На краю Империи: Призрак на рейде.

Друзья стояли в центре своей маленькой, временной крепости, тесного уголка, который они успели наделить иллюзией безопасности среди хаоса происходящего. Они вдруг поняли, что их крепость пала. Не с грохотом взлома, не под натиском явной угрозы, а тихо, бесшумно, точно кто‑то невидимый скользнул сквозь щели в обороне, оставив после себя едва уловимый след чужого присутствия.

Кто-то был здесь. Кто-то всё видел. Все их записи. Все их улики. Кто-то знал теперь всё, что знали они.

И этот кто-то оставил после себя только запах дорогого табака, сдвинутый карандаш и влажный след чужой подошвы, три призрачных свидетельства того, что игра только что перешла в другую стадию. Стадию, где за тобой не просто следят.

За тобой уже ходят по пятам.

Глава 5. Отпечаток угольной ладони.

Джимми выскользнул из кладовой, зажав в ладони две тёплые монеты. Страх ещё сидел где-то глубоко в животе холодным комом, но поверх него уже расцветало лихорадочное возбуждение. Он помог. Ему заплатили. И этот китаец с волшебной птичкой смотрел на него не как на грязь, а как на человека. Мальчик почти бежал по коридору для прислуги, когда из-за поворота, ведущего в первый класс, донеслись голоса. Чистые, холодные, режущие воздух, как острое лезвие. Он узнал их мгновенно. Те самые, англичанин с презрительной улыбкой на лице и японец, холодный как морской айсберг.

Инстинкт, отточенный годами жизни в чуланах и под лестницами, сработал быстрее мысли. Джимми юркнул за массивный пожарный шкаф с витыми медными ручками, прижался в узкой щели и затаил дыхание.

Двое мужчин бесшумно вышли на прогулочную палубу, всего в нескольких шагах от него, словно материализовавшись из ночной тени. Лорд Монтегю, закутанный в тёмный плащ, двигался с неторопливой грацией человека, привыкшего к тому, что мир подстраивается под его шаги. Ветер слегка теребил края плаща, нашептывал что‑то в складки ткани, а лунный свет ложился на него серебристыми бликами, подчёркивая силуэт, высокий, прямой, даже монументальный.

Рядом с ним шёл Кайдо Такаги. Его лицо в холодном свете луны действительно казалось вырезанным из слоновой кости. Кожа отливала призрачной белизной, а черты лица были настолько точёными, что на мгновение возникало странное ощущение, будто бы это не живой человек, а изысканная маска, ожившая под влиянием какой‑то древней магии. Взгляд даймё, тёмный и непроницаемый, скользил по палубе, цепкий, внимательный, впитывающий любую деталь, от неровностей деревянных досок до едва заметных отметин на перилах.

— …материалы в их каюте слишком красноречивы, — говорил Монтегю, его голос был низким, но каждое слово отчётливым, точно он резал фразу на части. — Угольная пыль, а не порох. Они уже добрались до машинного отделения умозрительно. Их следующий шаг, дойти туда ногами.

Такаги молчал секунду, а потом его голос, ровный и безжизненный, прорезал ночь:

— Скорость их прогресса раздражает. Они действуют не как полиция. Как… исследователи. Особенно китаец. Он мыслит категориями физики, а не подозрений. Это опаснее. Но чёрт побери, как это восхищает!

— Значит, нужно их опередить, — Монтегю сделал ленивый глоток из серебряной фляжки. — Карта должна быть у нас до того, как они поймут, за чем вообще гонятся. И пока они ищут призрака, мы заберём реальный приз. Пусть Хокка поторопится внизу.

Англичанин и японец прошли мимо убежища Джимми, не заметив его и растворились в темноте, ведущей к каютам первого класса. Мальчик ещё долго сидел, не шевелясь, сердце колотилось так, что, казалось его удары, слышны на весь коридор. «Хокка». «Машинное отделение». «Поторопиться». Слова висели в воздухе, ядовитые и непонятные. Джимми почувствовал, что узнал что-то такое, за что можно заплатить не монетами, а чем-то другим, страшным.

«Может быть вернуться и рассказать всё тому доброму китайцу?»

Но мальчик почему-то рванулся с места в совершенно другом направлении, решив бежать в свою каморку, спрятаться под одеяло и не вылезать до утра. А в голове уже стучало: «они что-то задумали там, внизу, где шумно и жарко».

