Потерянный мир. Книга Первая

- Да, - кивнул Тафари. - Визидария процветала. Дети подрастали. Самые талантливые после школ шли в Мастерские и становились ремесленниками - теми, кто творил настоящее волшебство. Мастерские напоминали сразу лаборатории, заводы и университеты в одном лице. Это было сердце науки, культуры и силы всей страны. А самой знаменитой, в которой работал мой предок, была мастерская Стоунбон…

- Стоунбон, - повторил Стурла, чавкая с набитым ртом, - звучит красиво.

- Переводится как «каменная кость», - пояснил Итиро.

Тафари кивнул и продолжил:

- Никто точно не знает, откуда взялись малумы. Они явились внезапно. За одну- единственную Ужасную битву, которая длилась всего несколько дней, они вырезали лучших визидаров. В первую очередь - ремесленников, мастеров чар. Сожгли почти все мастерские. Мой прадед рассказывал: перед падением Визидария успела спрятать в мире людей десятерых. Десять самых прославленных мастеров. Они должны были однажды вернуться и возродить страну. Мы с вами - из этих десяти Прославленных родов. Мы найдём свою Родину. Соберём заново толы, вернём ауксилы… и, может, изобретём вновь самый главный предмет - тот, о котором до сих пор ходят легенды. Волшебные палочки. Невероятно, но визидарцы их создали. А потом, как вспоминала бабушка Атва, все палочки разом потеряли силу. И стали просто мусором. Почему - никто не знает.

- Но мы обязательно разберёмся, - улыбнулся Итиро. - Когда соберём всех десятерых из рода Ремесленников. Смотрите-ка, нас уже трое!

- Рассказываешь ты красиво, Тафари, - проворчал Стурла, отодвигая пустую тарелку. - Только, похоже, нас ты и не искал вовсе. Забрался в такую глушь - попробуй найди. Спрятался от всех, умник.

Он сердито засопел себе под нос и отвернулся к окну.

- Не обижайся на него, - шепнул Итиро Следопыту, - он устал сюда добираться. Но вообще, у Стурлы очень доброе сердце.

- Я знаю, - мягко ответил Тафари и снова широко улыбнулся, - я давно для себя решил, отказаться от обид. Это глупо. Знаешь, какой у меня секрет, который помогает найти язык с любым живым существом?

- Какой?

- Как только встречаю на пути нового человека, про себя говорю ему: «Счастья тебе, незнакомец». И потом слушаю. Почти всегда происходит чудо. По-настоящему плохих людей мало. И мне кажется, это всегда больные люди. Что-то у них внутри сломано…

- Согласен, - кивнул, вернувшись в беседу, Стурла. - А какой у тебя, кстати, ауксил, Следопыт? - перевёл он тему в нужное русло.

- Вот этот, - Тафари показал крыло мыши на груди, - Оно даёт память и дарует мудрость. Обладатель крыла говорит на всех языки мира и на языках многих животных. Я объединил племена саванн, потому что мог их понять, и меня в этих землях сделали главным жрецом. Но всю жизнь у меня была ещё одна цель: истреблять малумов. Как делал мой отец и его мать. Они заманили целую стаю этих тварей в нору ещё до моего рождения. И заперли их там. В полнолуние малумы обычно вылезали по одному- двое - в поисках пищи. Бабушка с отцом дежурили у ловушки. Теперь это делаю я. И до сих пор, каждое полнолуние, они выползают. Я знаю, как убить одного, но как выжечь само гнездо - пока не придумал.

- А где оно? - спросил Стурла, насторожившись. Он мгновенно вытер жирные пальцы об штаны, схватился за топорик и посмотрел по сторонам.

- Это колодец. И он прямо под этим домом.

Итиро невольно вздрогнул. Малумы - так близко…

- А, вот оно что! - воскликнул Стурла. - Поэтому ты и забрался в такую глушь, подальше от всех. Ты как страж у врат Хельхейма - стоишь и не пускаешь тварей наружу.

- Но как ты их высматриваешь? - спросил Итиро. - Говорят, для нас они невидимы.

Тафари усмехнулся, но в глазах мелькнула усталость.

- Я нашёл способ. Малум становится видимым, если напьётся крови визидарца. Приходится жертвовать своей. Я беру кровь, разливаю по чашам и ставлю у края норы. Они чуют, лезут - и тогда я их бью. Но после каждой такой ночи я неделю провожу в слезах Плачущего дерева, восстанавливая силы. Сегодня как раз полнолуние. И я рад, что вы здесь. Может, вместе придумаем, как наконец навсегда завалить этот проход?

