На краю Империи: Призрак на рейде.

Ларсен медленно повернулся. Его глаза, цвета выцветшей на солнце стали, были полны скрытого гнева и даже глубокой, усталой ярости.

— Освободить. Хорошо. Пусть идёт. Но рейд не отменяется. Этот корабль какой-то позор для моей карьеры. Пока убийца здесь, мы не двинемся с места. А если ваш офицерик, получив свободу, вдруг решит свести счёты с жизнью или ещё чего удумает… — капитан сделал шаг вперёд, и Артём почувствовал, как сжалось пространство. — Ответственность ляжет на вас. Лично. И ваш пропуск в ад я оформлю без проволочек. Понятно?

— Понятно, — холодно кивнул Артём. — А мальчик? Джимми?

Ларсен отвернулся, глядя на хмурый горизонт.

— Не найден. Не объявился. Двести человек на борту, ребёнок может раствориться. Или его растворили. А он, кстати, ваш свидетель, детектив. Отличная работа.

Этот удар пришёлся точно в цель. Артём стиснул зубы, чувствуя кислый привкус вины. Они отпустили мальчика одного, напуганного и болтливого. Они были ответственны за его исчезновение.

— Ладно, — добавил капитан, немного смягчив тон. — Я предупредил людей с нижних палуб и из машинного отделения, что бы сотрудничали с вами. Постарайтесь закончить там побыстрее.

Несмотря на своё недовольство присутствием частных детективов на судне, капитан Ларсен помнил, что у них есть официальное разрешение полиции на проведение следствия. Поэтому с разрешения капитана и под недобрым взглядом старпома, сыщики спустились вниз. Это был не просто переход на другую палубу, а скорее погружение в иную вселенную.

Пространство здесь ощущалось напряжённым, спёртым, пропитанным запахом немытого тела, дешёвого табака, влажной шерсти и чего-то кислого, то ли прокисших щей, то ли ржавой воды.

Гул машин, наверху остававшийся далёким, едва уловимым фоном, здесь преображался. Тот звук спускался вниз, уплотнялся и превращался в физическое давление, ритмичное, монотонное, оно било в барабанные перепонки, отдавалось глухой вибрацией в груди, заставляло дрожать тонкие стёкла иллюминаторов и подрагивать края потрёпанных одеял. Казалось, сам корабль дышит где‑то рядом, тяжело, хрипло, неумолимо.

Длинные, низкие кубрики тянулись вдаль, теряясь в полумраке. Они были плотно заставлены койками в два яруса, деревянные рамы скрипели при каждом движении судна, а пружины стонали, как бы жалуясь на свою многолетнюю службу. Серые одеяла, повешенные кое‑где как импровизированные перегородки, свисали лохмотьями, создавая иллюзию уединения, которого здесь никогда не было.

Всё вокруг было выкрашено в унылый серо‑зелёный цвет, тусклый, болезненный оттенок, жадно поглощавший скудный свет редких электрических ламп. Их желтоватое свечение едва пробивалось сквозь закопчённые плафоны, бросая дрожащие блики на потёртые стены и оставляя глубокие тени в углах. В этих тенях прятались забытые вещи: потрёпанная книга с загнутыми страницами, кружка с трещиной, пара стоптанных ботинок, выставленных у нижней койки. На одной из верхних полок кто‑то прикрепил к стене фотографию. Это был выгоревший снимок улыбающейся женщины с ребёнком. Карточка покосилась, уголок отклеился и подрагивал в такт вибрации корпуса.

Сыщиков здесь встретили молчанием. Десятки глаз, усталых, подозрительных, откровенно враждебных, следили за каждым движением незваных гостей. Ли Мин сам вёл допрос на английском и немецком, ловя кивки и покачивания головой. Артём наблюдал, отмечая, кто отводит взгляд, кто слишком активно демонстрирует незнание.

Да, пропадали вещи. Ножик, табак, кусок сала. Нет, не знают, кто. Может, крысы. Может, сами друг у друга тырят. Никакого «лишнего» не видели. Все свои.

Пока Артём и Ли Мин бились о стену молчания, Нимаха отступил в тень. Он не слушал слова, он читал пространство. Его взгляд скользил по полу, отмечая следы: здесь прошёл человек в сапогах на жёсткой подошве, а там кто-то пробежал босиком. Охотник чувствовал потоки воздуха из вентиляционных решёток, улавливал посторонние запахи в общей вони. Его шрам под рукавом был спокоен, лишь изредка напоминая о себе лёгким, зудящим теплом.

