Джейн Эйр

Где же между тем была Елена Бернс и почему я не проводила с нею этих беззаботных дней? Разве я забыла ее или чем-нибудь провинилась в ее невинном обществе? Мэри Энн Вильсон, без сомнения, во всем была гораздо ниже моей первой подруги: она умела только рассказывать забавные анекдоты и без умолку болтать о разных пустяках, между тем как Елена Бернс внушала своей беседой наклонность к удовольствиям высшего разряда. Никогда я не уставала ее слушать и, вполне сознавая ее превосходство над собою, всегда питала к ней чувство сильной и нежнейшей привязанности. Да и могло ли быть иначе, когда Елена во все времена и при всех обстоятельствах обнаруживала ко мне самую искреннюю дружбу, не возмущаемую никакими недостатками моего вспыльчивого характера?

Но теперь Елена Бернс была больна уже несколько недель, и я не знала, в какой из верхних комнат скрыли ее от моего взора. Она лежала, как мне сказали, не в больнице, вместе с другими пациентками, страдавшими гнилой горячкой, потому что болезнь ее была чахотка; и я воображала, в своем неведении, что время и медицинские пособия легко могут исцелить чахотку, как болезнь нисколько не опасную для молодой девицы.

Однажды вечером в начале июня я слишком долго оставалась в лесу с Мэри Энн. Отделившись, по обыкновению, от других девиц, мы зашли далеко, так далеко, что потеряли, наконец, дорогу и должны были о ней справиться в уединенной хижине, где жили старик со старухой, смотревшие за стадом полудиких свиней, которые кормились лесными желудями. По возвращении домой, мы нашли у садовой калитки верховую лошадь, которая, как мы знали, принадлежала доктору, ездившему в наш институт. Мэри Энн заметила, что, вероятно, кто-нибудь слишком болен, иначе в такую пору не послали бы за мистером Батсом. Подруга моя вошла в дом, а я осталась на несколько минут в саду, для того чтоб посадить коренья, собранные в лесу. Был чудный вечер, ясный и тихий; благоухание при выпавшей росе быстро распространилось по всему саду. Луна величественно выплывала на восточной части неба, тогда как пылавший запад обещал прекрасную погоду на другой день. Я наслаждалась вдоволь и от полноты души; но вдруг пришла мне в голову печальная мысль: «О, как мучительно теперь лежать в постели и ожидать смерти со дня на день! Ведь этот мир так прекрасен!».

В эту минуту отворилась садовая калитка, и оттуда вышел мистер Батс в сопровождении больничной сиделки. Когда доктор сел на свою лошадь и отъехал на значительное расстояние, я подбежала к этой женщине и спросила:

– Какова Елена Бернс?

– Очень слаба.

– Не к ней ли приезжал мистер Батс?

– Да.

– Что ж он говорит?

– Что ей недолго оставаться между нами.

Я поняла теперь смысл этой фразы, и ужас сковал мои члены. Я едва собралась с духом спросить, в какой комнате лежит моя подруга.

– Она теперь в комнате мисс Темпл, – отвечала сиделка.

– Могу ли я видеть ее, говорить с ней?

– О, нет, я не думаю. Да уж и поздно: ступайте в свою комнату и ложитесь спать, иначе вы простудитесь.

С этими словами сиделка заперла калитку. Я тихонько побрела в классную залу, где воспитанницы собрались около мисс Миллер, которая одна теперь еще отчасти смотрела за школьным порядком. Было девять часов, и мисс Миллер торопила девиц идти спать.

Скоро все мои товарищи погрузились в глубокий сон, между тем как я лежала с открытыми глазами, обдумывая средства увидеться с Еленой Бернс. Было часов одиннадцать, когда я встала, накинула капот на свои плечи и без башмаков отправилась через дортуар искать комнату мисс Темпл, которая была на противоположном конце дома. Свет безоблачного летнего месяца, пробивавшийся через узкие окна в галереях, указывал мне дорогу. Через несколько минут по запаху камфары и жженого уксуса я догадалась, что прохожу мимо детской больницы, – я ускорила шаги из опасения быть пойманной в этом месте, потому что дежурная служанка в больнице должна была сидеть всю ночь. Во что бы то ни стало, я решилась непременно видеть Елену Бернс, обнять ее, поцеловать и поговорить с ней, может быть, в последний час ее жизни.