Ночь заглянула и в единственный иллюминатор временного убежища частных сыщиков. Каюта писаря в этот час была окутана тяжёлым, нездоровым духом, в котором бились тревога и усталость. Он давил на виски, мешал дышать полной грудью, казалось, сам воздух знал какую‑то мрачную тайну и теперь удерживал её внутри этих стен.

К этому гнетущему ощущению примешивался тот самый чужой запах, сладковатый табачный шлейф с едва уловимой ноткой пряностей, незнакомой и тревожной. Он не растворился за прошедшее время, а въелся в дерево панелей, впитался в страницы разложенных бумаг. Теперь этот аромат навсегда будет ассоциироваться с нарушением их границ, с тем моментом, когда невидимая черта была пересечена, а безопасность оказалась иллюзией.

Слабый свет лампы дрожал, отбрасывая неровные тени, которые подрагивали на стенах. В углу, где скапливалась самая густая тьма, как бы шевелилось нечто неосязаемое, то ли игра света, то ли отголосок чьего‑то присутствия. Тишину нарушал лишь мерный стук корабельных механизмов где‑то в глубине судна, глухой, ритмичный, как биение сердца раненого зверя. И в этом сочетании звуков, запахов и теней возникало чёткое ощущение: что‑то изменилось. Не просто кто‑то вошёл и вышел, а что‑то вошло в их мир и оставило после себя след, который уже не стереть.

— Наши старые знакомые были близки с Фортсом, — рассуждал Артём, расхаживая по тесному пространству, время от времени потирая переносицу двумя пальцами. — Но это давно не секрет. Свидетелями были все, кто хоть как-то сталкивался с троицей на корабле. Так же ясно, что весь интерес нашей троицы вертелся вокруг той самой секретной карты. Если брать во внимание слова мальчика Джимми то, карта была составлена неким капитаном Куросавой с затонувшего катера под названием «Сирануи». Явно японское судно и явно в водах пролива Босфор Восточный находилось не совсем легально. Причина затопления не ясна, но ясно, что на борту катера было что-то, что лорд Монтегю и Кайдо Такаги желают вернуть. Предположительно, это некий аппарат, опять же со слов мальчика. А теперь вернемся к убийце. Мы уже точно знаем, что офицер Бельский не виновен, теперь можем исключить и англичанина с японцем. У них не было мотива. Они были заодно с Фортсом, а сейчас лишь продолжают то, что начали с ним, пытаются вернуть этот таинственный аппарат. Однако, теперь они лишились карты, которая по всей видимости вела к аппарату, оставшемуся на борту затонувшего катера.

— Всё так, — кивнул Ли Мин, вертя в пальцах пробирку с угольной пылью. — Из этого следует лишь один вывод, убийца кто-то третий, не связанный с офицером Бельским, господином Такаги и лордом Монтегю. Опять же предположим, что убийца похитил карту, возможно ли что карта и была его целью, а убийство следствием неудачного похищения?

— Тот, кого мальчик видел, — тихо сказал Нимаха. Он стоял у иллюминатора, глядя на чёрную воду, по которой перекатывались волны, увенчанные пенистыми гребнями, в темноте похожие на мазки кисти невидимого художника. — Человек с ожогами в серой одежде. Он следил за погибшим.

Артём остановился, потирая переносицу.

— Значит, круг сузился до одного неизвестного. И нам предстоит не только найти его, но и понять зачем ему карта и почему он ради неё пошел на убийство.

— В точку, — добавил Ли Мин. — А дорожка к нему одна, вниз к машинному отделению и угольным трюмам.

Несмотря на то, что ночь накрыла «Океаниду» тяжёлым, свинцовым покрывалом, спать не хотелось. Артём строчил в блокноте схемы, связывая имена, места, мотивы. Ли Мин в десятый раз перепроверял свои анализы, как будто в цифрах и реакциях могла таиться разгадка личности убийцы.

Нимаха же вышел на палубу, и резкий порыв ветра тут же обрушился на него, холодный, солёный, пропитанный запахом далёких берегов и морской глубины. Ветер бил в лицо упругими волнами, срывая остатки духоты, что цеплялась за одежду и заставлял её трепетать за спиной, как крылья пытающегося взлететь чёрного ястреба.

