На краю Империи: Призрак на рейде.

Бельского содержали в каюте второго класса. Она была попроще, чем на верхних палубах, но по крайней мере это не был карцер. В каюте царили простота и аккуратность: узкая койка с жёстким матрасом, прикрученный к полу столик, над ним висела полка для личных вещей, а в углу стоял небольшой шкафчик с потёртой латунной ручкой. Окно‑иллюминатор с толстыми стёклами пропускало тусклый дневной свет, рисуя на полу неровный прямоугольник, который покачивался в такт мерному движению судна.

У двери стоял жандарм с бесстрастным лицом, высокий, плечистый, в тёмно‑синей форме с блестящими пуговицами. Руки сложены за спиной, взгляд устремлён прямо перед собой, точно он превратился в статую, ни намёка на сочувствие, ни тени любопытства. Только изредка его глаза чуть сдвигались, фиксируя любое движение внутри каюты, машинальная, выработанная годами привычка следить, и ничего не упускать из виду.

Внутри, у окна, сидел Александр Ильич Бельский. Он расположился на краю койки, слегка ссутулившись, но не теряя осанки, в этой позе читалась странная смесь усталости и внутреннего достоинства. Пальцы с чуть заметными чернильными пятнами сжимали край деревянной рамы иллюминатора, как будто он пытался ощутить связь с внешним миром через эту грубоватую, но настоящую поверхность. Его взгляд был устремлён за толстое стекло туда, где качались свинцовые волны, а горизонт дрожал в дымке, размывая границу между морем и небом.

Подозреваемый был моложе, чем представлялся по описанию жены, лет тридцати, с тонким, интеллигентным лицом, обрамлённым тёмными волосами, но теперь это лицо было серым от усталости, с синяками под глазами. Увидев Артёма и его спутников, он не проявил ни надежды, ни страха, а только глухую, смиренную апатию.

— Нас прислала Анастасия, — сказал Артём, и это имя подействовало как удар.

В глазах Бельского мелькнула боль, живая и острая.

—Как она? Как дочь?

—Живут. И борются за вас. А вы помогите нам.

Арестованный рассказал свою историю монотонно, как обычно зачитывают протоколы. Он в первый и последний раз разговаривал с Фортсом в тот вечер в курительном салоне. Хотя разговором это было назвать трудно. Англичанин почему-то нервничал, уронил что-то на пол. Это оказался сложенный лист, Бельский поднял его с пола, бумага была качественная, на ней угадывались линии.

— Это была карта. Морская. С координатами. Я отдал ему. Он выхватил, как если бы я хотел её украсть. Начал говорить, что я ничего не понимаю, что это выше моего жалкого чиновничьего разумения. Я ответил, что не интересуюсь его делами. Мы поссорились. Тогда он ушёл. А я остался, пытался успокоиться. Фуражку… снял. Положил на соседнее кресло. Потом ушёл в свою каюту. Фуражку, я забыл в салоне, но в тот день о ней и не вспомнил. Слишком сильно был раздосадован беспричинным гневом этого англичанина, а ведь я его даже не знал и до той минуты мы вообще не разговаривали. И после этого, я его больше не видел.

— Какое у вас оружие? — спросил Артём.

— Револьвер системы Нагана и кортик. Всё в моей каюте, в чемодане. Я не доставал его с момента посадки.

Проверка каюты Бельского, в присутствии самого подозреваемого и понятых, заняла десять минут. Чемодан был аккуратно упакован. На дне, в кожаном чехле, лежал револьвер. Артём, взял его. Оружие было тщательно вычищено, смазано, а резьбу ствола, и пазы барабана покрывала тончайшая плёнка застывшей смазки, его действительно давно не разбирали и не стреляли из него. Ни следов пороха, ни запаха гари.

Кортик лежал рядом, в ножнах. На нём не было ни следа крови. Другого оружия или чего-то подозрительного в каюте не нашлось.

Артём вернул оружие на место. Он посмотрел на Бельского, на его уставшие, честные глаза.

— Вы не стреляли, — констатировал он. — Но вас подставили. И подставили грубо, топорно. Что означает, что настоящим убийцам важна не аккуратность, а скорость. Им нужно было что-то от мистера Фортса, а виновного назначить быстро. Вы оказались удобны.

— Но кто? И зачем? — прошептал Бельский.