Спустившись по лестнице, я прошла через два темные чулана, без шума отворила и заперла несколько дверей и, наконец, пройдя еще несколько ступеней, очутилась перед самой комнатой мисс Темпл. Свет пробивался через замочную скважину и с боков дверей; кругом царствовала глубокая тишина. Подойдя ближе, я нашла, что дверь была немного приотворена, вероятно, для того, чтоб освежить спертый воздух в этом жилище смертельной болезни. Не медля ни минуты, я дрожащею рукою взялась за дверь, отворила и вошла. Глаза мои искали Елену и боялись найти смерть.

Подле постели мисс Темпл стояла небольшая кровать, полуприкрытая белыми занавесами. Я разглядела под одеялом лежащую фигуру, но занавесы скрывали ее лицо: женщина, с которой я разговаривала в саду, сидела в креслах в полузабытьи; подле, на круглом столике, горела тусклая свеча. Мисс Темпл не было в комнате: после я узнала, что в это время она уходила в больницу к умирающей девушке. Я подошла ближе, отодвинула занавес и проговорила дрожащим голосом:

– Елена, спишь ли ты, мой друг?

Она поворотилась, и я увидела ее лицо, исхудалое, бледное, но совершенно спокойное: она так мало изменилась, что мои опасения на ее счет мгновенно исчезли.

– Ты ли это, Джейн? – спросила она своим ласковым голосом.

«О, нет, – думала я, – быть не может, чтоб она умирала. Все они ошибаются: умирающие не могут говорить так спокойно».

Я нагнулась и поцеловала свою подругу. Ее лоб, щеки и руки были холодны, но она улыбалась, как прежде.

– Зачем ты пришла сюда, Джейн? Уже поздно: я слышала, как пробило одиннадцать часов.

– Я пришла навестить тебя, Елена, мне сказали, что ты очень больна, и я хотела поговорить с тобой.

– Ну, хорошо. Ты пришла со мной проститься; это очень кстати: завтра, быть может, было бы уже поздно.

– Разве ты уезжаешь куда-нибудь, Елена? Не домой ли?

– Да, уезжаю в мой далекий дом – в мой последний дом…

– Нет, нет, Елена!

Я остановилась, пораженная глубокой скорбью, и слезы градом полились из глаз моих. С моей подругой сделался сильный припадок кашля, который, однако ж, не разбудил сиделки. После этого пароксизма, она пролежала в изнеможении несколько минут и потом проговорила едва слышным голосом:

– Джейн, ты без башмаков, я вижу: ляг здесь и прикройся моим одеялом.

Я исполнила ее желание: она положила на меня свою руку, а я придвинулась ближе к ее лицу. После продолжительного молчания, она начала:

– Я счастлива, Джейн, очень счастлива, и как скоро ты услышишь, что я умерла, не печалься обо мне и не грусти: твоя грусть не имела бы достаточного повода. Все мы рано или поздно должны умереть, и я благодарю судьбу, что болезнь, постепенно ослабляющая мою жизнь, не имеет в себе ничего мучительного: я изнемогаю без всяких страданий, и душа моя спокойна. На земле некому будет жалеть обо мне слишком много: отец мой недавно женился во второй раз и, конечно, не станет горевать о потере дочери от первой супруги. Умирая в молодых летах, я спасаю себя от многих страданий. Перспектива жизни не обещала мне больших радостей, и я чувствую, что, при своем характере, была бы несчастною в свете. Теперь, напротив, когда я отхожу…

– Куда же ты отходишь, Елена? Можешь ли ты это знать и видеть?

– Я отхожу к моему Отцу небесному – к Богу – и твердо уверена, что Он в неизреченной своей благости не разрушит духовной моей природы. Душа моя соединится с Ним в небесной обители, и бессмертие будет моим уделом.

– Увижу ли я тебя, Елена, после своей смерти?

– Без сомнения, милая Джейн: ты точно так же, как и я, вступишь в область блаженных духов и удостоишься вечного блаженства.

Множество мыслей, сбивчивых, неопределенных, противоречащих одна другой, возникли в моей голове, но я не решилась высказать их своей подруге, которая теперь была для меня драгоценнее всего на свете. Через несколько минут Елена говорила опять:

– Как отрадно теперь на моей душе! Последний припадок кашля несколько утомил меня, и я как будто чувствую расположение ко сну; но не оставляй меня, Джейн: мне приятно видеть тебя подле себя.

