Джейн Эйр

Последовала пауза, продолжавшаяся минут десять. Владея теперь собою совершенно, я заметила, как девицы Броккельгерст вынули из ридикюлей свои батистовые платочки и как леди Броккельгерст, испуская глубокие вздохи, повторяла:

– Какой страшный, необыкновенный случай!

Мистер Броккельгерст, успокоившись от внутреннего волнения, продолжал:

– Это я узнал от ее благодетельницы, от благочестивой и сердобольной женщины, которая из одного сострадания приняла ее в лоно своего семейства, чтоб воспитать наравне с собственными детьми; но за все материнские попечения эта несчастная тварь заплатила такою низкою, черною, отвратительною неблагодарностью, что почтенная благодетельница принуждена была отдалить ее от собственной семьи, из опасения, как бы порочный пример ее не заразил чистых и невинных членов благородной фамилии. И вот она отослала ее сюда, в наше благословенное училище, питая слабую надежду, что опытность и примерное искусство руководителей успеют, может быть, благовременно вырвать с корнем из ее души зловредные семена несчастия и разврата.

При этом высокопарном заключении мистер Броккельгерст поправил верхнюю пуговицу своего сюртука, пробормотал что-то своему семейству, и прекрасные леди, поклонившись мисс Темпл, величественно вышли из залы в сопровождении классных дам. Мой судья на минуту остановился на пороге и прибавил:

– Пусть она простоит еще час на этой скамье. Сделайте распоряжение, чтоб никто не говорил с нею в продолжение этого дня.

И вот стояла я на этой скамейке, выставленная напоказ всем своим товарищам, я, которая еще так недавно говорила, что не в состоянии буду перенести стыда, если даже просто велят мне стоять одной среди залы! Невозможно описать, какие чувства волновали мою грудь. Когда урок окончился и девицы встали, одна из них, проходя мимо, бросила на меня свой взгляд: что за странный свет озарял их, и какое необыкновенное ощущение внушал этот пронзительный взор, брошенный на меня! Я подавила начинавшиеся признаки истерики, высоко подняла голову и твердо укрепилась на своем пьедестале. Елена Бернс в эту минуту подошла зачем-то к мисс Смит, получила наказание за какой-то пустяк, воротилась на свое место и, проходя мимо меня, улыбнулась такой улыбкой, которая выразила ее беспредельное участие к несчастной подруге. Но и теперь она носила на своем плече «безобразный значок», свидетельствовавший о ее неопрятности, и через час я слышала, как мисс Скатчерд отчитывала ее, обещая посадить на хлеб и воду, за какую-то ошибку в чистописании.

Глава VIII

Было уже пять часов, и классная зала опустела, когда мне позволили, наконец, сойти со скамейки. Все девицы отправились в столовую пить чай; я последовала за ними и не смела ни на кого взглянуть, уселась одна, подавленная стыдом, в отдаленном углу. Очарование, так долго меня поддерживавшее, начало уступать место лютой тоске, и я приникла к полу лицом. Не было подле меня ни одного друга, не раздавалось вокруг ни одного утешительного слова: я плакала горько, и слезы мои падали на голые доски. Разлетелись теперь все мои мечты: я надеялась приобрести в Ловуде искренних друзей, уважение, всеобщую любовь, и эти надежды, видимо, оправдывались с каждым днем. Я делала быстрые успехи по всем предметам, и не далее как нынешним утром, меня сделали первой ученицею в моем классе. Мисс Миллер хвалила меня за прилежание и рвение; мисс Темпл улыбалась мне каждый раз, поощряла меня своими одобрениями, обещала учить меня рисовать и даже позволить мне слушать уроки французского языка, если еще месяца два я буду показывать такие же успехи. Все товарищи начинали уже обходиться со мною ласково, ровесницы уважали меня и любили – и вот все это перевернулось вверх дном от одного визита страшного Броккельгерста. Неужели никогда не встать мне более после такого унижения? «Никогда, никогда!» – думала я и пламенно желала умереть в эту несчастную годину моей жизни.

Когда я, таким образом, предавалась своему страшному отчаянию, кто-то подошел и остановился подле меня. Я вздрогнула, подняла голову и увидела перед собой Елену Бернс: она принесла мне хлеб и кофе.

– Встань, милая Джейн: вот твоя порция, – сказала она.