— Возможно, та карта… — сказал Ли Мин, до сих пор молчавший. — Всё как будто вертится вокруг неё. Сам господин Фортс, похоже, слишком дорожил этой картой. Но при осмотре каюты, я её не нашел, и полиция не нашла. Делать выводы пока рано, может быть господин Фортс спрятал карту в секретном месте, о котором мы пока не знаем, но... Господин Бельский Вы не запомнили, что было на ней?

Александр отрицательно покачал головой.

—Мельком видел. Острова… проливы… какие-то пометки. Я не штурман.

Они вышли из каюты, оставив Бельского в его заточении, дверь тихо щёлкнула замком, жандарм замер у косяка, вновь превращаясь в безмолвную тень. Но в глазах Александра Ильича Бельского теперь теплилась крошечная искра, не надежды даже, а просто понимания, что он не один.

Офицер медленно поднял голову, заново ощупывая взглядом скромное пространство каюты, которая стала его узилищем: жёсткую койку, столик с забытой книгой, иллюминатор, за которым всё так же качались свинцовые волны. Раньше эти стены давили на него, сжимались, как тиски, а теперь казалось, что они чуть расширились, будто бы сама атмосфера изменилась после короткого разговора...

В коридоре, на пути к выходу на палубу, Артём остановился.

— Порох, — тихо сказал он, глядя на бумажный пакетик в руках Ли Мина. — Обрез. Карта. Пассажир первого класса, но убийство пахнет машинным отделением. Нас пытаются обвести вокруг пальца, друзья. Но мы только начали.

«Океанида» тихо покачивалась на холодной осенней волне, как огромный, роскошный саркофаг, хранящий в своих белых боках секрет, который уже начал прорастать трещинами.

Глава 3. Тени в кают-компании.

Каюта, выделенная капитаном Ларсеном «для нужд расследования», оказалась крохотным помещением для судового писаря, похожая на забытый чулан, втиснутый между переборками и трубопроводами. Низкий потолок давил, а стены, обшитые тонкими панелями из сосны, казались ещё ближе из‑за тесноты, здесь едва ли можно было разминуться двум людям, не задев локтями полки с потрёпанными журналами учёта и стопками бланков.

В воздухе витал характерный запах дешёвой краски, свежей, но уже начавшей отслаиваться в углах, обнажая сероватую грунтовку. К нему примешивались запахи пыли, скопившейся за годы в щелях панелей, и озона, резкого, металлического, оставшегося после того, как потухла примусная плита в углу. Её чёрный корпус с закопчённой конфоркой стоял у стены, как молчаливый свидетель долгих ночных дежурств прежнего обитателя.

Зато здесь была дверь, которая закрывалась изнутри простым, но надёжным замком, щёлкнувшим с приятным чувством защищённости. Это давало хотя бы иллюзию приватности в мире, где каждый шаг и любое слово могли быть замечены и подслушаны.

У иллюминатора, пропускавшего тусклый дневной свет сквозь мутное стекло, стоял стол. Старый, но крепкий, с чуть продавленной столешницей. На нём, как трофей, красовалась печатная машинка: германская модель «Olympia» начала века, с потускневшими клавишами, латунными деталями и рулоном бумаги, готовым принять первые строки протокола. Именно здесь можно было разложить улики и сейчас они уже начали занимать своё место.

За стеклом иллюминатора мерно покачивалась морская вода, глухо билась о борт, а судно слегка подрагивало от работы машин в глубине. В этой каморке, лишённой роскоши верхних палуб, время текло медленно. Каждый предмет на столе превращался в ключ, а запахи становились подсказкой. Теснота больше не давила, но концентрировала мысли, заставляла взгляд цепляться за детали, а разум выстраивать связи.

Артём, Ли Мин и Нимаха стояли вокруг этого стола, подобно совету военных перед картой сражения. На столе лежали: бумажный кулёк с чёрной пылью, пробирка с образцами с ковра, фонарик и блокнот Артёма с пометками.

— Итак, резюмируем, — начал Артём, упираясь ладонями в столешницу. — У нас есть убитый дипломат и исчезнувшая морская карта. Рядом с телом найдена фуражка единственного на пароходе русского морского офицера, на которой находился тот же чёрный порошок, что и в каюте. Сам офицер отрицает причастность к убийству. Его оружие не стреляло. Фуражку он на кануне убийства оставил в курительном салоне и больше её не видел. А его характер, со слов жены не тянет на хладнокровного убийцу. И у него нет явного мотива. Кроме того, отчёт патологоанатома свидетельствует о том, что орудие убийства обрез. Вывод?