И вдруг — толчок. Резкий, как удар хлыста. Боль прошла от предплечья до плеча, заставив вздрогнуть. Удэгеец замер, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Боль утихла, сменившись ровной, настойчивой пульсацией. Той самой, которую он чувствовал у двери на палубе. Эта пульсация вела, тянула куда-то уловив знакомый поток энергии.

Нимаха отступил от группы, следуя зову своей плоти. Он прошел по нижней палубе, завернул за угол и исчез в какой-то двери. Прошел по длинному полутёмному коридору. Этот коридор раздваивался в самом конце. Одна его ветвь вела вниз, к ещё более громоподобному гулу машинного отделения. Другая устремлялась в узкий, плохо освещённый проход, куда, судя по слою пыли, заходили редко. Охотника тянуло именно туда.

Он сделал несколько шагов внутрь этого коридора. Пульсация усилилась. И тогда удэгеец услышал. Не звук, а его эхо, слабое, сдавленное, похожее на стон, затерянное в общем рокоте корабля. Оно шло из самой глубины коридора.

Нимаха двинулся быстрее, бесшумно ступая по металлическому настилу. В конце прохода располагалась дверь, обычная, техническая, окрашенная в тот же унылый цвет, что и стены. Ручка была перекручена отрезком толстой проволоки. Грубая, но эффективная задержка снаружи.

Из-за закрытой двери послышался звук. Это был не стон, а скорее приглушённый, полный отчаяния скрежет. Он напоминал царапанье гвоздя по металлической поверхности.

Нимаха одним движением сорвал проволоку и дёрнул ручку. Дверь подалась.

Камора была крошечной кладовкой для старого троса и краски. Воздух стоял леденящий, затхлый, пахнущий плесенью и страхом. На полу, прислонившись к ящику, сидел Джимми. Лицо его было испачкано слезами, грязью и чем-то тёмным, возможно, кровью из разбитой губы. Руки, красные от ссадин, судорожно сжимали старую, зазубренную лопату для угля. Рядом валялись перепиленные, вернее, перетёртые об её лезвие верёвки.

Увидев Нимаху, мальчик не закричал. Он просто замер, его огромные глаза наполнились не верой, а таким бездонным, животным ужасом, что сердце охотника сжалось. Мальчик явно боялся, что это снова «они».

— Всё, — тихо сказал Нимаха, опускаясь на корточки. — Я друг. Всё кончилось.

Охотник говорил по-русски, мальчик явно не понимал его речи, но в этой ситуации значение слов не было важным. Джимми выдохнул. Длинный, скулящий звук, и слёзы хлынули снова, но уже тихие, освобождающие. Нимаха осторожно взял его на руки, мальчик был лёгким, как птенец, и понёс его обратно, к свету и людям.

Каюта писаря снова стала штабом, но теперь в ней царила не тревога, а сосредоточенная, жёсткая энергия. Джимми сидел у стола, укутанный в чей‑то грубоватый шерстяной плед с обтрёпанными краями. Плед сполз с плеча, обнажая край сырой от пота рубашки. Мальчик дрожал, не от холода, а от внутреннего напряжения, от того, как в нём боролись остатки страха и нахлынувшее осознание важности момента. Его пальцы, бледные и слегка дрожащие, сжимали край столешницы так, что костяшки побелели.

Но глаза его уже не были глазами испуганного мальчика. В них горела лихорадка, не болезненная, а яростная, немного даже одержимая. Зрачки расширились, отражая пляску теней от качающейся лампы, а взгляд метался между лицами собравшихся, словно оценивал, кому можно доверить то, что рвалось наружу. В этом взгляде читалась решимость: он больше не жертва обстоятельств, теперь он важный свидетель, хранитель ключа к разгадке.

— Я… я услышал их, — говорил он, глотая горячий сладкий чай, который Ли Мин настоял на травах из своего запаса. — Лорда и того японца. Они говорили, что нужно опередить вас, про кого-то внизу… Я испугался и побежал. К шлюпкам. Хотел спрятаться, подумать…, и я споткнулся. О канат. И увидел… в щели, между палубой и бортом… ствол. Это была обрезанная винтовка. Я видел такие раньше, у парней в русских портах. Я даже ногой её задел, она звякнула.

Мальчик замолчал, вглядываясь в память.

