог. Он был более крупный, с иным рисунком.