— Офицер Бельский всего лишь марионетка, — тихо сказал Ли Мин, поглаживая пробирку, которую только что взял чтобы рассмотреть повнимательнее её содержимое ещё раз. — Его подставили в нужное время в нужном месте. Ссора на виду у всех. Подброшенная фуражка. Всё слишком… сценично.

— Значит, ищем кукловода, — кивнул Артём. — И мотив у него не личный. Убийце нужно было что-то от мистера Фортса, что-то принадлежащее ему. Предполагаю, что это могла быть, та самая таинственная карта со стола, из-за которой мистер Фортс и офицер Бельский поскандалили в курительном салоне. Вопрос: что это за карта? Действительно ли она причина убийства?

— Убийство ради карты очень логично вписывается в общую картину, тем более господин Фортс, явно дорожил ей. Об этом говорит некрасивая ссора с офицером Бельским в салоне. — Продолжил размышления Артёма Ли Мин. — Не ясно, что это была за карта, но нашему убийце она была очень нужна. И если предположить, что убийца следил за господином Фортсом, он мог увидеть ссору офицера Бельского и нашего дипломата. Они ссорились из-за карты, на глазах свидетелей, а это дополнительный плюс для того, чтобы подставить ни в чём не повинного офицера. А тут еще сам господин Бельский сплоховал, забыл свою фуражку в салоне, давая возможность убийце использовать прямую улику против себя.

Нимаха, стоявший у двери, скрестил руки на груди. Его взгляд был устремлён в одну точку на стене, но было ясно, он слушает далёкие звуки корабля: скрип металла, шаги по палубе, приглушённые голоса.

— Карта ведёт к чему-то, — произнёс он. — Здесь, на корабле, пахнет той же жадностью, что и в тайге, когда золотоискатели чуют жилу. Только пахнет не землёй, а железом и страхом.

Неожиданный стук в дверь заставил всю компанию вздрогнуть. На пороге стоял старший стюард. Старик заговорил на ломанном английском:

— Капитан просит передать, что пассажиры первого класса собраны в кают-компании, как вы и просили, господин Волков. И…

— Спасибо, — сухо ответил Артём. — Мы готовы.

Когда стюард удалился, Артём взглянул на соратников.

— Разделимся. Ли Мин, ты займись анализом этой пыли. Найди какое-нибудь более светлое и чистое помещение. Нимаха, осмотри корабль. Ощути его. Может, твоё… чутьё… уловит что-то, что ускользает от наших глаз. А я отправляюсь на светский раут. Будем надеяться, что акулы в смокингах разговорятся.

— Главное, чтобы они не сожрали тебя. — Усмехнулся Ли Мин. Артём ответил тихим чуть напряжённым смехом на шутку друга.

После этого краткого совещания, во время которого в затхлом воздухе комнаты повисли отголоски догадок и оставшихся без ответов вопросов, компания частных сыщиков неспешно покинула свои места. Каждый из них, храня в душе собственные выводы, двинулся в своём направлении.

Поскольку все пассажиры собрались в кают-компании, Ли Мин счёл библиотеку идеальным местом для проведения своих опытов с образцами чёрной пыли, где ему никто не помешает. Туда он и направился.

Библиотека «Океаниды» была как затерянный уголок покоя, где каждый вдох приносил с собой смесь безмолвия и насыщенных, ароматов от переплётов старых книг, пропитанных вековой пылью знаний, воска для полировки дерева, оставляющего едва уловимый медовый шлейф, и слабого аромата табака, въевшегося в бархат кресел, а сам воздух здесь хранил следы долгих бесед и размышлений.

Помещение оказалось компактным, но продуманно устроенным. Вдоль стен тянулись дубовые книжные шкафы с резными карнизами, их дверцы слегка поскрипывали при открывании, точно перешёптывались с читателем. Полки были заполнены книгами неравномерно, где‑то тома стояли плотными рядами, подпирая друг друга, а где‑то виднелись пробелы, это было похоже на то, как если бы кто‑то недавно выхватывал издания одно за другим в поисках нужной информации.

