На краю Империи: Призрак на рейде.

Нимаха замер, весь обратившись в слух и напряжение, его мышцы были готовы к рывку, нервы натянулись, подобно струне. Он сделал осторожный шаг вперёд, и в тот же миг из густой тьмы за грудой угольных глыб метнулась неясная тень, быстрая, бесшумная, точно сама ночь обрела форму.

Сильная, будто бы сплетённая из ветвей вековых деревьев, рука схватила удэгейца за запястье. Жёстко, безошибочно, с нечеловеческой силой, против которой бесполезно было сопротивляться, и отшвырнула за массивную, ржавую вагонетку для угля. Ржавчина осыпалась с металла крошкой, глухо застучав по каменному полу, а тяжёлое дыхание Нимахи на миг смешалось с эхом броска.

Нимаха успел сгруппироваться и приземлился почти бесшумно, перекатился и тут же резко обернулся, занося кулак для удара, но застыл, как поражённый молнией. Перед ним стоял Хокка.

Лицо айна, покрытое синими татуировками, древними узорами ушедших в забвение племён, в этом адском свете, пробивающемся сквозь щели и отбрасывающем пляшущие тени, казалось ликом древнего духа, из забытых сказаний о героях тайги. Кожа отливала бронзой в неровном пламени факела, а линии рисунков, шевелились, оживая в ритме дыхания.

На его груди слабо пульсировал амулет из тёмного камня. Он мерцал тусклым багровым светом, ритмично вспыхивая, как второе сердце. Этот же зловещий оттенок повторялся в тигрином шраме на руке Нимахи, шрам едва заметно отозвался, запульсировав в унисон с амулетом Хокки, было похоже, что между ними протянулась невидимая нить.

Их взгляды встретились, долгий, пронзительный миг, в котором время, точно остановилось. В тёмных глазах Хокки не было угрозы, а лишь напряжённая сосредоточенность и неуловимое, доступное только посвящённым выражение, которое Нимаха считал и понял мгновенно и безошибочно.

Айн медленно поднял палец к губам — жест, понятный в любом краю мира, знак хранения тишины. Затем, с нарочитой выразительностью, он указал сначала на свои глаза, как будто подчёркивая: «Смотри», а потом перевёл руку и направил палец на узкую щель в переборке, едва заметную в тени. В этом движении читался немой приказ: «Жди».

Нимаха медленно кивнул и бесшумно переместился в тень за вагонеткой. Хокка присел рядом с ним. Оба охотника затаились, выглядывая в прорехи между дощатым бортом вагонетки. Прошло несколько томительных минут. И тогда из щели показалась рука. Грубая, в красных, свежих и застарелых ожогах. Потом вторая, сжимающая приклад самодельного обреза. И наконец появился весь человек. Он был одет в рваную серую робу, лицо закопчённое, но в запавших, лихорадочно блестящих глазах горела решимость отчаяния. Незнакомец выглянул из укрытия, прислушался и, тенью, начал пробираться к выходу из трюма, прижимаясь к груде угля.

Хокка встретился взглядом с Нимахой и в это мгновение между ними проскочила новая искра понимания, глубокая и необъяснимая. В глазах айна и удэгейца читалось то самое странное, мистическое братство по оружию, за долю секунды они стали союзниками в этой мгновенной, безмолвной охоте, где слова излишни, и только каждое движение имеет вес и смысл.

Хокка коротко, едва заметно кивнул в сторону беглеца, скользнувшего вдоль стены. Затем указал сперва на себя, потом на Нимаху. Это был жест чёткий, будто бы отмеренный годами совместных вылазок и негласных договорённостей. Его пальцы на мгновение замерли, подчёркивая связь между ними: двое против одного, союз, рождённый в разгар погони. А после, он резким, отточенным движением, изобразил захват: свёл ладони вместе, затем резко сомкнул их, как бы захлопывая капкан. В этих жестах было всё: план, цель, немая команда.

«Вместе».