Визидарцы переглянулись и без лишних слов решили осмотреть нору прямо сейчас. По винтовым скрипучим лестницам и шатким переходам спустились в большой подвал, больше похожий на лабиринты пещеры.

Оказалось, дом стоял на огромном каменном колодце, вцепившись в его неровные выступы, со временем здание покосилось, но всё ещё держалось. В обширном его подвале стало видно, как то одну, то другую часть дома укрепляли, возводя каменные арки, подпирая перекладинами, закладывая проходы кирпичами. Предки Итиро обнесли колодец каменной площадкой и возвели над ним низкую башенку. Тафари рассказывал: пока здесь жили его родичи, они придумывали всё новые ловушки. Но завалить яму так и не сумели.

- Не бойтесь, - успокоил Следопыт. - Много лет назад малумов здесь было полно. Теперь остались считанные единицы.

Глубоко внизу что-то шевелилось - едва слышный, скребущийся шорох, от которого по спине Итиро побежали мурашки. По краям норы стояли чаши, в которых пенилась странная зеленоватая жидкость.

- Моя кровь не алая, - пояснил Тафари. - Она изумрудная.

Стурла подобрал камень и швырнул вниз. Все трое замерли, слушая, как тот летит, гулко ударяясь о стены. Падал долго, очень долго.

Итиро достал Огненную палочку, разжёг ею один из булыжников, подержал, пока пламя не разгорелось ярче, и сбросил вниз. Камень летел, освещая неровные чёрные стены в потёках слизи и копоти, но вскоре свет погас, и тьма снова сомкнулась.

- Бездонный, - подытожил Стурла.

- Даже не знаю, что делать, - в отчаянии сказал Итиро, - Стурла, есть какие-то идеи?

- Ну, может применить мой тол? – задумчиво сказал коротыш.

- Как он здесь поможет? – пожал плечами Итиро.

- Попробуй, - сказал Тафари, не отрывая глаз от ямы. - Мы пока не знаем, что сработает. Значит, пробуем всё подряд.

Стурла взмахнул браслетом:

- Аурум!

Ничего. Ни искры, ни шевеления. Видимо, в этой земле золота не было и в помине.

- Аргентум! - крикнул Стурла громче и снова рубанул рукой по воздуху.

В тот же миг яма вспыхнула ровным, холодным белым светом. Колодец оказался древними серебряными копями - сплошной металл.

Тафари подскочил, глаза загорелись:

- Мы спасены! Вы знаете, что слёзы Плачущего дерева раздувают любой металл? Поэтому их никогда не собирают в стальную посуду - она вспенивается, кипит и разрастается вдесятеро. Скорее наверх!

Они гурьбой выскочили из подвала. И тут же принялись за дело почти не договариваясь: начали подкапывать ту часть стены, что была ближе всего к огромному глиняному горшку с деревом. Стурла безжалостно рубил лианы, которыми Плачущее дерево опутало ёмкость. Тафари, сбросив пиджак и рубашку, голый по пояс, яростно рыл подкоп под стеной подвала. Итиро же с рвением прокладывал канаву в земле - ровную, наклонную, чтобы слёзы из горшка потекли прямо к дому.

Время поджимало. Вечер надвигался быстрее, чем они успевали копать.

Когда до конца работ оставалось совсем чуть- чуть, солнце село.

- Времени нет! Бросайте всё! - рявкнул Тафари. - Сейчас опрокинем горшок - и жидкость сама размоет остатки земли.

Итиро заставил Огненную палочку вспыхнуть ярче и воткнул её в кору баобаба, как факел.

Визидары, потные, усталые, вымаранные в грязи, бросились к горшку. Итиро уже подкопал его снизу, но перевернуть такую махину даже втроём оказалось не так то просто. Налегали со всех сторон, пыхтели, скользили по влажной земле, раздув щёки от напряжения, - горшок стоял как влитой.

И вдруг все трое замерли - из подвала донеслось громкое чавканье, множимое эхом - жадное, мерзкое. Кто-то с бульканьем и хрипами, пристанывая, глотал жидкость.

Визидары обернулись.