– Да, я останусь с тобой, милая Елена: никто нас не разлучит.

– Тепло ли тебе, Джейн?

– Да.

– Спокойной ночи, Джейн. Прощай!

– Спокойной ночи, Елена.

Мы поцеловались и обе задремали.

Когда я проснулась, был уже день, и вокруг меня происходило необыкновенное движение. Я открыла глаза: сиделка держала меня на руках и несла по темной галерее в дортуар. Никто не бранил меня за бегство из спальни, и все о чем-то хлопотали, не давая никаких объяснений на мои расспросы. Через два дня я узнала, что мисс Темпл, по возвращении на рассвете в свою комнату, нашла меня лежавшую на маленькой постели. Я спала, и в моих объятиях была Елена Бернс… уже мертвая.

Ее похоронили на Броккельбриджском кладбище. В течение пятнадцати лет могила ее была покрыта дерном, а теперь на ней серая мраморная доска, где подле ее имени начертано только одно слово: «Воскресну».

Глава X

До сих пор читатель видел, я припоминала подробности своего детства, и первым десяти годам своей жизни посвятила почти столько же глав в своих записках. Я, однако ж, отнюдь не имею в виду писать правильную автобиографию, и память моя останавливается только на тех подробностях, которые могут иметь некоторый интерес. Поэтому, к удовольствию читателя, я прохожу молчанием последние восемь лет своего пребывания в школе; но для связи рассказа, необходима еще одна глава, которая будет служить переходом к моему вступлению в свет.

Окончив свои губительные опустошения, тиф мало-помалу исчез из Ловудской школы, обратив внимание публики на страшное число несчастных жертв. После наведенных справок стали известны ужасающие факты, которые в высокой степени возбудили негодование истинных любителей человечества. Нездоровое свойство почвы, количество и качество детской пищи, протухлая вода, подававшаяся к столу, нищенское платье девиц – все это было открыто, и такое открытие произвело результат, огорчительный для мистера Броккельгерста, но благодетельный для института.

Богатые и благодетельные особы в этой области подписались на значительные суммы для постройки училищного здания на новом месте; введены были новые уставы и постановления относительно пищи, одежды и хода учебных занятий; капиталы школы были вверены непосредственному управлению и надзору комитета. Мистер Броккельгерст по своим фамильным связям не мог быть совершенно отстранен: он удержал за собою должность казначея, но к нему приставили добросовестных помощников, которые обязаны были смотреть за каждым его шагом; его инспекторская должность также разделена была двумя особами, умевшими соединить экономию с комфортом и строгость с благоразумным снисхождением. Таким образом, школа улучшилась во всех своих частях и сделалась истинно полезным учреждением. Я пробыла в ней восемь лет после этого перерождения: шесть, как воспитанница, и два года в должности классной дамы.

Во все это время жизнь моя была однообразна, но довольно счастлива, потому что я не имела недостатка в деятельности. Получить превосходное воспитание, какое только доступно в моем положении, основательно изучить все школьные предметы и приобрести постоянную любовь окружающих меня особ: вот что сделалось задушевной целью моей жизни, и могу сказать, что я вполне воспользовалась средствами для ее достижения. С течением времени я сделалась первой в старшем классе, и тогда возложили на меня учительскую должность, которую я два года исполняла с большим усердием; но к концу этого времени произошла во мне перемена.

После возрождения института мисс Темпл по-прежнему оставалась директрисой, и ее просвещенному руководству я преимущественно обязана своим образованием. Ее общество и дружба служили для меня самым лучшим утешением и отрадой: она заменяла мне мать, гувернантку, и впоследствии она была лучшим моим товарищем и другом. Наконец, она вышла замуж, и мы должны были расстаться: супруг ее, пастор, вполне достойный такой жены, переехал с нею в другую область.

С ее отъездом уже ничто больше не привязывало меня к Ловудскому институту, и я живо почувствовала, что опять осталась сиротою среди незнакомых лиц, которым до меня нет никакого дела.