Высоко в небе висела луна, полная, белая, точно отлитая из лунного камня. Она играла в прятки с быстрыми, рваными тучами: то внезапно вырывалась из‑за них, заливая палубу призрачным серебром, от которого деревянные доски приобретали мерцание, напоминающее морозный иней, то вновь скрывалась, обволакивала темнотой всё, создавая ощущение плотного, почти материального покрова. В такие мгновения мир терял свои границы, становясь лишь отрезком пути, который можно было пройти за несколько шагов, а дальше начиналась бездна, где тени сливались в единое целое, а очертания предметов растворялись в ночи.

По периметру палубы мерно шагали патрули, жандармы с винтовками на плече и матросы с тяжёлыми дубинками в руках. Их шаги звучали как удары молота, отмеряющие время с безжалостной, безэмоциональной четкостью, нарушая тишину глухим стуком сапог по доскам. В моменты, когда луна скрывалась за тучами, фигуры охранников на мгновение растворялись во мраке, а затем вновь появлялись, но уже в другом месте, с изменёнными пропорциями, искажённые игрой света и тени. В эти краткие мгновения они казались не людьми, а древними духами‑стражами, призванными охранять границы между мирами. Их силуэты вытягивались, плечи расширялись, а лица теряли человеческие черты, превращаясь в безликие маски.

Где‑то внизу, под ногами, глухо пульсировали механизмы корабля, ритмично, монотонно, как дыхание левиафана. Волны с глухим рокотом бились о борт, посылая вверх брызги, которые на мгновение вспыхивали в лунном свете, прежде чем снова раствориться в темноте. Воздух был пронизан напряжением, не явной угрозой, а предчувствием, шёпотом судьбы, который слышался в свисте ветра, в скрипе снастей, в отдалённом крике ночной птицы, затерявшейся где‑то над мысами, врезающимися в безбрежные воды, но пока остающимися недостижимыми.

Нимаха бродил по палубе без цели, погружённый в ритм корабля. Он вслушивался в эту симфонию, в скрип снастей, шорох волн, шёпот ветра, позволяя звукам очистить разум от тревожных мыслей.

Но вдруг всё изменилось.

Резкий, нечеловеческий звук разорвал привычную мелодию ночи, будто бы сама сталь вскрикнула от боли. За ним последовал металлический лязг, протяжный и скрежещущий, казалось, что кто‑то с силой проворачивал заржавевшие шестерни. Затем раздался глухой удар, от которого содрогнулась палуба под ногами.

Нимаха замер, весь обратившись в слух. Звук донёсся со стороны правого борта, где в темноте, едва различимые в лунном свете, висели спасательные шлюпки. Их белые деревянные корпуса покачивались на цепях, тихо поскрипывая, точно перешёптываясь между собой.

Недолго думая, охотник рванулся на звук, стремительно, едва касаясь палубы, как тень, подхваченная порывом ветра. В тот же миг неподалёку раздались тяжёлые шаги. Это патрульные бросились в ту же сторону, их сапоги гулко, размеренно стучали по деревянным доскам, отдаваясь эхом в ночной тишине. Каждый удар сапога, казалось, вбивал гвоздь в напряжённую атмосферу, усиливая ощущение надвигающейся беды.

Когда Нимаха подбежал к шлюпкам, вокруг уже толпилось с десяток человек. Матросы и жандармы сгрудились полукругом, напряжённые, настороженные, готовые к любой неожиданности. Их фигуры в неровном свете фонарей отбрасывали дёргающиеся, искажённые тени, которые метались по палубе, похожие на пытающихся вырваться на свободу призраков.

Фонари выхватывали из темноты испуганные лица Кто‑то судорожно сжимал винтовку, пальцы побелели на прикладе; у другого на лбу блестели капли пота, несмотря на пронизывающий ночной холод; третий нервно озирался, взгляд метался от тени к тени, словно бы он ожидал нападения из любого угла. Лучи света дрожали, превращая всё в призрачный кошмар, в зыбкое видение.

Нимаха замер на краю толпы, мгновенно оценивая обстановку. Его взгляд скользнул по лицам, по оружию, по тёмному пространству за фальшбортом, где, по ощущениям, могло всё ещё скрываться нечто, только что нарушившее покой корабля. В груди нарастало тяжёлое предчувствие: то, что произошло здесь минуту назад, возможно, было началом чего‑то гораздо более зловещего.

— Что это было? — отрывисто спросил удэгеец у ближайшего жандарма.

— Кто-то здесь был! Слышали какие-то звуки! — тот был бледен и взволнован не на шутку. — Будто железо скрежетало...