У одной из чаш с кровью медленно проявлялось существо. Из тьмы проступала фигура, издали похожая на человеческую, но с неправильно длинными руками и ногами, на которых суставы выпирали чудовищно утолщёнными узлами. Череп малума был сплющен сверху, будто срезан ножом. Шеи почти не существовало - кожа между головой и плечами собралась в толстые складки. Тело покрывала тёмно-зелёная, почти чёрная кора - сморщенная, высохшая, в трупных пятнах. Но это была не кора, а лоскуты человеческой кожи, грубо сшитые, кое-где с кривыми татуировками и старыми шрамами. Словно из тысяч обрезков слепили человека и небрежно запекли.

Глаза малума глубоко вдавленные, янтарно-кровавые, с белыми зрачками - смотрели не мигая. Безгубый рот раскрылся, обнажив кривые острые зубы, покрытые чёрной жижей и запёкшейся кровью. Кисти напоминали паучьи лапы: пять длинных, изогнутых пальцев с когтями-лезвиями.

Существо издало звук - визгливый, многоголосый крик десятков людей, которых режут одновременно. От него волосы Итиро встали дыбом.

Малум повернул голову к визидарам, поднялся на ноги и шагнул вперёд.

Стурла выхватил меч и одним ударом перерубил последние лианы, державшие горшок. Визидарцы с утроенной силой навалились на глиняную громаду - и наконец-то перевернули её.

С оглушительным треском горшок сдвинулся, покатился и раскололся. Слёзы Плачущего дерева хлынули вниз сплошным потоком, смывая землю, снося фигуру малума и второго, который только вылез, но успел напиться крови.

Стенки колодца задрожали, вспенились серебром и начали смыкаться. Но реакция не остановилась: пузырящаяся масса полезла вверх столбом пены, пробила потолок подвала, толстой извивающейся струёй вырвалась наружу. Дом подбросило, словно игрушку, и разнесло в стороны.

...Когда трое выбрались из-под обломков, кашляя от грязи, покрытые серебряной крошкой, дома уже не существовало. Вместо него стояла застывшая вспученная серебряная глыба, напоминавшая замки из песка, которые возводят дети на побережье.

Они отошли подальше, глядя на руины. За спиной раздался громкий треск. Визидарцы едва успели отпрыгнуть - лишённое корней и опоры, рухнуло Плачущее дерево. Оно легло поперёк серебряной массы, как поверженный в бою великан.

- Жаль твоего дворца, - вздохнул Стурла, стирая с лица грязь.

- И Плачущего дерева, - добавил Итиро.

- Пустяки, - рассмеялся Тафари, сверкнув белоснежными зубами. - Это не такая уж большая цена. Я счастлив, что мы разорили логово. Вещи - они всего лишь вещи. Когда теряешь их, какими бы ценными они ни были, главное за этим - не потерять себя. Всё, друзья, всегда к лучшему!

Итиро с трудом отыскал среди обломков Огненную палочку - та слабо мерцала в почти полной тьме, словно угасающий уголёк в кострище. Освещая её дрожащим светом окрестности, визидары принялись собирать уцелевшее имущество.

Тафари ликовал, точно ребёнок, когда нашёл почти невредимым сундук с гардеробом. Вскрикивая и пританцовывая, он смешно подпрыгивал и кружил вокруг своего скарба – груды костюмов и лакированных штиблет.

Когда все наконец отмылись от грязи, Следопыт с наслаждением облачился в алый костюм-тройку, нахлобучил шапочку-трюфель, аккуратно завязал на ботинках красные шнурки, поправил кожистое крыло летучей мыши и с довольным видом гордо объявил:

- Я готов. Уходим прямо сейчас.

Троица отправилась к берегу. Первым шёл Итиро, за ним – Тафари, Стурла же семенил следом, грозно размахивая топориком. И лесные тени отступали вглубь.

На берегу, густых кустах под обрывом Тафари хранил свою лодку. Вдвоём с Итиро они столкнули её на воду, забрались внутрь.

Вода тревожно билась о бока судёнышка, шептала тысячами невнятных голосов, глухо постукивала, хватаясь мокрыми руками волн за хлипкие доски, пыталась остановить путников. Но герои решительно взялись за вёсла, а Стурла, сопя, молча выхватил Огненную палочку у Итиро, ловко устроился на корме и стал освещать путь впереди.

- Куда теперь направляемся? - спросил коротыш, глядя на Следопыта.

- За моим толом. Он спрятан у племени ваконьинго. Воинственные гномы, обосновались у подножия Килиманджаро. Я как-то пытался с ними говорить - бесполезно, в беседы не вступают.