— И тут он вышел. Из тени. Тот в серой куртке. Руки… всё в красных полосах, как будто его огнём драили. Он посмотрел на меня, и глаза у него были… пустые. Совсем пустые. И он что-то сказал, хрипло, будто глотку ему пережали, но я не понимал, что он говорил. Это был ваш язык, русский. А потом он ударил. Не кулаком. Чем-то тяжёлым, мягким… в голову. И всё.

Джимми потрогал шишку на затылке.

— Очнулся я уже там. В темноте. Рот заткнут, руки связаны. Я долго просто лежал, боялся. Потом начал тереть верёвки об пол. Ничего не получалось. Потом нащупал ту лопату… она валялась в углу. Стал пилить. Руки онемели, ссадины… но я допилил. А дверь не открывалась. Я стал стучать, кричать… но меня, наверное, не слышали за шумом. Или… никто не хотел слышать.

Ли Мин положил руку ему на плечо.

— Ты был очень смел, Джимми. Ты почти в одиночку раскрыл дело. Теперь мы знаем, кого искать. Ты запомнил его лицо?

Мальчик кивнул, сглотнув.

— Запомнил. Такое не забудешь. И голос… и то, что он оглянулся, перед тем как ударить. Кивнул кому-то. В темноте за углом кто-то был.

Артём и Ли Мин обменялись взглядом. Сообщник? Возможно кто-то из команды?

Позже, Артём поднялся на палубу и направился к тому самому месту у спасательных шлюпок, туда, где Джимми, по его словам, увидел обрез и столкнулся с незнакомцем. Ветер здесь был сильнее. Он трепал полы пальто, свистел в снастях и доносил до слуха приглушённые звуки корабля, скрип дерева, лязг металла, отдалённый гул голосов где‑то в глубине судна.

Сыщик остановился у фальшборта, внимательно осматривая поверхность досок. Обреза, конечно, уже не было, словно его и не существовало вовсе, будто бы всё это оказалось игрой воображения напуганного мальчика. Но следы всё же остались.

Артём присел на корточки, вглядываясь в детали. На тёмном дереве, покрытом слоем старой краски и морской соли, отчётливо виднелись свежие царапины, тонкие, неровные борозды, оставленные стволом оружия, когда его торопливо вытаскивали. Артём провёл пальцем по одной из них, края были острыми, не успевшими сгладиться под воздействием ветра и влаги.

Рядом, на участке проржавевшего металла, там, где краска давно облупилась, обнажив рыжую поверхность, сохранились едва заметные следы. Кто‑то выдернул обрез резким движением, от чего ржавчина немного осыпалась рыжим порошком, точно металл на мгновение ожил под чужим прикосновением.

Палуба под ногами слегка покачивалась, напоминая о том, что они всё ещё на рейде, вдали от берега и привычной опоры. Тени от шлюпок удлинились, вытянулись по доскам, как бы пытались дотянуться до Артёма и шепнуть что‑то на ухо. Где‑то над головой пронзительно крикнула чайка, и звук этот, резкий и одинокий, разорвал тишину, вернув сыщика к реальности.

Он выпрямился и ещё раз окинул взглядом место происшествия, запоминая каждую деталь, царапину, след, неровность поверхности. Всё это складывалось в немую картину недавнего события, в которой пока не хватало главного: лица того, кто держал в руках обрез, и цели, с которой он здесь появился.

Артём медленно повернулся и направился обратно к лестнице, ведущей вниз. В груди нарастало знакомое чувство: дело, казавшееся поначалу запутанным, начинало обретать очертания. Он вернулся в каюту.

Там его ждала делегация. Капитан Ларсен, старший стюард и уже освобождённый Александр Бельский. Офицер был бледен, глаза лихорадочно блестели, но он стоял прямо, и в его позе была новая, стальная решимость.

— Господа, — начал он, и голос его дрогнул лишь на секунду. — Нет слов, чтобы выразить… Я ваш должник на всю жизнь.

— Ваша свобода, для нас лучшая благодарность, — отрезал Артём, но Бельский покачал головой.

— Нет. Этого мало. Я помогу, чем могу. Я должен.

Старший стюард, глядя на Джимми, промычал:

— Мальчишке повезло. Но за такое самовольство и глупость он ещё ответит. Всю посуду на камбузе отмоет.

— Позже, — резко сказал капитан Ларсен. Его взгляд упал на листовку РСДРП, лежавшую на столе. — Итак. Убийца, человек в сером, с ожогами, возможно, связанный с этими… революционерами. Возможно у него есть сообщник, может быть кто-то из матросов. И они скрываются внизу. Значит, прочёсываем нижние палубы. Весь экипаж. Найдём и скрутим. Дело закрыто.