Но вокруг шлюпок никого не было. Сами шлюпки висели на своих талях, белые чехлы на них не тронуты. Нимаха прошёл вдоль борта, его звериное чутьё работало на пределе. И он увидел. На мокром от ночной влаги фальшборте, рядом с креплением одной из шлюпок висела перерезанная ножом, болтающаяся свободным концом, толстая пеньковая верёвка, один конец которой был принайтовлен к палубному кольцу. Срез был совсем свежий. Было похоже, что кто-то готовил быстрый спуск.

Патрульные, не найдя никого, с бранью и недоумением стали расходиться. Нимаха ещё раз окинул взглядом место, запоминая каждую деталь, и пошёл предупредить своих. У него не было сомнений, что здесь произошло что-то связанное с их делом. Но что именно, сказать было сложно.

Когда удэгеец вернулся, в каюте царила тревога другого рода. У двери стоял старший стюард, его надменное лицо, теперь было серым от беспомощного страха.

— Он не пришёл… Джимми. Не явился на поверку. Его нет в кубрике. Никто не видел его с самого… с самого вашего допроса, господа. Я не знаю, о чём был ваш разговор… может быть он что-то видел… а вот теперь он пропал... — старик немец не договорил, но смысл висел в воздухе, тяжёлый и неоспоримый.

Артём резко вскочил на ноги. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Искать, — произнёс он низким, твёрдым голосом. — Перевернуть всё судно. Сейчас же.

Поиски подняли на ноги весь экипаж. К полуночи «Океанида» гудела, как растревоженный улей. Жандармы с фонарями шарили по каютам, матросы облазили кладовки, трюмы. Капитан Ларсен, багровый от бессильной ярости, стоял на мостике и, казалось, готов был разнести корабль на щепки собственными руками. Нигде, Джимми не было нигде. И никто не видел мальчишку. Он не проходил мимо постов у трапов на нижние палубы, его не заметили и на верхних. Он как будто растворился в стальных внутренностях гиганта.

— А если это он был здесь? И тот шум… — тихо произнёс Нимаха. Его голос, прозвучал особенно тревожно.

Друзья застыли рядом с тем самым местом у спасательных шлюпок, где совсем недавно произошло что-то странное. Нимаха только что рассказал им о загадочных звуках и о переполохе, который они вызвали.

— Не зря же тут кто‑то хозяйничал, — продолжил удэгеец, медленно обводя взглядом шлюпки и палубу.

Друзья переглянулись, в этом безмолвном обмене взглядами читались и тревога, и упрёк самим себе, и немая клятва исправить совершённую ошибку. В воздухе повисло тяжёлое осознание: каждый из них отчётливо понимал свою долю вины в случившемся.

Они все трое чувствовали груз ответственности за Джимми, хрупкого, доверчивого мальчика, который так искренне верил в их защиту. Как же легкомысленно было отпустить его одного после того разговора, пусть даже на пару минут, пусть даже «всего лишь до каюты»! Теперь эти мгновения казались роковой трещиной, через которую ускользнула безопасность ребёнка.

Страх за Джимми сковывал сердца друзей ледяными тисками. Но этот страх не парализовал их, а напротив, он разжёг в груди решимость. Они были готовы перевернуть вверх дном каждый отсек корабля, обыскать тёмные трюмы, прочесать палубы, заглянуть в каждую кладовую и машинное отделение. Они готовы были идти хоть на край света, лишь бы найти Джимми живым и невредимым.

Сыщики внимательно осмотрели спасательные шлюпки. Ли Мин водил фонарём по бортам, по креплениям. И вдруг луч выхватил из темноты чёткий, грязный отпечаток. Ничто иное как след ладони, испачканной углём, на белой краске корпуса судёнышка. Рядом, в щели между палубным настилом и креплением талей, торчал смятый клочок бумаги. Артём, надев перчатку, аккуратно извлёк его.

Это была листовка, плохо отпечатанная на дешёвой бумаге. Текст на листовке гласил: «РСДРП. Владивостокская организация. Долой царское самодержавие! Долой империалистов! Рабочие и матросы, объединяйтесь!» Стандартный призыв. Но она была сухой, чистой, видимо, только-что из пачки. Её не могло принести сюда морем или ветром. Её положили, и возможно специально.

— Насмешка? — прошептал Ли Мин. — Или… указание?

— Указание, что убийца один из них? — мрачно спросил Артём. — Или нас хотят завести в тупик, натравив на революционеров?