Покой здесь нарушал лишь редкий скрип палубы под ногами проходящих по коридору и мерное покачивание судна, заставлявшее корешки книг чуть подрагивать на полках. Казалось, сама библиотека оберегала свои тайны, и готова была открыть их лишь тому, кто сумеет услышать шёпот страниц, почувствовать связь времён и уловить намёк на истину, спрятанную между строк.

Ли Мин выбрал стол у большого иллюминатора, выложил перед собой компактный полевой химический набор, лупу и образцы. Он погрузился в работу, отгородившись от мира тонкой, но прочной стеной концентрации.

Шаги, приближающиеся по ковровой дорожке, были бесшумны. Тот, кто приближался, видимо мог ступать так, чтобы не тревожить даже пыль, оседающую в серых лучах послеполуденного осеннего солнца. Торговец редкостями почувствовал присутствие не по звуку, его не было, а по внезапной тишине, воцарившейся в комнате. Воздух застыл, как в предчувствии чуда, и тени, как будто испугавшись, сжались по углам, уступая дорогу неведомому присутствию.

— Ли-сан. Какая неожиданная встреча. — Раздался тихий, вкрадчивый голос, который учёный сразу узнал.

Ли Мин поднял голову. Он совершенно не предвидел появления этого человека на «Океаниде», но, тем не менее тот предстал перед ним. В проёме между высокими стеллажами стоял Кайдо Такаги. Он был, как всегда, безупречен. Тёмный европейский костюм сидел с иголочки, без единой складки или намёка на небрежность; линии пиджака подчёркивали стройность фигуры, а рукава были ровно той длины, что предписывали лучшие портные Лондона. Белоснежный воротничок рубашки контрастировал с тёмными волосами до плеч, аккуратно зачёсанными назад, так, что ни одна прядь не выбивалась из строгой причёски.

Лицо Кайдо напоминало маску учтивого безразличия, губы сомкнуты в едва заметной полуулыбке, черты, сдержанные, словно высеченные из мрамора. Ни намёка на волнение, ни тени эмоций, лишь безупречная вежливость.

Только глаза выдавали живой, неподдельный интерес. Тёмные и неотражающие, как полированный обсидиан, они не просто смотрели, а сканировали, впитывали детали. В их глубине таилась острая, хищная внимательность. Кайдо фиксировал всё: подрагивание ресниц Ли Мина, положение его рук на столе, едва заметный наклон головы, даже то, как замерло дыхание китайца на мгновение, когда он заметил нежданного гостя.

Взгляд Такаги скользнул по невольно выпрямившейся фигуре Ли Мина, задержался на разбросанных образцах и заметках с иероглифами и схемами, на чернильнице с ещё не высохшей каплей туши. Уголок рта японца дрогнул, на долю секунды, но достаточно, чтобы выдать подлинное любопытство и интерес, прорвавшиеся сквозь броню безупречного самообладания.

Пальцы Такаги слегка коснулись края стеллажа, это движение было едва заметное, но в нём читалась скрытая энергия, как пружина, готовая распрямиться в нужный момент. Ли Мин понял, что этот визит не случаен. И маска учтивости может в любой миг треснуть, обнажив то, что Кайдо так тщательно скрывает за своим безупречным обликом.

— Господин Такаги, — нейтрально кивнул Ли Мин, откладывая лупу. Хотя внутри, он был безмерно удивлён этой встрече. Тысячи вопросов роились в голове, но не находили ответов. Однако, учёный мог держать лицо не хуже его неожиданного гостя. Он с безразличным выражением добавил, — вы тоже любитель чтения в столь тревожное время?

— В тревожное время знания, это единственная надёжная валюта, — плавно ответил Такаги, делая несколько шагов вперёд. Его взгляд упал на пробирки, на микроскоп примитивной конструкции, который Ли Мин собрал собственноручно. — Я восхищаюсь вашей… методичностью Ли-сан. Западная наука в сочетании с восточной терпеливостью. Инструменты для изучения пыли. Интересно, какую историю может рассказать пыль?

— Иногда больше, чем люди, — парировал Ли Мин, не отводя взгляда от японца.

Такаги мягко улыбнулся и в его улыбке проскользнуло неожиданное тепло, но лишь на миг. На долю секунды линии лица смягчились, а в уголках тёмных глаз появились едва заметные лучики морщинок, будто сквозь броню многолетней сдержанности пробился отблеск искренних чувств.