Но я оттолкнула и кружку, и хлеб, как будто чувствуя, что кушанье будет для меня отравой в моем настоящем положении. Елена посмотрела на меня с изумлением и молча прислушалась к моему громкому рыданию. Она села на полу подле меня, обняла руками свои колени, положила на них свою голову, и в этом положении оставалась долго, не говоря ни слова, как безмолвная индианка. Я первая начала разговор:

– Елена, зачем пришла ты к девчонке, которую теперь все считают лгуньей?

– Как все? Это несправедливо, Джейн. Не более восьмидесяти особ были свидетелями вашего несчастья, тогда как сотни миллионов не знают даже о существовании Ловудской школы.

– Какая мне нужда до этих миллионов? Весь мой мир состоит только из восьмидесяти особ, и эти особы презирают меня.

– Ты ошибаешься, Джейн. Никто здесь, по всей вероятности, не чувствует к тебе никакого отвращения, и я уверена, что девицы жалеют тебя.

– Как могут они жалеть после того, что слышали от мистера Броккельгерста? – удивилась я.

– Но мистер Броккельгерст еще не бог весть что. Здесь его не очень любят, да он и не старается чем-нибудь заслужить детскую любовь. Совсем другое дело, если бы он обошелся с тобой, как со своей фавориткой: тогда, нет сомнения, нашлись бы у тебя враги, скрытные или явные; но теперь совсем напротив: большая часть девиц принимают в тебе истинное участие. Думать надобно, что день или два классные дамы и девицы будут смотреть на тебя с некоторою холодностью; но будь уверена, дружеские чувства глубоко скрыты в их сердцах, и если ты по-прежнему станешь вести себя хорошо, обещаю – привязанность к тебе даже увеличится после этого несчастья. И притом, Джейн…

– Что такое, Елена? Договаривай, пожалуйста, – сказала я, взяв ее руку. Она пристально посмотрела мне в глаза и продолжала:

– Если б, в самом деле, мир тебя ненавидел и считал преступной – какая нужда? Будь только покойна твоя совесть, и ты никак не вправе жаловаться на судьбу. Истинное счастье заключено в нас самих.

– Нет, Елена, совесть моя чиста и покойна, но этого мало для меня. Я соглашусь скорее умереть, чем жить одинокой среди особ, которые меня не любят. Послушай: для того, чтоб заслужить любовь твою или мисс Темпл, я не задумавшись согласилась бы переломить себе руку, или подставить свою грудь под копыто лошади, или…

– Перестань, Джейн! Ты слишком высоко думаешь о любви своих ближних и чрезмерная пылкость увлекает тебя. Верховная рука, создавшая твою бренную плоть и оживившая ее бессмертной душою, окружила тебя такими силами, которым нет ничего соответствующего в наружном мире. Кроме этой земли, населенной бренными существами, есть другой невидимый мир и особое царство духов блаженных: этот мир повсюду окружает нас, и эти духи наблюдают все наши поступки, потому что им поручено всемогущей властью охранять и беречь вверенных им людей. Пусть презрение и стыд сопутствуют нам на пути кратковременной жизни, пусть даже ненависть и злоба провожают нас в могилу – ангелы небесные видят наши страдания и готовы засвидетельствовать нашу невинность перед Богом. Должно всегда иметь в виду, что земля есть не что иное, как юдоль плача и скорби и что истинное наше отечество на небесах, где милосердый Отец увенчает наши страдания достойною наградой. Зачем же давать волю отчаянию и тоске, как скоро нам известно, что жизнь коротка и что за пределами могилы ожидает нас вечная слава? Я знаю, ты невинна, и в моих глазах не имеет ни малейшего значения та ужасная клевета, которую, по-видимому, с таким наслаждением повторял перед нами мистер Броккельгерст; пусть страдает за них совесть твоей тетушки, но не позволяй самой себе увлекаться пустыми призраками. Твой верховный судья не мистер Броккельгерст, и не ему ты обязана окончательным отчетом в делах своей жизни.

Я не отвечала. Елена успокоила меня, но не знаю, как и отчего в этом спокойствии заключалась значительная доля невыразимой грусти. Я чувствовала при этих словах странное впечатление ужаса, не понимая его источника, и когда она по окончании речи огласила воздух сухим кашлем, я забыла на минуту свою собственную грусть и увлеклась невольным участием к ней самой.