Нимаха на миг задержал дыхание, впитывая смысл сказанного без слов. Он коротко кивнул в ответ, так же лаконично и твёрдо, а в груди разливалась непривычная уверенность, что сейчас они единое целое, два клинка, направленные к одной цели. Даже тени вокруг, замерли, признавая этот негласный союз, а воздух наполнился предвкушением скорого действия.

В тот миг, когда «серый» достиг выхода из трюма, охотники рванули с места одновременно. Два хищника, вышедшие из тьмы. Но убийца оказался не промах. Услышав или почувствовав движение, он резко обернулся и, не целясь, отчаянно махнул обрезом, как дубиной, в сторону ближайшего. Это был Нимаха. Он успел отклониться, приклад только скользнул по плечу, но это замедлило его. «Серый» рванул вперёд, в узкий лабиринт обслуживающих коридоров.

Началась безумная погоня, стремительная, хаотичная, полная лязга металла и прерывистого дыхания. Хокка и Нимаха, как две тени, метались по узким железным трапам, чьи решётчатые ступени дрожали и стонали под их тяжёлыми шагами.

Они петляли между массивными трубопроводами, гудящими от внутреннего напряжения, ныряли под ржавые балки, огибали громоздкие механизмы с вращающимися шестернями. С грохотом врывались в помещения, полные клубящегося пара и лязгающих цепей, в каждом новом зале эхо множило шум погони, превращая его в оглушительный оркестр хаоса.

Охотники не обменивались ни словом, ни криком, им это было не нужно. Они действовали на каком‑то доречевом уровне, инстинктивно, будто бы годами тренировались в совместных манёврах. Их движения складывались в отточенный танец преследования. Хокка резко перекрывал один проход, с грохотом захлопывал металлическую дверь или загораживал путь массивным телом, а Нимаха в тот же миг уже блокировал другой, предугадывая следующий шаг беглеца.

«Серый» метался, как загнанный зверь, то исчезая в клубах пара, то вновь появляясь в полосе тусклого света от раскачивающихся ламп. Но с каждым поворотом клещи вокруг него сжимались всё теснее. Хокка бросал короткий взгляд, а Нимаха уже понимал замысел и занимал нужную позицию. Один стремительный рывок, и они снова меняли тактику, перекрывая пути к отступлению с холодной расчётливостью хищников, загонявших добычу в угол.

Воздух дышал горячим металлом и угольной пылью, а в его дыхании таилась магия тонкая, как нить судьбы. Амулет Хокки изредка мерцал багровым, а тигриный шрам Нимахи едва заметно пульсировал в такт их общим усилиям. В этой безумной гонке между ними возникла немая связь, древняя и прочная, братство тех, кто идёт до конца, кто чувствует спину товарища даже в кромешной тьме.

В какой-то момент Нимахе удалось схватить беглеца за полу робы, ткань с треском разорвалась, а незнакомец, отчаянно дёрнувшись, ударил удэгейца обрезом в корпус (патронов, видимо, уже не было) и вырвался.

Наконец Нимаха и Хокка загнали свою «жертву» в тупик, тот оказался в узком коридорчике, напоминавшем стальной капкан: стены, покрытые пятнами ржавчины и следами старых царапин, смыкались по бокам, а впереди находилась глухая переборка с облупившейся краской. Из этого тесного пространства, на первый взгляд, не было никакого выхода, лишь редкие лампочки под потолком мигали с прерывистым гулом, отбрасывая дрожащие тени на пол, где блестели капли конденсата.

Человек в серой робе медленно пятился назад. Его глаза, выпученные от волнения, блестели в неровном свете, а руки судорожно сжимали бесполезный обрез, оружие дрожало, выдавая панику. Пальцы незнакомца то и дело скользили по металлу переборки, как бы в отчаянной попытке найти потайной рычаг или щель.

Охотники наступали медленно, с грацией хищников, выслеживающих добычу у последней границы. Нимаха двигался бесшумно, чуть пригнувшись, чутко ловя каждый звук и движение. Хокка, массивный и широкоплечий, шёл следом, его тяжёлые шаги отдавались глухим эхом, а дыхание вырывалось короткими облачками пара в промозглом воздухе коридора.