- С гномами я всегда найду общий язык, - усмехнулся Стурла и махнул рукой. - Веди нас к ним.

Доплыв до противоположного берега, визидары быстро соорудили ночлег.

Казалось, только заснули, как их разбудил Тафари - только небо окрасилось рассветом, он уже скакал вокруг спящих, разминая плечи, и гортанно вскрикивал от радости. Увидев, что Стурла с Итиро наконец продрали глаза, он широко улыбнулся:

- Э-гей, подъём! Понюхайте воздух! Ну-у-у, чем пахнет?

Стурла сонно потянул носом:

- И чем же?

- Счастливым днём! - Тафари расплылся в улыбке ещё шире.

- И с чего ты взял, что он счастливый? - буркнул коротыш.

- А хотя бы с того, что я его ещё никогда не видел прежде!

- Вот же, Одину тебя в штаны, - нахмурился Стурла и, повернувшись, попытался уснуть, но Тафари снова стал его тормошить.

...После скорого завтрака Следопыт опять вскочил первым - будто боялся опоздать на неведомую встречу. Глаза его горели, голос звенел:

- Ну что, друзья! Есть у визидарцев такая поговорка: «Добра - под ноги, здоровья - в руки, ума - в голову!» В дорогу, не теряем времени!

- Да что ж ты такой неугомонный. И до кустов сходить не дашь, - завопил Стурла, - а викинги говорят: Облегчись на дорогу, так и путь будет короче, и не обделаешься!

- Ладно-ладно, пять минут на сборы, - примирительно одёрнул пиджак и поправил бабочку Тафари, - но не больше!

...По дороге к Килиманджаро Стурла и Итиро не раз убеждались: Тафари не зря носит прозвище Следопыт. Он ориентировался в этих краях так, будто каждый камень и каждый куст его старые знакомые. Всё замечал, всё чуял. Шёл по едва заметным звериным тропам, читал ветер, как открытую книгу. Легко предсказывал, когда хлынет дождь или задует суховей. Заранее знал, где и с кем они встретятся - будь то стая гиен, торговый караван или одинокий пастух.

В любом селении Тафари встречали с таким почтением, словно к ним пожаловал дух предков. Обычно его сажали на импровизированный трон у главного алтаря. Люди шли к нему нескончаемой толпой - с бедами, вопросами, просьбами. И он выслушивал каждого. Кому мог - помогал сразу, кого не мог - хотя бы утешал добрым словом и мудрым советом.

…Спустя несколько дней пути, наконец, показалась Килиманджаро.

Одинокая, величественная, она возносилась над саванной, увенчанная слепящей снежной шапкой, точно огромный пирог, политый сахарной глазурью на пустом столе.

- Да, такое не пропустишь, - выдохнул Стурла, глядя на гору.

Всю дорогу сюда, как его мягко ни успокаивал Тафари, Стурла до последнего опасался, что они пройдут мимо Килиманджаро - во фьордах Норвегии, говорил он, горы любят прятаться в тумане и обманывать путников. Но Килиманджаро не спрячешь - она стояла, как маяк, видимая за многие переходы.

Когда троица подошла к подножию вплотную, ноги уже гудели от усталости. Итиро всю дорогу мысленно звал духа Аширай Яшики: тот бы мигом перенёс их наверх, не дав даже вспотеть. Хорошо хоть с водой проблем не было - бамбуковая палочка щедро поила всех троих, сколько ни проси.

Восхождение начали, но помешали сумерки и пришлось разбить новый лагерь.

- Завтра к полудню будем на месте, - уверенно сказал Тафари, ловко орудуя во рту расщеплённой веткой странного дерева вместо зубной щётки, когда они поужинали у костра.

Стурла, наевшись досыта, предчувствуя конец нового этапа, заметно ожил. Да и снег на вершине горы вернул ему привычный нордический настрой. Всю дорогу коротыш изнывал от жары: отказывался снимать шлем, не желал расстёгивать куртку, ворчал, что путь тянется бесконечно.

А теперь, поглядите-ка! Его будто подменили. Подпевая сам себе старую балладу, Стурла вскочил и пустился в пляс вокруг огня - тяжёлые сапоги топали по земле, борода развевалась, глаза блестели от предвкушения. Даже Итиро невольно улыбнулся: глядя на такого Стурлу, верилось, что завтра всё сложится как надо.