Облокотившись головою на плечо Елены, я обвилась руками вокруг ее шеи, и она поспешила заключить меня в свои объятия. Недолго сидели мы в таком положении, потому что пришла другая особа и остановилась подле нас. Луч месяца, пробившийся через окно, ярко осветил ее фигуру, и мы обе в одно и то же время узнали в ней мисс Темпл.

– Я пришла за вами, Джейн Эйр, – сказала мисс Темпл, – пойдемте в мою комнату; и вы, Елена Бернс, если хотите, можете также идти с нами.

По темным лестницам и галереям мы пробрались, следуя за директрисой, в спокойную и уютную комнату, где горел в камине яркий огонь. Мисс Темпл и Елена Бернс сели в кресла, стоявшие по обеим сторонам камина, а я должна была остановиться перед директрисой.

– Ну, друг мой, все ли теперь кончено? – сказала мисс Темпл, всматриваясь в мое лицо. – Довольно ли ты наплакалась?

– Нет, моим слезам, я боюсь, не будет и конца.

– Отчего же?

– На меня возвели ужасное обвинение, мисс Темпл, и с этих пор все будут меня презирать.

– Напрасно ты так думаешь, Джейн; мы будем судить о тебе по твоим поступкам, и я буду тебя любить, если ты станешь себя вести как доброе и послушное дитя.

– Может ли это быть, мисс Темпл?

– Очень может быть, – отвечала директриса, обнимая меня. – Теперь скажи мне, что это за леди, которую мистер Броккельгерст называл твоею благодетельницею?

– Это миссис Рид, жена моего дяди. Дядюшка перед своею смертью поручил меня ее покровительству и надзору.

– Разве она не по своей воле приняла тебя в семейство?

– Нет, мисс, этого она никогда не сделала бы по своей воле; но служанки мне часто говорили, что дядюшка перед смертью заставил ее дать обещание, что она всегда будет держать меня в своем доме и воспитывать наравне со своими детьми.

– Хорошо, Джейн, ты знаешь, или, по крайней мере, я скажу тебе: «подсудимый, когда его обвиняют, имеет право защищаться и представлять доказательства своей невинности». На тебя возведено обвинение в неблагодарности и в том, будто ты получила привычку лгать: оправдайся, если можешь, я буду тебя слушать. Говори все, что удержала твоя память; но не прибавляй и не выдумывай ничего.

Я решилась, в глубине души, быть как можно умереннее и точнее в своем рассказе и, подумав несколько минут, чтоб привести в порядок свои мысли, рассказала ей всю историю своего печального детства. Речь полилась из моих уст стройным и плавным потоком, где не было заметно ни малейших следов закоренелой ненависти или злости. Поэтому простая моя повесть сама собою получила характер достоверности, и я имела удовольствие заметить, что мисс Темпл совершенно верила моим словам. Присутствие кроткой подруги также много содействовало тому, что я в совершенстве владела собою и удерживалась от чрезмерной пылкости, свойственной моему характеру: я живо припоминала все советы Елены Бернс, и сердце мое очистилось от всякой желчи. Действующие лица моей повести, миссис Рид, ее дочери и сын, обрисовались каждое со своими привычками и правами, и для постороннего слушателя не могло быть никаких сомнений, что все эти характеры верны природе и что содержание моей печальной драмы взято из действительной жизни.

В продолжение рассказа я упомянула также о мистере Лойде, как о враче, навестившем меня после болезненного припадка, потому что никогда не могла я забыть страшного эпизода красной комнаты, и мисс Темпл должна была услышать, как миссис Рид, презирая все мои просьбы, оставила меня одну в ночное время в заколдованной спальне, куда, без крайней нужды, не смели входить даже ее слуги. В этом месте рассказа сердце мое еще раз облилось кровью, и судорожный трепет пробежал по всем моим членам.

Я кончила. Мисс Темпл безмолвно смотрела на меня несколько минут и потом сказала:

– Я знакома отчасти с мистером Лойдом и постараюсь написать ему на этих днях. Если ответ его подтвердит твой рассказ, даю слово, что ты будешь публично оправдана от всяких обвинений. В моих глазах ты уже оправдалась.