Но внезапно незнакомец резко бросился вправо. Это было молниеносное, даже звериное движение. Он быстро распахнул маленькую дверцу, едва заметную в переборке. Она была замаскирована под общий вид обшивки. В мгновение ока Нимаха осознал, что это и есть дверь в тот самый технический лаз на верхнюю палубу, о котором они недавно узнали благодаря Хокке. Хокка же был явно поражён, похоже, ему было известно лишь расположение входа, но не то, куда проход вёл. И, как оказалось, этот ход до сих пор никто не позаботился запереть.

«Серый», не раздумывая ни секунды, нырнул в узкую дыру, только край его серого одеяния мелькнул и исчез во тьме лаза. Хокка рванулся было следом, но массивные плечи упёрлись в стальные края проёма. Он злобно хрипнул, пытаясь протиснуться, но тщетно, отверстие было слишком узким для его могучей фигуры.

Отступив на шаг, Хокка бросил на Нимаху короткий, многозначительный взгляд и выразительно показал жестом: «Твоя очередь!» Затем, развернувшись, он устремился в обход, его шаги загрохотали по стальным трапам, направляясь к главным лестницам, ведущим наверх. Нимаха, не теряя ни мгновения, скользнул в тесный лаз вслед за беглецом. Вокруг сомкнулась тьма.

В тесной, чёрной трубе было сыро, влага оседала на стенках липким конденсатом, стекала тонкими струйками по ржавым стыкам металла. В воздухе стоял тяжёлый запах ржавчины.

Впереди слышалось отчаянное шуршание. Незнакомец полз, извиваясь с поразительной ловкостью, как выдра в норе. Он не чувствовал тесноты, его вело вперёд слепое отчаяние загнанного зверя, готовое перерасти в смертельную угрозу. Нимаха слышал его прерывистое дыхание, хриплое и неровное, перемежаемое скрежетом ткани о металл и тихим лязгом, когда пальцы незнакомца цеплялись за выступы в стенках лаза.

Внезапно впереди блеснул тусклый свет, неяркий, дрожащий, пробивавшийся сквозь слегка приоткрытый люк. И нога, грубый сапог с потёртой кожей и толстой подошвой, чуть покачивающийся в ритме движения.

Нимаха собрал остатки сил. Его мышцы горели от напряжения, дыхание вырывалось короткими, рваными толчками, и рванулся вперёд. В последний момент он успел ухватиться за грубый сапог, сжал пальцы так, что костяшки побелели.

Сапог дёрнулся резко, с силой, и каблук ударил его по руке, боль пронзила ладонь, но Нимаха не отпустил. Хватка у удэгейца была железной.

В отчаянии «серый» резко выбросил обрез наружу, тот с глухим стуком упал где‑то на палубе, за пределами лаза. Освободив обе руки, незнакомец изогнулся всем телом, вцепился пальцами в край люка и, напрягая мышцы, вытянулся из отверстия, одновременно сбрасывая руку Нимахи с сапога. Силуэт незнакомца на мгновение замер на фоне бледного света, затем исчез, только скрип металла и шорох одежды напомнили о том, что он был здесь.

На палубе уже сгустилась ночь, разорванная неровными жёлтыми кругами судовых фонарей, их дрожащий свет выхватывал из тьмы то ржавые поручни, то мокрые доски настила, то бледные лица членов команды. Воздух был пропитан солью и предчувствием чего‑то неминуемого.

Артём и Ли Мин, услышав топот сапог и отрывистые крики, уже бежали к месту происшествия. Их шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой лишь плеском волн о борт корабля и свистом ветра в такелаже.

Из тёмного проёма технического люка, спотыкаясь и едва удерживаясь на ногах, вывалился человек в сером. Он замер на мгновение, ослеплённый светом фонарей, и тут же отпрянул в сторону, пытаясь раствориться в тенях.

Будто откликнувшись на безмолвный зов напряжённого момента, рядом появились лорд Монтегю и Такаги.