Раз вечером, недели через две после отъезда мисс Темпл, я вышла за училищную ограду, чтоб разогнать свою грусть. Передо мною с одной стороны расстилалась широкой скатертью большая дорога, с другой журчал ручей, чистый и прозрачный, как всегда. Я живо припомнила время, когда ехала по этой самой дороге в почтовой карете: целый век, казалось мне, прошел с той поры, как я впервые увидела Ловуд, и в этот век, заключенная, как птица в клетке, я ни разу не оставляла его. Все каникулы проводила я в школе: миссис Рид ни разу не присылала за мной из Гейтсхеда, и никто из ее родных не справлялся обо мне. Внешний, заучилищный мир для меня не существовал, и я не имела с ним ни словесного, ни письменного сообщения; школьные правила, школьные обязанности, школьные привычки и понятия, и лица, и голоса, и фразы, и костюмы, школьные предметы, привязанности и антипатии – такова была моя жизнь, однообразная и скучная, без наслаждений, без радостей, без любви. Нет, этого слишком мало для меня: я желала более привольной жизни в разнообразном обществе людей; я желала, по крайней мере, новой службы и перемены своих занятий. Где же и как найти эту жизнь?

Задав себе этот вопрос, я воротилась в школу; там прозвенел вечерний звонок, призывавший детей в столовую: я вернулась к своим обязанностям – смотреть за порядком на ужине.

Цепь размышлений моих прервалась, и я не скоро смогла возобновить их даже ночью, потому что в одной со мной комнате жила другая классная дама, мисс Грайс, любившая на сон грядущий поболтать о разных пустяках. Наконец она захрапела, и я, с облегченным сердцем, поспешила сесть у отворенного окна.

– Новая служба! Есть о чем подумать, – говорила я сама с собою, разумеется, втихомолку. – Восемь лет служила я в одном и том же углу, и теперь необходимо для меня другое место; но где и как его найти? Об этом надобно подумать, да, подумать.

И я думала всю ночь напролет.

– Чего я хочу? Нового места в новом доме, между новыми лицами, при новых обстоятельствах, и хочу потому, что ничего лучшего не могу иметь в виду. Как же, спрашивается, отыскиваются новые места? В таких случаях, мне кажется, обращаются к друзьям; но у меня нет друзей. Как тут быть? Впрочем, много на свете людей, которые тоже, как я, не имеют ни друзей, ни родственников; что они делают, когда приискивают себе новые места?

Напрасно я мучила свой мозг этим вопросом: не было никакого ответа. Думая опять и опять, я чувствовала, как мысли вьются вокруг моей головы, но в хаосе перепутанных мыслей не было ни одной, за которую мог бы ухватиться усталый рассудок. Истомленная и обессиленная, я легла в постель.

И лишь только прикоснулась я к подушке, вероятно, благодетельная волшебница шепнула мне в ухо: «Особы, нуждающиеся в местах, делают объявления. Тебе, как и всем, следует напечатать объявление в газетах».

– Как же это бывает? Я не знаю ничего насчет объявлений.

Но ответы на этот вопрос выработались быстро в моем мозгу:

– Следует запечатать объявление вместе с деньгами в почтовый конверт и написать на нем адрес: «Издателю такой-то газеты»; затем при первом удобном случае поехать в город и отнести пакет в почтовую контору; ответы можно адресовать в тот же город на имя: Д. Э. poste restante[9]. Через неделю ты можешь справиться в почтовой конторе, не получено ли писем на твое имя, и затем опять действовать по усмотрению.

Обдумав этот план, я осталась вполне довольною собой и уснула крепким сном. Поутру на другой день, перед уроком, я написала следующее объявление: «Молодая леди, привыкшая к надзору за детьми, желает иметь место в благородном семействе и учить дитя не свыше четырнадцати лет. Она может преподавать английский и французский языки, географию, историю, живопись и музыку. Адресоваться в Лоутон, в почтовую контору, на имя Д. Э.».

Этот документ весь день пролежал под замком в моем комоде. После чая новая директриса, соглашаясь на мою просьбу, позволила мне отправиться в Лоутон для исполнения некоторых поручений. В мокрую погоду я прошла две мили и еще засветло успела прибыть в город, потому что дни были очень длинны. Посетив два-три магазина, я отдала пакет на почту и отправилась назад домой в проливной дождь в измокшем платье, но с облегченным сердцем.