С этими словами она поцеловала меня и крепко прижала к своей груди. Мне было приятно в этом положении стоять перед ней, и я, с детскою наивностью, любовалась ее лицом, платьем, ее прекрасными кудрями и проницательными черными глазами. Не переменяя позы, мисс Темпл обратилась теперь к Елене Бернс:

– Как ты чувствуешь себя, Елена? Унялся ли твой кашель?

– Не совсем.

– А боль в груди?

– Немного лучше.

Мисс Темпл встала, взяла ее руку, пощупала пульс и потом, испустив невольный вздох, воротилась опять на свое место. Минут пять о чем-то она думала и потом вдруг, вставая с места, сказала веселым тоном:

– Я и забыла, что вы у меня гостьи нынешний вечер: надобно вас угостить.

Она позвонила, и на этот призыв явилась ее горничная.

– Барбара, я еще не пила чаю: принеси поднос и чашки для этих девиц.

Поднос и чашки были принесены, и я без церемоний принялась любоваться блестящим фарфором, поставленным на маленьком круглом столике подле камина. Какое чудное благоухание распространялось по всей комнате от этого напитка, редкого в нашей школе! Не менее соблазняли меня лакомые пирожки, поданные к чаю, потому что я начинала уже чувствовать голод; но, к несчастью, их было принесено слишком мало для трех особ. Это заметила и мисс Темпл.

– Барбара, потрудись еще принести пирожков, – сказала она.

Горничная отправилась и через минуту воротилась с ответом:

– Сударыня, миссис Гарден велела сказать, что она прислала вам обыкновенную порцию.

Миссис Гарден, должно заметить, была ключница, достойное орудие мистера Броккельгерста, женщина скупая и жадная до последних пределов совершенства в своем роде.

– Ну, делать нечего, Барбара: мы поголодаем в угоду миссис Гарден. Ступай на свое место.

И когда горничная ушла, мисс Темпл прибавила с улыбкой:

– К счастью, на этот раз мы можем обойтись и без миссис Гарден.

Пригласив нас к столу, она поставила перед нами чашки с чаем и отдала в полное наше распоряжение миниатюрную порцию чайных пирожков. Затем она встала, отперла комод и, вынув какую-то пачку, развернула перед нашими глазами прекрасную тминную коврижку.

– Я хотела разделить ее между вами, когда вы отправитесь домой; но так как нас оставили без пирожков, то уж вы покушаете здесь.

И она щедрою рукою принялась резать для нас лакомую коврижку.

Весь этот вечер был для нас великолепным праздником, и угощенье казалось нам лучше всякой амброзии и нектара. Радушная хозяйка смотрела на нас с улыбкой удовольствия и, видимо, любовалась, как мы утоляли свой давнишний голод. Когда выпили чай и поднос был убран со стола, она опять пригласила нас к камину, и мы уселись по обеим ее сторонам. Разговор теперь происходил исключительно между мисс Темпл и Еленой Бернс, и я впервые поняла, какое наслаждение быть свидетельницей такой беседы.

Они говорили о предметах, насколько интересных, настолько же совершенно новых для меня: о временах и лицах давно прошедших, о народах, исчезнувших с лица земли, о тайнах природы, открытых или еще загадочных для любознательности человека, и, наконец, о книгах, иностранных и отечественных. Как много они читали, и, боже мой, какой страшный запас сведений обнаружила при этом случае подруга моя, Елена Бернс. Французские писатели были ей известны столько же, как и английские, и она трепетала от восторга, рассуждая об относительном значении обеих литератур. Но изумление мое достигло крайней степени, когда мисс Темпл спросила Елену, помнит ли она латинский язык, которому училась у своего отца.

– Начинаю забывать, – отвечала Елена, – хотя чтение римских поэтов с детства было для меня величайшим наслаждением. При теперешних занятиях редко выберется свободный час, когда я могу посвятить его древним классикам.

И, однако ж, когда мисс Темпл подала ей Вергилия, она прочла и объяснила целую страницу «Энеиды», не встретив, по-видимому, ни малейших затруднений. Еще не успела она кончить это чтение, как раздался звонок, возвестивший о времени молитвы на сон грядущий: медлить было невозможно, мисс Темпл обняла нас, прижала к своей груди и сказала на прощанье:

– Благослови вас Бог, милые дети.

На пороге спальни мы услышали пронзительный голос мисс Скатчерд, занятой ревизией детских шкафов. Завидев Елену Бернс, она принялась делать ей колкие выговоры, упреки и в заключение объявила, что завтра на целый день прикажет приколоть к ее плечу дюжину дурацких значков «за неопрятность».