Этот проблеск человечности был столь кратким, что Ли Мин едва успел его уловить, как солнечный луч, скользнувший по ледяной поверхности и тут же исчезнувший. В следующее мгновение черты лица Такаги вновь обрели привычную безупречную отстранённость. Губы сложились в ту же вежливую полуулыбку, а взгляд, только что чуть потеплевший, снова стал непроницаемым, как полированный обсидиан.

Ли Мин поймал себя на мысли, что невольно подался вперёд, когда увидел это мгновение неподдельной теплоты, и теперь так же невольно отпрянул, осознав, что стал свидетелем чего‑то редкого, возможно запретного в мире Кайдо Такаги. Тот, казалось, и сам удивился собственной минутной слабости: пальцы на мгновение сжались на лацкане пиджака, как будто он хотел физически вернуть себе привычный контроль над выражением лица.

— О, это, бесспорно. Пыль веков хранит великие тайны. Тайны империй, которые пали. Тайны артефактов, которые потеряны. — Кайдо сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Ваш отец, если не ошибаюсь, тоже был ценителем древностей. Он понимал, что некоторые вещи… принадлежат определённым местам. И определённым народам.

Удар был нанесён тонко и точно. Ли Мин почувствовал, как напряглись мышцы его спины, но лицо сохранило спокойствие.

— Мой отец ценил знания. А знания, господин Такаги, не имеют национальности. Они либо истинны, либо ложны.

— Прекрасная формулировка, — голос Такаги превратился в шёпот. — Но что есть истина в мире, где человека можно убить, а невиновного обвинить? Вы, наверное, уже убедились в невиновности офицера Бельского? — Японец не дожидался ответа. — Конечно, убедились. Вы блестящи Ли-сан. Но задавались ли вы вопросом… что ищут те, кто убил мистера Фортса? И успеете ли вы найти это раньше них?

Японец слегка наклонил голову, прощаясь на английский манер. Движение вышло плавным: подбородок опустился на долю секунды, затем так же плавно вернулся в прежнее положение. В этом поклоне читались одновременно и уважение, и дистанция, невидимая черта, которую Такаги аккуратно обозначил между собой и собеседником.

— Удачи в ваших изысканиях, Ли-сан. Надеюсь, пыль расскажет вам правильную историю.

Свет настольной лампы скользнул по линии скул неожиданного гостя, подчеркнув безупречный контур лица, и на мгновение высветил едва заметную тень в уголках глаз, но это бала не усталость, а скорее печать внутренней собранности, готовности перейти к следующему этапу задуманного плана. Пальцы, до этого покоившиеся на лацкане пиджака, чуть шевельнулись, точно хотели добавить к жесту ещё какой‑то знак, но в последний момент передумали.

Ли Мин невольно задержал дыхание, следя за каждым нюансом этого короткого ритуала прощания. В нём было больше смысла, чем в любых словах, это не просто «до свидания», а негласное «я ухожу, но ничего не закончилось». Тонкая игра вежливости, за которой угадывалась стальная воля, как у фехтовальщика, отступающего на шаг, чтобы выбрать лучший момент для удара.

Такаги сделал полшага назад, не поворачиваясь спиной, ещё один штрих безупречного этикета. Его взгляд на мгновение задержался на Ли Мине, как бы запечатлевая детали: лёгкую напряжённость в линии плеч, едва заметный блеск в глазах, положение рук. Затем, с той же безупречной грацией, он развернулся и направился к двери. Шаги его были размеренные, осанка прямая, силуэт чёткий на фоне тёплого света лампы.

Японец удалился так же бесшумно, как и появился. Ли Мин медленно выдохнул, разжал пальцы, вцепившиеся в край стола. Внешнее спокойствие стоило ему немалых усилий. Он буквально заставил себя отбросить лишние мысли и снова взял пробирку, на этот раз будто бы ощущая на ней незримый отпечаток этого нежданного ледяного внимания. Нужно было работать быстрее.

Сосредоточившись, он провёл серию реакций: растворение, осаждение, проверка на магнетизм. Чёрная пыль вела себя не как черный порох. Под микроскопом крупинки имели характерную слоистую, угловатую структуру. Он поднёс одну из них к пламени спиртовки, она не вспыхнула, а тлела, давая характерный запах. Ли Мин растёр крупинку на белой фарфоровой пластине, на ней остался чёрный, жирный след.