В этот момент Нимаха почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, пристальный, полный странной осязаемой энергии. По спине пробежал холодок, волоски на затылке едва заметно встали дыбом по воле древнего инстинкта, предупреждающего, что ты не один.

Охотник резко обернулся, мышцы напряглись, пальцы невольно сжались, готовые к действию. В дальнем углу палубы, в глубокой тени от массивной мачты, стояла фигура. Высокая, плотная, укутанная в тёмное, словно сама ночь соткала для неё плащ. Тень не шевелилась, ни единого движения, ни вздоха, ни шороха, словно это был не живой человек, а скорее изваяние, установленное как предупреждение, или же таинственный дух, который обрел форму из самой ночной темноты.

Ветер умолк, и гул корабля, казалось, тоже затаил дыхание, погружая всё в напряжённое безмолвие. Именно тогда, будто выждав свой час, луна прорвалась сквозь рваные тучи, бледная, холодная, беспристрастная и на долю секунды озарила стоящего призрачным светом.

Нимаха застыл, точно превратившись в камень под властью неведомого заклятия. Перед ним стоял Хокка. Лицо, его покрытое традиционными татуировками айнов, в неясном свете луны выглядело как маска древнего духа. Линии узоров, выведенные чёрной краской, оживали, изгибались, подрагивали, играли тенями. Особенно выделялась одна, то самое «Волчье Солнце», круг с расходящимися лучами внутри которого скалилась морда волка. Она, казалось, была соткана из лунных бликов и ночной тьмы. В неверном свете чудилось, что символ едва заметно пульсирует, вторя биению чьего‑то далёкого сердца.

Но не это приковало внимание Нимахи. Взгляд невольно скользнул ниже, к груди Хокки, где поверх тёмно‑синей расписной тидири висел амулет. Это был кусок гладкого, тёмного, почти чёрного камня, похожего на обломок древнего вулканического стекла. И в глубине этого камня, поймав тонкий луч луны, мерцала крошечная багровая искра. Она пульсировала в странном ритме, то разгоралась тусклым багровым светом, то едва теплилась, подобно угольку, которому не дают угаснуть. Искра то пропадала в толще камня, то вновь проступала, будто бы дышала, жила своей собственной, таинственной жизнью.

Взгляды айна и удэгейца встретились, на мгновение, короткое, как вспышка молнии, но наполненное безмолвным пониманием. Хокка по-прежнему не шевелился. Его глаза, тёмные и непроницаемые, смотрели прямо на Нимаху. Взгляд Хокки больше не выражал ни вражды, ни вызова с которыми он раньше смотрел на удэгейца. Его взгляд изменился, теперь в его глазах была только тихая констатация факта, холодная и беспристрастная, подобно как сама судьба произнесла вслух то, что и так было очевидно: «Мы оба здесь. Мы оба видим. И пути назад уже нет.»

А потом он кивнул, едва заметно, едва уловимо, движением, которое легко было бы принять за дрожь в свете мерцающих фонарей. В тот же миг фигура Хокки скользнула в тень и исчезла за массивным ящиком с такелажем, точно растворилась в складках ночи.

Нимаха бросился за ним без раздумий, повинуясь внезапному порыву, в котором смешались любопытство, тревога и странное предчувствие чего‑то неизбежного и ещё тысячи разных неожиданных ощущений. Он резко обогнул ящик, едва не задев плечом грубые канаты, свисающие с верхних креплений, и замер.

Перед ним открылась небольшая площадка, упирающаяся в надстройку, в которой, виднелась неприметная дверь. Она была выкрашена в тот же цвет, что и борт корабля, настолько точно, что практически сливалась с обшивкой, становясь невидимой для случайного взгляда. Но при ближайшем рассмотрении можно было заметить тонкий шов по контуру и чуть заметные углубления вокруг петель, выдававшие искусную маскировку. Но поразило Нимаху больше всего то, что у входа не было часового. Ни жандарма с винтовкой, ни матроса с дубинкой, ни даже дежурного, который обычно патрулировал палубу. Абсолютная пустота вокруг казалась неестественной, угрожающей, как если бы пространство здесь было вырезано из обычного хода событий и помещено в отдельный, тайный мир.