«Серый» озирался, как загнанный волк, увидев перед собой сплошную стену людей. Он сделал отчаянный рывок к спасательным шлюпкам правого борта. И тут Ли Мин, не меняя выражения лица, просто и изящно выставил ногу. Беглец споткнулся о неё, полетел вперёд и грузно рухнул на палубу. В тот же миг на него обрушилась тяжесть — это Нимаха выскочил из люка и пригвоздил беглеца к настилу коленом в спину.

Незнакомец забился, смеясь, хриплым, сумасшедшим смехом.

— Да здравствует революция! Долой кровопийц империалистов! — выкрикивал он, брызжа слюной на чистейшем русском.

Подбежавшие жандармы действовали слаженно. Один обхватил революционера сзади, второй быстро обмотал верёвку вокруг его запястий. Через мгновение тот уже был скручен. Артём поднял с палубы обрез, ещё тёплый от рук убийцы. Он посмотрел в безумные глаза пленника.

— Этим ты убил господина Фортса?

— Да! Я убил этого паразита! — заорал «серый», и в его глазах, помимо безумия, вспыхнула странная, фанатичная гордость. — Он торговал тем, что должно принадлежать народу! Он нёс смерть в своих бумагах!

В этот момент на палубу вышли офицер Бельский и Джимми. Их вызвали специально. Мальчик, увидев связанного человека, вскрикнул и отшатнулся, прижавшись к Бельскому.

— Он! Это он!

Пока жандармы обыскивали пленника, выворачивая карманы, лорд Монтегю приблизился, его лицо было искажено не гневом, а ледяным, нетерпеливым ожиданием. Обыск не дал ничего. Ни клочка бумаги. Ни намёка на карту.

— Где она? — прошипел лорд Монтегю, хватая «серого» за воротник. — Где карта, ты ничтожество?

Тот лишь закатил глаза, в его взгляде читалась смесь презрения и безумного восторга, и снова захохотал, запрокинув голову так, что на шее выступили жилы. Его смех звучал неестественно громко в ночной тишине, раскатываясь над палубой и отражаясь от бортов корабля.

— Долой тиранию! — хрипло выкрикнул революционер, и голос его дрогнул от накала чувств. — Власть — народу! Земля — крестьянам! Фабрики — рабочим! Свобода или смерть!

И в этот момент с мостика раздался пронзительный крик вахтенного:

— Левый борт! Шлюпка! Быстро!

Все, забыв на мгновение о пленнике, бросились к левому борту. Внизу, на тёмной воде, уже в двадцати метрах от корабля, быстро удалялась белая спасательная шлюпка. В ней сидел один человек. Он усиленно налегал на вёсла. Человек в лодке обернулся и, казалось, посмотрел прямо на провожавших его взглядами растерянных людей на палубе и на огромный белый бок «Океаниды».

— Карта! — воскликнул Кайдо Такаги, и его всегда бесстрастный голос впервые зазвенел холодной, нечеловеческой яростью. — Он уплывает с картой!

Капитан Ларсен, багровый от бешенства, рявкнул команду:

— Спустить остальные шлюпки, догнать!

Матросы бросились к шлюпбалкам. Но когда первые две шлюпки коснулись воды, раздались крики недоумения и ужаса. Вода хлынула в них стремительными потоками. В днищах зияли аккуратные пробоины. Остальные шлюпки оказались в таком же состоянии. Диверсия была продумана до мелочей, пока все ловили одного, сообщник готовил путь к бегству и лишал корабль средств погони.

Матросов пришлось спасать. А шлюпка с беглецом растаяла в ночной мгле, направляясь к огням Владивостока. Лорд Монтегю, не в силах сдержать ярость, ударил кулаком по поручню и, не сказав больше ни слова, резко развернулся и ушёл в темноту, Такаги скользнул за ним, как тень, незаметно бросив взгляд на Ли Мина.

Допрос убийцы был коротким и бесплодным. Он охотно признался в убийстве, даже вдавался в подробности, как подкарауливал мистера Фортса, как пробрался в его каюту. Убивать никого не предполагалось, но англичанин оказался не робкого десятка и пытался противостоять. Он бросил в незваных гостей пепельницу, которая разбилась, не достигнув цели. Тогда Фортс открыл было рот, чтобы позвать на помощь, но убийца опередил его, нажав на курок.