– Мои вещи действительно в ужасном беспорядке, – пробормотала мне Елена тихим голосом, – я хотела убрать их, да забыла.

В самом деле, на другой день поутру, мисс Скатчерд написала огромными буквами на лоскутке оберточной бумаги слово «неряха» и привесила этот ярлык на плечо Елены Бернс. Она носила его до вечера терпеливо, без всякого ропота и с редким самоотвержением, считая себя достойною этого наказания.

Мисс Темпл сдержала свое слово. Через неделю мистер Лойд прислал ей ответ, вполне сообразный с моим собственным рассказом. Собрав всю школу в одну залу, мисс Темпл объявила, что после наведенных справок воспитанница Джейн Эйр оказывается невинною в низких проступках, опрометчиво возведенных на нее той леди, у которой она жила. После этого торжественного объявления классные дамы поочередно подошли ко мне, подали руки, поцеловали меня, и говор удовольствия пробежал через все ряды моих товарищей.

Избавленная таким образом от незаслуженного позора, я с этой поры принялась работать с новым усердием, решившись во что бы ни стало пробить себе дорогу через трудности школьной жизни. Я работала изо всех сил, и успех вполне соответствовал моим ожиданиям: память моя, от природы довольно слабая, укреплялась от постоянных упражнений, рассудок созревал и становился основательнее, все способности совершенствовались быстро. Через несколько недель перевели меня в старший класс, и не прошло еще двух месяцев, как мне позволили учиться рисованию и французскому языку. В один и тот же день я выучила все формы глагола «être» и нарисовала первый свой эскиз. Отправляясь в постель, я уснула сладким сном и всю ночь мечтала о будущей славе.

Хорошо сказал древний мудрец: «Лучше обед из трав, приправленный любовью, чем откормленный вол и ненависть внутри дома».

Ни за какие блага в свете я не променяла бы теперь Ловудскую школу с ее постоянными лишениями на великолепный Гейтсхед с его ежедневной роскошью.

Глава IX

Но лишение и труды в Ловудской школе уменьшались теперь с каждым днем. Утихли зимние ветры, быстро таяли снега, морозы прекратились, и весна заметно приближалась. Бедные мои ноги, исцарапанные, опухшие, хромые начинали оживать и поправляться под благотворным дыханием апрельского ветра. По ночам и ранним утром кровь уже не замерзала в наших жилах от канадской температуры, и дети беззаботно бегали по саду в свободные часы. В солнечные дни садовая веранда имела великолепный вид, и зелень уже начинала покрывать ее серые обнаженные клумбы. Цветы приветливо выглядывали из-за листьев, обозначаясь в определенных формах подснежников, шафранов, пурпуровых ушек, анютиных глазок. По четвергам, после обеда, свободные от классных занятий, мы долго гуляли по всем возможным направлениям сада, и каждую неделю веселый взор наш останавливался на новых цветах, призванных к жизни плодотворным влиянием весеннего солнца.

Но величайшее наслаждение, ограничиваемое только пределами горизонта, скрывалось для меня за высокими и зубчатыми стенами нашего сада. Это удовольствие состояло в перспективе благородных вершин, окаймлявших высокий холм, богатый зеленью и тенью, и в прозрачном ручье, наполненном каменьями. В каком различном виде представлялась эта сцена в зимнюю пору под железным небом, когда туманы, разносившие повсюду опустошение и смерть, бродили по мановению восточных ветров по этим пурпуровым вершинам, смешиваясь внизу с испарениями от мерзлой земли. Самый этот ручей казался тогда мутным и грязным потоком, наполнявшим воздух неистовым ревом, который часто смешивался с диким воем вихря и дождя, а обнаженные деревья по его берегам имели жалкий вид отвратительных скелетов.

Наступил прекрасный май, и с ним – голубое небо, освежаемое южным или западным ветром. Все зазеленело, зацвело, и деятельность растительной силы обнаружилась в самых высших размерах. Высокий ясень, ель и помертвелый дуб снова были призваны к великолепной жизни; лесные растения горделиво выступили из своих сокровенных убежищ, и бесчисленные породы мха наполнили все впадины окружающего леса. Часто и с веселым сердцем я наслаждалась воскресшей природой, привольная, как птичка, порхающая где и как ей угодно по лазурному пространству. Никто не мешал мне бродить, где я хочу; никто не наблюдал моих поступков. Это необыкновенное приволье для девочки, связанной условиями школьной жизни, требует объяснения.