Ветер донёс до слуха отдалённый скрип снастей, а где‑то внизу глухо ударила волна о борт, звуки корабля звучали чуть слышно, как будто доносились сквозь толщу воды. Нимаха сделал шаг вперёд и ещё один. Огляделся по сторонам. Хокки здесь уже не было. Нимаха провёл ладонью по поручню, металл оказался холодным и слегка влажным от осевшей измороси. Ни шороха, ни дыхания, ни даже слабого эха шагов. Ночь поглотила айна так же стремительно, как и явила его, и это создавало ощущение, что он был лишь эфемерным видением, а не плотью и кровью, порождением тумана, сгустком сумрака, вызванным древними силами, что дремали в этих водах веками. Он растворился в ночи так же внезапно, как и появился, оставив Нимахе только вопросы без ответов.

— Сюда! — громко крикнул Нимаха, срываясь с места.

Артём и Ли Мин тут же показались из-за ящика с такелажем. Все вместе они подбежали к обнаруженной Нимахой двери. Она была заперта, но не на замок, а на внутреннюю задвижку. Рядом появился запыхавшийся матрос из патруля.

— Это что? — выдохнул Артём.

— Технический лаз, ваше благородие. В машинное, в угольные бункеры. Для ремонта. — Матрос почесал затылок. — Должен быть заперт изнутри, когда нет работ…

— А часовой? Почему не охраняется? — Нахмурился сыщик.

— Кто ж его охранять будет? Там кроме кочегаров да механиков никого. И те свои. Да и… — патрульный понизил голос, — кто ж полезет в эту пеклу?

В это время появились капитан Ларсен и старший стюард.

— Ну? — рявкнул капитан.

— Здесь не охранялось, — сказал Артём, глядя на дверь. — Значит, сюда мог пройти кто угодно. И мальчик, и убийца.

— Завтра, — отрезал Ларсен, ткнув пальцем в палубу. — Утром, со светом, с полной командой. Сейчас там темно, как в преисподней. Вы не знаете пути. Пропадёте сами, ещё и аварию устроите. Все по каютам. Поиски продолжим наверху.

Приказ был железным. Друзьям ничего не оставалось как вернуться обратно. В каюте писаря воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая гулом судовых механизмов, который теперь казался зловещим пульсом.

— Надеюсь, Джимми просто спрятался как тогда... — Тихо бросил Ли Мин, устало опускаясь на стул.

— А листовка? — Начал Артём, — может значить всё, что угодно. Но если убийца из РСДРП, возможно, у него тут есть свои среди матросов. Может быть ему помогают. Всё становиться запутаннее!

Артём отчаянно махнул рукой.

— Хокка, — проговорил Нимаха, глядя на свою руку, где тигриный шрам под рукавом снова начал слабо ныть. — Он показал дверь. Не скрывался. Показал. Зачем?

— Значит Хокка показал тебе это место? Странно. Может хотел, чтобы мы спустились? — предположил Ли Мин. — В ловушку? Или… чтобы мы увидели то, что должны увидеть, раньше других?

Вопросам не было конца. Ответов не было ни одного. Только тревога, ползучая и холодная. И образ: угольная ладонь на белой краске и багровая искра в чёрном камне на груди у воина из древней легенды.

Спали они урывками, сидя, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Рассвет был ещё далеко. Но друзья уже знали, что внизу, в царстве жары, пара и рёва механизмов, их ждал ответ.

Но что ещё ждало их там, в кромешной тьме, где угольная пыль въедается в лёгкие, а стальные стены хранят шепот пара и тайну?

Глава 6. Признаки чужого.

Утро встретило «Океаниду» не ярким рассветом, а медленным, тоскливым просветлением свинцовых туч. Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахом моря и угольной гари. Где-то с севера в клубах тумана появлялся Владивосток и нависшие над ним сопки. На мостике, куда Артём поднялся по свистку вахтенного, капитан Ларсен стоял, впившись пальцами в полированные поручни, как будто пытаясь сжать сталь.

— Ну, детектив? — бросил он, не оборачиваясь. — Нашли своего призрака? Или мальчишку, которого, возможно, уже выбросили за борт?

— Мы близки, — твёрдо ответил Артём, прислоняясь к переборке. — И у нас достаточно материалов, чтобы доказать невиновность офицера Бельского. Улики против него сфабрикованы. То, что считали пороховыми следами, всего лишь угольная пыль. Кроме того, орудием убийства является обрез, а не его револьвер. Мотив на убийство у Бельского отсутствует. Его можно и нужно освободить из-под стражи.