— Это не городская трущоба, капитан, — спокойно, но твёрдо возразил Артём. — Это стальной лабиринт. Он знает его лучше нас. А если у него есть хоть один сообщник среди двухсот человек команды, то предупредит. Если их несколько, они могут устроить диверсию. Пожар, поломку в машине. Мы получим хаос, панику и, возможно, трупы. А он ускользнёт в суматохе. Нет. Нужна тихая охота. Точечная.

— Тихая охота, — с горькой усмешкой повторил капитан. — На моём корабле, полном пассажиров и скандала? Я даю вам последний срок. У вас есть сутки, детектив. Не больше. Потом я сам начну эту «зачистку», и будь что будет.

Он резко развернулся и вышел, едва не задев плечом дверной косяк, движение выдавало скрытое напряжение. Старший стюард, ссутулившись, поплелся следом, шаркая подошвами по ковровому покрытию; его тень, вытянутая и искривлённая светом электрической лампы, на мгновение растянулась по стене, прежде чем исчезнуть за дверью.

В каюте повисло тяжёлое молчание. Оно заполнило пространство, приглушив даже привычный гул парового двигателя и мерный стук насоса где‑то в недрах судна. Ли Мин медленно провёл ладонью по лицу, стирая следы усталости, затем глубоко вздохнул и взял со стола листовку.

— Преступник оставил это для нас, — задумчиво проговорил он, разглядывая послание. Его пальцы слегка дрогнули, когда он провёл по напечатанным строчкам. — Предупреждение или насмешка? Что он хотел нам сказать?

Бельский, всё это время, молча наблюдавший за происходящим стоя у иллюминатора, осторожно выдвинулся вперёд. Его лицо, освещённое сбоку, выглядело серьёзным.

— Может, мне присмотреть за Джимми? — негромко предложил он. — Если убийца узнает, что он снова на свободе и может его опознать… ему захочется заставить мальчика замолчать. Теперь уже навсегда.

Артём на мгновение замер, взвешивая слова Бельского. В каюте стало так тихо, что было слышно, как плещутся волны о борт судна, ритмично, монотонно, точно отсчитывая секунды до чего‑то неизбежного. Затем он коротко кивнул:

— Да. Вы будете его охранять. Джимми, а ты будешь с господином Бельским. Ни шагу в одиночку. Понятно?

Мальчик, сидевший у стола, поднял глаза и в них мелькнуло облегчение, смешанное с благодарностью. Он кивнул, чуть заметно, но твёрдо:

— Понятно, — прошептал он, и в этом коротком слове прозвучало столько невысказанного, страх остаться одному после всего с ним произошедшего, надежда на защиту и робкое ощущение, что теперь, всё обойдётся.

Когда Бельский увёл Джимми, в каюте остались только трое. Сумерки снова сгущались за иллюминатором. Артём разрабатывал план «тихой охоты». Ли Мин думал о том, как вычислить сообщника через пропавшие вещи и доступ к еде.

Нимаха же смотрел в одну точку на стене. Его лицо было непроницаемо, ни дрожи век, ни движения губ, ни отблеска мысли, а только застывшая маска, за которой бушевала невидимая буря. Наконец он произнёс, и его голос прозвучал глухо, как эхо из глубокого колодца:

— Хокка показал дверь вниз. Возможно, он знал, что преступник унес мальчика туда. Он… пытался показать мне путь...

Охотник повернулся к друзьям. В его глазах, всегда таких спокойных, холодных и ясных, как горные озёра, теперь горел тревожный огонь. Не пламя ярости, не вспышка гнева, а холодный, мерцающий свет, подобный отблеску далёкой кометы, завораживающий и пугающий одновременно.

— Почему?

Где-то снаружи глухо ударила волна о борт корабля, и этот звук, низкий и гулкий, словно откликнулся на вопрос, повисший в воздухе. Нимаха снова замолчал, но теперь его молчание было наполнено ожиданием, теперь он прислушивался к чему‑то, что могли слышать только он и ночь.

Глава 7. Кровь и уголь.

Решено было быстро, без долгих обсуждений. Артём провёл рукой по лицу, смахивая усталость, но в его глазах горел холодный, сосредоточенный огонь.

— Нужно спуститься вниз. Обыскать машинное отделение, угольные трюмы. Последнее место, где он мог схорониться, пока капитан не испортил всё своими радикальными методами. — Сказал он.