Местоположение Ловудского института, окруженного со всех сторон лесами и холмами, очаровательно во многих отношениях, – это уже видел читатель, – но здорово оно или нет, это другой вопрос.

Лесная долина, где помещалась наша школа, была колыбелью туманов и зловредных испарений, распространявших повсюду смертельную язву, которая вместе с началом весны пробиралась в «Благотворительный сиротский институт», наветривая гнилую горячку на тесный дортуар и классную залу. В начале мая детское училище превращалось в госпиталь.

Скудная пища, нередко голод и всегда дурное платье, неспособное защищать от простуды, заранее готовили детей к принятию опустошительной гостьи, и с ее визитом в лазарете вдруг лежало по сорок пять девиц. Ученье прекращалось, и школьные правила не имели более силы. Здоровым девушкам предоставлялась неограниченная свобода, потому что доктор рекомендовал им постоянное движение и открытый воздух, да и без этой рекомендации никто не имел бы досуга держать их в пределах школьных условий. Все внимание мисс Темпл было теперь поглощено уходом за больными, и она проводила все дни в больнице, возвращаясь в свою комнату только по ночам на несколько часов. Классные дамы были заняты упаковкой детских вещей и проводами из заведения тех девиц, которые могли на это время найти приют у своих родственников. Некоторые, будучи уже заражены, уезжали домой только умереть; другие умирали в школе, и похороны их совершались спокойно и скоро, так как свойство болезни не позволяло никакой отсрочки.

Между тем как язва водворялась таким образом в стенах Ловуда, грозя истощением и смертью и распространяя повсюду уныние и страх; между тем как все галереи и комнаты пропитывались насквозь больничным запахом от микстур, курений, пластырей, мазей – безоблачный май великолепно сиял над высокими холмами и прекрасным густым лесом за стенами института. Весь наш сад вдоль и поперек был украшен превосходными цветами: фиалки поднялись высоко, как деревья, лилии открыли свои почки, далии и розы были в полном цвету; душистые шиповники поутру и ввечеру благоухали смешанным запахом пряных кореньев; но все эти благовонные сокровища были бесполезны для большей части обитательниц Ловуда, кроме тех часто повторявшихся случаев, когда печальная рука изготовляла букет цветов для украшения розового гроба.

Но я и другие здоровые девицы привольно наслаждались всеми прелестями роскошной весны. Мы бродили по лесу, как цыганки, с утра до вечера, делали все, что хотели, и никто не требовал от нас никакого отчета, никто не спрашивал, куда мы идем и зачем. Мистер Броккельгерст и его почтенное семейство никогда уже не приближались к стенам института, и хозяйственные распоряжения шли без них своим чередом; сварливая ключница из опасения заразы поспешила убраться в ближайший город, а преемница ее, непривычная к условным распоряжениям нового жилища, снабжала нас щедрою рукой кухонными принадлежностями. Притом больные кушали очень мало, и все их порции доставались здоровым. Случалось очень часто, что не было времени приготовить правильный обед: в таком случае новая ключница раздавала нам холодные паштеты, сыр и хлеб, и с этим богатым запасом мы отправлялись в лес, выбирали любимые места и угощались пышным обедом.

Моим любимым местом был гладкий и широкий камень, выставлявшийся на самой середине ручья, который нужно было перейти вброд, чтоб достигнуть до этого пункта. На этом камне, по обыкновению, с большим комфортом усаживалась я и временная моя подруга, Мэри Энн Вильсон, девушка умная и опытная, с прекрасными манерами, которые мне особенно нравились. Хотя она была старше меня только несколькими годами, она, как мне казалось, хорошо знала свет и рассказывала о нем множество интересных анекдотов, раздражавших мое любопытство. Так как при всем этом на мои недостатки смотрела она сквозь пальцы, не делая никаких выговоров и упреков, то мы в короткое время сошлись и поладили совершенно. У нее был дар рассказывать, у меня – судить и делать замечания; она любила отвечать, я – спрашивать, и, таким образом, мы всегда оставались вполне довольны друг другом.