Следующая неделя казалась мне бесконечной, но, наконец, прошла и она, подобно всем вещам в подлунном мире, и я еще раз в конце осеннего дня отправилась по большой дороге в Лоутон. На этот раз я отпросилась заказать себе башмаки, и поэтому первый мой визит был к башмачнику, который снял с меня мерку. Из его лавки через узкий переулок побежала я в почтовую контору, которую в этом городе содержала довольно невзрачная старуха с роговыми очками на носу.

– Нет ли писем на имя Д. Э.? – спросила я.

Она взглянула на меня через свои очки, открыла комод и так долго рылась между всяким хламом, что я уже начинала терять всякую надежду. Наконец, продержав минут пять вожделенный документ перед своими глазами, она подала его через контору, сопровождая это действие инквизиторским взглядом.

– Еще нет? – спросила я, принимая письмо с надписью: «Д. Э.».

– Еще нет, – отвечала старуха.

Я засунула письмо в ридикюль и отправилась домой. Была уже половина восьмого, а по правилам школы мне следовало воротиться ровно в восемь часов. Письмо до времени осталось нераспечатанным.

В школе ожидали меня разные обязанности: около часа мне следовало пробыть в классной зале при повторении уроков, и затем моя очередь была читать молитвы на сон грядущий и провожать девиц в дортуар; после я должна была ужинать с другими классными дамами и потом уже идти в свою комнату. Но здесь неизбежным моим товарищем была мисс Грайс, охотница болтать до поздней поры. На этот раз в нашем подсвечнике был весьма небольшой сальный огарок, и я боялась, что его не хватит до окончания нашей беседы. К счастью, жирный соус произвел на мою подругу усыпительное действие: она захрапела, еще прежде чем я успела раздеться. Я вынула письмо, сломала печать и прочла: «Если госпожа Д. Э., объявившая о себе в газете в прошлый четверг, действительно имеет необходимую опытность и знания и если может она представить по востребованию удовлетворительные свидетельства о своем характере и поведении, то ей согласны предложить место воспитательницы маленькой девочки десяти лет от роду с жалованьем по тридцать фунтов в год. Причем рекомендуется г-же Д. Э. прислать свои аттестаты с подробным обозначением имени, фамилии и места жительства, адресуя письмо ее благородию миссис Ферфакс, в Торнфильде, недалеко от Миллькота, в такой-то области».

Долго и внимательно рассматривала я полученный документ: почерк был старинный и довольно нетвердый, обличавший руку пожилой дамы. Это обстоятельство казалось удовлетворительным; но меня мучил особенный страх: поступая таким образом, без всякого постороннего руководства, я подвергалась опасности попасть в какую-нибудь западню. Кто мне растолкует и докажет, что я не сделаюсь жертвой злонамеренности, обольщения, обмана? Пожилая дама, во всяком случае, была на первый раз удовлетворительной рекомендацией. Миссис Ферфакс! Я представляла ее себе в черной блузе, в скромном вдовьем чепчике, строгой, может быть, но не сварливой, не брюзгливой. Торнфильд! Так, без сомнения, называется имение этой дамы, расположенное на чистом и опрятном месте с приятными и, вероятно, поэтическими видами. Миллькот и такая-то область! Я обратилась к своим географическим воспоминаниям и отыскала на карте Англии как область, так и город, который, по моим соображениям, был к Лондону ближе на семьдесят миль против того отдаленного захолустья, где помещалась Ловудская школа. Это опять было для меня удовлетворительной рекомендацией, так как я желала видеть движение и жизнь в обширных размерах. Миллькот – город мануфактурный, расположенный на берегах судоходной реки, без сомнения, город деловой и шумный, тем лучше, потому что тем разительнее будет перемена в моей одинокой жизни. Городская суматоха, шум и гвалт, длинные трубы и густые клубы дыма не слишком приятно действовали на мое воображение, но я рассчитывала, что местечко Торнфильд, вероятно, на значительном расстоянии от города.

Здесь свеча догорела и погасла; я легла в постель.