Итиро с Тафари хлопали в ладоши и заливались смехом - Стурла зычно вскрикивал и плясал так лихо, будто и не было за плечами долгого изнурительного перехода. В финале коротыш театрально сорвал шлем, низко поклонился и тяжело плюхнулся рядом с Тафари.

Отдышавшись, он спросил:

- Ну вот, завтра найдём твой тол. А дальше-то куда?

Тафари пожал плечами:

- Не знаю.

- Как это не знаешь? - Стурла снова подскочил. - Ты же Следопыт! Поройся в своих вещах, поищи подсказку! Где-то же должно быть написано, куда нам дальше! Ты же должен знать адрес какого-нибудь визидарца!

- Однако, я его никогда не слышал. И, потом, у меня, кроме шапочки да крыла летучей мыши, ничего и нет, - улыбнулся Тафари.

- Что-нибудь из этого досталось тебе от предков? - поинтересовался Итиро.

- Да, и шапочка, и крыло. Они ещё из Визидарии. И переходят из поколения в поколение.

Тафари снял трюфель с головы. Втроём они внимательно его осмотрели - дело нехитрое для простой вяленой шапки. Повертели её, ощупали - пусто. Потом по очереди изучали крыло: Стурла даже понюхал его и лизнул кончик.

- А предки тебе ничего не передали устно? - спросил Итиро.

Тафари покачал головой:

- Нет.

- И что теперь делать? - растерялся Итиро.

Они замолчали.

Где искать следующего визидарца? Может, всё прояснится завтра, когда тол окажется в руках? Но тревожная складка вновь легла между бровей Стурлы. Он улёгся на импровизированную постель из жилетки, подпер щёки ладонями и затянул протяжную, тоскливую песню на норвежском.

Когда последний куплет затих, Итиро откинул с глаз угольную чёлку, заулыбался чему-то своему:

- Добрая, - протянул он, - ласковая песня.

- Это колыбельная, - пояснил Тафари. - О красоте севера, о младенцах, что засыпают в полярной тьме, пока звёзды поют им над ледяным фьордом.

Стурла кивнул, подтверждая.

- Чудесная колыбельная, - качнул головой Итиро, укладываясь.

- Наверное, все колыбельные мира прекрасны, - задумчиво проговорил Тафари, заложив руки за голову и глядя в звёздное небо. - Матери вкладывают в них всю любовь. Чтобы укутать словами ребёнка. Защитить от чар. Здесь, в Африке, у песен особый, сакральный смысл. Слышали ли вы о народе Химба?

- Нет, - подпёр щёки ладонями Итиро, приготовившись слушать.

- Живёт это племя на просторах Намибии. Я частенько бывал у них. Химба - длинноногие, статные, с выразительными оленьими глазами, тёмно-шоколадной гладкой кожей, которую они, вместе с волосами, натирают рыжей глиной.

Тафари подкинул в костёр пару поленцев, и огонь, обхватив их стал жадно обгладывать. Раздулся, засветил.

- Самое чудесное, как Химба растят детей. Когда мать ждёт младенца, она уходит из деревни слушать духов природы. И возвращается лишь тогда, когда те нашепчут ей песню будущего ребёнка. Женщина приносит её домой и поёт племени. Малыша ещё нет, а песня уже живёт в душе матери и отца. И когда он появляется на свет, родные встречают его той самой песней. Его песней. Она у них, как паспорт малыша. Только для него и только о нем.

Тафари посмотрел на притихшего Стурлу. Тот задумчиво поглаживал шлем.

- Будет эта песня сопровождать человека всю жизнь, - продолжил Следопыт. - И что бы ни случилось: провинился ли ребёнок или сделал что-то хорошее, племя ставит его в круг и поёт ему песню. Его песню. Как напоминание о том, какой он славный... И дети исправляются. Ведь никому не хочется быть плохим, когда с любовью тебе поют родные. Твою песню. Когда болеет, когда выздоровел, когда стал взрослым - он всегда услышит от племени знакомый напев. Его песню. И летит эта песня над человеком всю жизнь, будто охраняет. И услышит мир её в последний раз, когда он навсегда закроет глаза... Добрую. Полную любви. Его пенсю. Песню, которую сложила когда-то мать, призывая его дух на Землю...

Повисла щемящая тишина. Объединяющая, трепетная. Такие славные минуты - редкость среди мужчин. Но от этого они и ценны.

