На краю Империи: Призрак на рейде.

Лицо женщины было истончённым до прозрачности, сквозь тонкую кожу проступали голубые нити вен, подчёркивая следы бессонных ночей и тягостных раздумий. Черты заострились, скулы выступили резче, а впалые щёки лишь усиливали впечатление хрупкости, даже нереальности её облика.

Но именно глаза раскрывали её истинные чувства. Огромные, тёмно‑синие, они горели странным огнём, в котором переплелись отчаяние и последняя, упрямая надежда. Взгляд метался по комнате, скользнул по разбросанным бумагам на столе, задержался на усталом лице Кузнецова, впился в него с такой силой, будто бы от этого взгляда зависела чья‑то жизнь. В глубине зрачков мерцало что‑то неуловимое, не просто просьба о помощи, а мольба о спасении, о чуде, способном переломить ход судьбы.

Нежданная гостья сделала шаг вперёд, и Кузнецов заметил, как подрагивают её губы, то ли от холода, то ли от едва сдерживаемых слёз. Дыхание было прерывистым, неровным. Казалось, ещё мгновение и она либо рухнет без сил, либо выложит всё разом, без предисловий, выплеснет клубок боли и страха, который так долго копился внутри.

— Иван Семёнович! Ради Бога!

Её голос сорвался на шёпот, полный такого отчаяния, что у усталого полицейского сжалось сердце. Это была Анастасия Викторовна Бельская. Жена подозреваемого.

—Он не виновен. Я знаю. Он ехал в отпуск, чтобы увидеть новорождённую дочь! Ангелину! Он так радовался! Зачем ему убивать кого-то? Да, он и мухи за всю жизнь не обидел! Спросите его сослуживцев и друзей, Сашенька... Он добрый человек...

Девушка ухватилась за край стола так, как если бы это был единственный плот в бушующем море.

—Они говорят… улики… эта фуражка…

—Улики, Анастасия Викторовна, можно подбросить, — тихо, но твёрдо сказал Кузнецов. — Фуражку можно украсть. Я знаю. Система, она слепа. Ей нужна быстрая развязка. Им нужен виноватый.

Полицейский посмотрел на неё, на эту хрупкую женщину, сражавшуюся за своего мужа с холодной яростью матери. И увидел в её глазах что-то, что заставило его принять решение. Решение против правил.

— Официально я ничего сделать не могу. Мои руки связаны.

На лице молодой женщины мелькнула тень краха. Однако, Иван Семёнович поднял руку.

— Но есть люди. Не от системы. Они… копают глубже. И для них правда важнее всего.