На другой день надлежало приступить к выполнению задуманного плана, который уже не мог более оставаться тайной для окружающих меня особ. В двенадцать часов, после утренних классов, я отправилась к директрисе и сказала, что имею в виду новое место, где жалованья дают вдвое больше того, какое получаю в Ловуде, причем просила ее принять на себя труд переговорить с мистером Броккельгерстом и другими членами комитета, от которых зависело дать мне аттестат. Директриса любезно согласилась быть посредницею в моем деле. На другой день обо всем донесено было мистеру Броккельгерсту, который объявил, что необходимо в этом случае списаться с миссис Рид, как моей ближайшей родственницей. Миссис Рид на сделанный ей запрос отвечала, что она уже давно оставила всякое участие в моих делах, и теперь предоставляет меня собственному моему произволу. Вследствие этой записки, представленной членам комитета, решено: «Девице Джейн Эйр дать формальное позволение действовать по усмотрению при перемене своего места и снабдить ее, с подписанием инспекторов и директрисы, похвальным аттестатом с подробным обозначением ее поведения, прилежания, успехов и учительских трудов по окончании курса в Ловудском институте».

Через неделю я получила этот аттестат и препроводила копию миссис Ферфакс, которая в своем ответе сообщила, что остается вполне довольною сделанными обо мне отзывами, почему и просит меня явиться через две недели для занятия места гувернантки в ее доме.

Две недели прошли скоро, в разных хлопотах и приготовлениях к отъезду. Гардероб мой был невелик, хотя вполне удовлетворял моим нуждам: в сундуке, приехавшем со мной из Гейтсхеда, за восемь лет уложились все мои вещи.

Наконец все устроилось как следует, и наступил последний день пребывания моего в Ловуде. Через полчаса, после утренних классов, извозчик должен был заехать за моим сундуком, чтоб отвезти его в Лоутон, куда на другой день ранним утром надлежало приехать и мне, чтоб сесть в дилижанс. Я вычистила свое дорожное платье, приготовила шляпку, перчатки, муфту, перерылась еще раз в своих шкафах, чтоб не забыть в них какой-нибудь вещи, и наконец, не имея больше никакого дела, села и старалась успокоиться. Напрасное старание: несмотря на беспрерывные хлопоты, продолжавшиеся во весь день, я была слишком взволнована и никак не могла освободиться от тревожных мыслей. Первый период моей жизни подходил к концу, и не далее как завтра должна была открыться перед моими глазами совершенно новая перспектива деятельности, трудов, занятий, предметов и лиц: было отчего кружиться голове.

Чтоб рассеять несколько свои мысли, я вышла на галерею, и здесь встретила меня служанка.

– Сударыня, – сказала она, – вас спрашивают зачем-то внизу и желают с вами говорить.

– Это, без сомнения, извозчик, – подумала я и без дальнейших расспросов побежала с лестницы. На нижнем этаже, подле учительской комнаты, когда я хотела пройти в кухню, остановил меня чей-то голос:

– Вот она! Вот она! Ну да, я угадала бы ее в толпе среди тысячи человек!

Я оглянулась и увидела перед собою женщину в платье хорошо одетой служанки. Она была еще довольно молода и миловидна.

– Ну, вглядитесь-ка хорошенько, кто я? – спросила она таким голосом и с такой улыбкой, которые показались мне знакомыми. – Неужто вы совсем забыли меня, мисс Джейн?

– Бесси! Бесси! – вскричала я с восторгом, бросаясь в объятия и покрывая поцелуями ее полное румяное лицо.

Бесси заплакала, засмеялась, и мы отправились в приемную залу. Здесь, подле камина, остановился мальчик лет трех в полосатой куртке и таких же панталонах.

– Это мой сын, – сказала Бесси, указывая на него.

– Разве ты замужем, Бесси?

– Да, уже около пяти лет, за кучером Робертом Ливеном, если вы его знали. Кроме этого мальчика, Бобби, у меня есть и дочь, которую я назвала Джейн.

– И ты уже не живешь в Гейтсхеде?

– О, нет, я там же; только наша квартира у ворот, в дворницкой: старый дворник перешел на другое место.

– Ну, как они живут теперь? Расскажи мне о них все, что знаешь, Бесси; да только наперед садись, моя милая, и пусть твой сынок сядет у меня на коленях. Поди сюда, Бобби.

Но Бобби предпочел тереться около своей матери и теребить ее за платье.

– Однако нельзя сказать, мисс Джейн, что вы пополнели, – продолжала миссис Ливен, – да и выросли вы не слишком много, Элиза выше вас на целую голову, а что касается мисс Джорджианы, она, по крайней мере, вдвое толще вас: видно, у вас в школе не слишком хорошо содержат.