— Один, — отрезал Нимаха, не глядя на друзей. Его голос был твёрдым, как гранит. — Я пойду один. Внизу темно, тесно, шумно. Мои глаза увидят то, что ваши не заметят. Мои уши услышат шаг на фоне гула. А моя рука… моя рука поведёт.

Ли Мин хотел возразить, но Артём остановил его взглядом.

— Он прав. А мы останемся наверху. Сделаем вид, что всё идёт своим чередом, что мы всё ещё в тупике. Если у убийцы есть глаза и уши среди команды, пусть думают, что мы отчаялись и ждём утра для массовой облавы. Это может заставить его сделать неверный шаг. Или… это выманит его.

План был рискованным, но иного не оставалось. Друзья разошлись. Нимаха, скинувший мешающую движению верхнюю одежду охотника и оставшись в тэге, украшенной тонкой вышивкой, сплетающейся в изящные орнаменты и мягких сапогах улах, бесшумно растворился в служебном коридоре, ведущем вниз.

Артём и Ли Мин, напротив, неторопливо вышли на прогулочную палубу. Сумерки сгущались, густой чернильной завесой, медленно поглощая последние отблески заката. Воздух был полон солёной свежести моря и едва уловимой тревоги, окутавшей всё вокруг, словно туман.

Немногие пассажиры, осмелившиеся покинуть уютные каюты, кутались в тёплые пледы, ёжились от порывистого ветра и украдкой, с нескрываемым страхом, поглядывали на бескрайнюю водную гладь. Вдалеке мерцали огни Владивостока, тусклые жёлтые точки, рассеянные вдоль береговой линии, как рассыпанные кем‑то в спешке золотые монеты. Они манили и одновременно пугали, напоминая о земле, которая пока оставалась недостижимой.

Друзья специально выбрали этот маршрут, открытое пространство, где каждый их шаг и любой жест были на виду. Они бросали вызов невидимому наблюдателю: смотрите, мы здесь, мы не прячемся. Но в глубине души оба понимали, именно эта нарочитая открытость могла стать частью куда более сложной игры.

Их расчёт оправдался почти сразу. Из тени под мостиком плавно выплыли две фигуры. Лорд Монтегю, с привычной фляжкой в руке, и Кайдо Такаги, чьё бесстрастное лицо как всегда казалось маской из слоновой кости в свете зажигающихся судовых огней.

— А, наши неутомимые Диоскуры, — произнёс лорд Монтегю с лёгкой, ядовитой усмешкой. — Всё ещё ищете иголку в стальном стоге сена? Или уже смирились с тем, что иногда правосудие… не приуспевает?

— Мы ищем убийцу, милорд, — холодно ответил Артём. — А вы, кажется, слишком интересуетесь нашими методами. Или вас интересуют наши результаты?

— Любопытство, порок джентльмена, — парировал лорд Монтегю. — Особенно когда на кону стоят… определённые исторические артефакты. Карты, например.

Ли Мин сделал шаг вперёд, неторопливо и уверенно, как бы отметая всю царящую вокруг тревогу одним лишь своим видом. Он заложил руки за спину, выпрямился, и в этой позе читались выдержка и хладнокровие, отточенные годами. Его спокойный, размеренный голос, контрастировал с напряжённой атмосферой, рассекал сгустившийся воздух, наполненный шёпотами и тревожными взглядами.

— Вы отрицаете, что проникали в нашу каюту? Что обыскивали наши вещи?

— О, какие дикие обвинения! — Лорд Монтегю притворно-возмущённо поднял брови. — У меня есть свидетели, что я в то время играл в вист в салоне. А мистер Такаги… он медитировал, созерцая луну. Не так ли, Кайдо?

Такаги медленно кивнул. Он не сводил с Ли Мина своих тёмных, неотражающих глаз, в них не читалось ни эмоций, ни намёка на мысли, таящиеся за этой непроницаемой глубиной. Взгляд его был тяжелый, недвижимый, как отливка из свинца. Этот взгляд скользил по лицу Ли Мина, оценивал, искал малейшую трещину в невозмутимости торговца редкостями.

Ли Мин, не дрогнув, выдержал взгляд японца. Его поза не изменилась, руки по‑прежнему за спиной, спина прямая, но в уголках глаз на миг промелькнуло что‑то. Это был не вызов, а скорее спокойное осознание того, что игра продолжается.

— Истина часто лежит глубже, чем кажется на первый взгляд, Ли-сан. Иногда чтобы найти одно, нужно потерять другое. — Тихо проговорил Кайдо Такаги, вроде бы невпопад, но Ли Мин уловил скрытый смысл его слов. Глаза учёного чуть сузились, однако он не ответил.