Уголь. Обыкновенная угольная пыль. С небольшой, едва уловимой примесью чего-то едкого, возможно, технической смазки.

Весь след, от фуражки до каюты, был не от выстрела. Его оставил человек, испачканный углём. Человек с нижних палуб. Или тот, кто там побывал.

Тем временем Артём неспешно приближался к кают‑компании, ступая по скользким от ноябрьской сырости доскам палубы. Он остановился на мгновение и мельком заглянул в один из иллюминаторов, окаймлённый потемневшей от времени латунью. За толстым стеклом открылась картина, будто бы сошедшая с гравюры из старинного журнала.

Кают‑компания «Океаниды» была обрамлена полированным красным деревом и зеркалами в позолоченных рамах, когда‑то это место блистало роскошью, служило сценой для светских бесед, смеха и звона бокалов с шампанским. Но сегодня её заполняла не бурная светская жизнь, а сгусток подавленной паники, осязаемый, почти материальный.

Воздух был насыщен ароматами, тяжёлыми нотами дорогих духов с цветочными аккордами, кисловатыми запахами нервного пота, едва уловимым привкусом страха, что скапливается в лёгких, когда дыхание становится прерывистым, а ладони влажными. Это амбре смешивалось с привычными корабельными запахами лака, воска и соли, создавая удушливую смесь, от которой першило в горле.

Зеркала в позолоченных рамах, привыкшие отражать блеск нарядов и улыбок, теперь ловили искажённые тени. Лица гостей в их глубине казались бледнее, глаза — шире, а улыбки — натянутыми, как струны перед разрывом. Отблески ламп дрожали на полированных поверхностях, создавая иллюзию движения там, где царила напряжённая неподвижность.

Артём вошёл, чувствуя на себе тяжесть двадцати пар глаз. Он представился кратко: частный детектив, нанятый для прояснения обстоятельств убийства в каюте номер семь. Его английский, хоть и без аристократического лоска, но был беглым и чётким.

Чопорная английская вдова, леди Шарлотта, держалась как на параде, но её пальцы бешено перебирали жемчужные чётки. Немецкий коммерсант, герр Фогель, отвечал односложно, уставившись в свои пухлые, сложенные на животе руки. Русская купчиха Аграфена Юрьевна в парче и соболях то и дело обращалась к Артёму как к «батюшке-избавителю», умоляя поскорее выпустить её с этой «проклятой посудины».

Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Сплошная стена отчуждения и страха.

— Курительный салон, — напомнил Артём. — Вечером, перед… происшествием. Многие из вас были там. Мистер Фортс и офицер Бельский ссорились в салоне. Кто из вас был свидетелем этой ссоры?

Наступило неловкое молчание. Затем герр Фогель буркнул:

— Да, был спор. Из-за бумаги. Офицер поднял что-то с пола, отдал мистеру Фортсу. Это была какая-то бумага, вроде чертёж. С моего места плохо было видно. Но англичанин вместо благодарности, почему-то рассвирепел. Очень некультурно.

— А фуражка? — настаивал Артём. — Офицер снял фуражку.

— Бросил на кресло, — подтвердила леди Шарлотта с гримасой брезгливости. — Недостаток воспитания. Большего я не заметила.

В этот момент дверь открылась с тихим скрипом, нарушившим напряженную тишину кают‑компании. В помещение вошли двое, уверенно, заранее зная, что все взгляды немедленно обратятся к ним. Артём сразу узнал их.

Лорд Себастьян Монтегю шёл первым, высокий, статный, в безупречном смокинге, подчёркивающем аристократическую осанку. На холодном лице играла лёгкая, чуть насмешливая улыбка, такая, как если бы он наблюдал забавное представление и ждал кульминации. В глазах, светлых и проницательных, читалась смесь иронии и любопытства. Он явно наслаждался эффектом своего появления.

Следом, на полшага позади, двигался Кайдо Такаги. Его бесстрастная маска, идеальной вежливости без тени эмоций, уже была знакомой Артёму по встречам в прошлом. Движения японца были плавные, точные, без единой лишней детали. Он не улыбался, не хмурился, просто шёл, сканируя взглядом помещение, фиксируя каждую деталь, бледные лица гостей, нервные жесты, застывшие позы.