- Ну, дери тебя черти, Тафари, я понимаю - сражение, а тут-то чего душу то режешь без меча, - пробормотал Стурла, шмыгая носом, - вот же ж, умеешь ты перца подсыпать в глаза...

- У нас в семье тоже была своя колыбельная, - вдруг признался Тафари. - Бабушка пела её моему отцу, когда тот был крохой. Потом отец пел мне. А я... спою своим детям, когда придёт время.

- Спой! - попросил из темноты, ворочаясь на лежанке, Стурла, - хоть от мыслей дурных отвлечёшь. А то разбередил душу и в башку мысли всякие полезли тоскливые. Кручусь-мучаюсь, как рыба на сковороди - только вонять остаётся... Спой.

- Да ну… - смутился Тафари. - Я не умею так, как ты.

- И не надо как я. Спой по-своему, - настаивал коротыш.

- Ну, спой, - подхватил Итиро. - Интересно же, как звучит ваша колыбельная.

Тафари опустил голову, сверкнул зубами в улыбке:

- Ладно.

Он помолчал, собираясь с духом, а потом запел. Сначала несмело, с паузами, прислушиваясь к собственному голосу. Потом песня полилась на души слушавших плавно, тягуче, словно пчелиный мёд на тёплый кусок хлеба. И она была прекрасна, как звёзды в ту ночь над саванной.

Песня звучала на родном наречии Тафари - для Стурлы и Итиро слова оставались тайной, но от мелодии таяло что-то в сердце, поднималось нежностью в душе. Голос Тафари плыл над травами и камнями, и природа вокруг замерла. Затаила дыхание, прислушалась. Даже цикады смолкли. Когда последняя нота растворилась в ночи, Итиро спросил:

- А твоя колыбельная печальная… Надо было взять твоё крыло, чтобы понять. О чём она?

Тафари широко улыбнулся:

- Да, грустная. Ну, если переводить точно, то она о девушке Дилман. «Дилман, Дилман, бедная Дилман, - поётся в ней, - покинула она любимые края, и хоть живёт с любимым, но очень скучает по холмам и лиловым пустошам. Арканзас нравится Дилман, и городок их Эльдорадо. Но будет скучать Дилман по озёрам покинутого края и священным деревьям до конца своих дней. А когда умрёт, то станет птицей и полетит на родину».

Итиро резко заверещал, словно его придавило:

- А-а-а, Тафари!

- Что случилось, - напрягся Следопыт, осматривая Итиро.

- Так вот кто следующий визидарец - Дилман! И она в Арканзасе!

- Но Эльдорадо - это же выдуманный город, - несмело возразил Тафари.

- А я уверен, что он там есть, - тихо, но твёрдо сказал Стурла.

Все трое взметнулись, будто невидимая рука дёрнула их за рёбра. Они обступили костёр тесным кольцом - момент был волнительным. Пламя бросало отблески на их потрясённые лица.

- Значит, после того как найдём тол, - медленно проговорил коротыш, - держим путь в Арканзас?

- Получается, так, - кивнул Итиро.

- Ох, ну и дела… - протянул Тафари, качая головой. - Я с детства знал эту колыбельную, а никогда не думал, что в ней подсказка. Страшно подумать - если бы ты, Стурла, не запел сегодня…

- А это всё потому, - зевнул Стурла, укладываясь поудобнее обратно, - что в этом мире ничего не бывает случайно. Всё связано. И в итоге складывается именно так, как нужно.

- И тогда, когда нужно, - согласился Итиро. - Даже если порой кажется иначе.

- Нет, я теперь решительно не засну, - протянул Тафари. Зевнул и скоро мирно засопел.

Итиро со Стурлой переглянулись, устроились поудобнее и через пару минут у костра сопели уже три носа.

...Рано утром визидары в отличном настроении продолжили подъём по каменистой тропе, что вилась вверх, к вершине Килиманджаро, скрытой плотным, почти осязаемым туманом.

Его клочья были такими густыми, что лишь чуть шевелились, когда визидарцы проходили сквозь них.

- Как молочное желе, - прокомментировал Итиро, попытавшись схватить большой кусок тумана. И, честное слово, ему почти это удалось.

К полудню в серой дымке начали проступать странные деревья.

- Какие-то они неправильные, - пробормотал Стурла, задрав голову и щурясь на чудные стволы.

- Будто их нарисовал ребёнок, - согласился Итиро, не отрывая взгляда от удивительных веток.