— Хватит игр, — жёстко сказал Артём. — Мы знаем, что мистер Фортс вёз карту и вы были в курсе. Знаем, что вы за ней сейчас охотитесь, желаете заполучить своё назад. И знаем, что убили англичанина не вы. Но вы готовы забрать причину этого убийства. Скажите, что это за карта, и, возможно, это облегчит ваше положение.

Лорд Монтегю рассмеялся, коротко, сухо, без тени веселья.

— Моё положение, дорогой Волков, облегчит только эта карта в моих руках. Послушайте, давайте заключим сделку. Наш… ассоциированный сотрудник, Хокка Нупури, уже внизу. Если он найдёт вашего грязного убийцу первым, мы передадим его в ваши руки для торжества вашего провинциального правосудия. А карту заберём себе. Чистая сделка.

— А если первым найдёт Нимаха? — спросил Ли Мин.

Лорд Монтегю пожал плечами, сделав глоток из фляжки.

— Тогда вы можете просить что угодно. В пределах разумного, разумеется. Но спешу предупредить, Хокка не имеет привычки проигрывать.

— Мы не торгуемся с тенью, — отрезал Артём, разворачиваясь к ним спиной. — И не заключаем сделок с теми, кто парит вороном над чужим горем. Ищите свою карту. А мы найдём убийцу. И посмотрим, что окажется ценнее в итоге.

Артём отвернулся, не проронив больше ни слова. Он зашагал прочь вдоль перил, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в напряжённой тишине палубы.

Ли Мин последовал за ним без колебаний, сохраняя ту же невозмутимую осанку, руки по‑прежнему за спиной, походка ровная, размеренная. Он не оглянулся, но всем существом ощущал взгляды их недавних собеседников. Один был холодным и расчётливым, будто прицел винтовки; другой, горячим и яростным, полным невысказанных эмоций.

Спуск в машинное отделение был похож на прыжок в ад. Здесь сам воздух поменялся. Он стал густым, обжигающе горячим, пропитанным запахом раскалённого металла, машинного масла и едкого пота. Оглушительный рёв паровых механизмов бил по ушам, сливаясь в один непрерывный, сокрушающий гул. В багровом свете, льющемся из открытых топок мелькали фигуры кочегаров, полуобнажённые, покрытые слоем угольной пыли и копоти, похожие на демонов из древних мифов. Они бросали в жерла печей уголь тяжёлыми лопатами, и их движения были какими-то филигранно отлаженными, как в древнем ритуале. На Нимаху они смотрели с немым, усталым недружелюбием, ещё один чужак с верхних палуб, пришедший смотреть на их каторжный труд.

Нимаха не задерживался. Его тигр-шрам под рукавом, до этого лишь слабо пульсировавший, начал реагировать сильнее. От лёгкого зуда, к тёплому, а затем и к горячему давлению. Этот зов, словно привязь, влёк охотника к себе. Обходя гигантские, пышущие жаром цилиндры крайней паровой машины, он двигался глубже, к угольным бункерам.

Здесь было немного тише, но темнее и очень душно. Воздух висел тяжёлой, чёрной пеленой, состоящей из взвеси угольной пыли. Ею было покрыто всё: стены, потолок, сложенные в углу инструменты. Свет одиноких ламп с решётками пробивался с трудом, создавая зыбкие островки жёлтого сияния в царстве угольной тьмы.

Шрам горел теперь ярко, посылая вверх по руке чёткие, ритмичные импульсы. Нимаха свернул в узкий проход между гигантской грудой угля и стальной переборкой трюма. Здесь пахло не только углём. В обычные запахи машинного отделения, которые Нимаха уже изучил, вплетались чужие нотки ржавчины и человеческого страха.

И тут его взгляд зацепился за нечто странное. В дальнем углу, там, где тусклый свет электрической лампы едва пробивался сквозь наполненный черной взвесью воздух, у самой переборки одна из досок обшивки была чуть сдвинута, всего на ширину пальца, от массивного шпангоута. Она как бы нарочно чуть отступила, выдавая свою тайну.

За ней, зияла чёрная глубокая щель, неровная, как будто прогрызенная временем и сыростью. Мрак внутри казался осязаемым. Он манил и одновременно предостерегал, обещая укрыть от чужих глаз, или поглотить без следа. Это был лаз, тайный проход, чьё-то убежище, хранимое кораблем как сокровенная тайна, скрытая от любопытных взоров...