Джейн Эйр

– Что за скверная девчонка! – воскликнула мисс Скатчерд. – Кажется, ничто в свете не может ее исправить. Отнеси назад розги.

Бернс повиновалась, и я заметила, что при выходе из библиотеки она опустила платок в свой карман. На глазах ее еще видны были следы слез.

Час вечернего отдыха, по моим наблюдениям, оказался самым лучшим временем в Ловуде. Кусок хлеба и чашка кофе оживили утомленные чувства детей, и классная зала наполнилась шумным говором и пересказами.

Вечером этого дня, когда на моих глазах было совершено жестокое и незаслуженное наказание бедной ученицы, я рассеянно бродила в классной зале между столами и смеющимися группами девиц. По временам, подходя к окну, я поднимала штору и смотрела на открытый двор: снег валил хлопьями, и подле стен уже образовались высокие сугробы; прислонившись ухом к оконному стеклу, я могла ясно слышать печальный вой северного ветра, несмотря на усилившийся шум в классной зале.

Если б я простилась недавно с родительским домом, с нежной матерью и отцом, этот час, вероятно, пробудил бы в моей душе горестные воспоминания о разлуке и хаос в природе возмутил бы покой; но теперь я желала, напротив, чтоб ветер бушевал еще сильнее, мрак сгущался больше и больше, и весело было бы мне, если б все перемешалось и погибло в общем хаосе природы.

Прыгая по скамейкам и столам, я пробралась наконец к одному из каминов классной залы, где подле проволочной решетки нашла девицу Бернс, углубленную опять в чтение какой-то книги при тусклом блеске каминного огня. Посторонние предметы, казалось, не занимали ее вовсе.

– Вы опять читаете «Расселаса»? – спросила я, остановившись подле нее.

– Да, я только что закончила эту книгу.

– Позвольте спросить, какое ваше настоящее имя?

– Елена.

– Ваши родственники далеко отсюда?

– Очень далеко: на северной границе Шотландии.

– Намерены ли вы когда-нибудь воротиться на вашу родину?

– Надеюсь; но за будущее ручаться никто не может.

– Вам бы, я думаю, очень хотелось оставить Ловуд?

– Отчего же? Совсем нет. Меня прислали в Ловуд учиться, и бесполезно уезжать отсюда до окончания курса.

– Но эта дама, мисс Скатчерд, обходится с вами слишком жестоко, не правда ли?

– Нет, я не думаю этого: она только строга и не терпит моих недостатков.

– Мне кажется, на вашем месте я бы ее ненавидела и уж ни в каком случае не могла бы позволить с собой подобного обращения.

– Ну, этого, я полагаю, вы никак не сделали бы; в противном случае мистер Броккельгерст был бы вынужден удалить вас из училища, а это, согласитесь, было бы очень неприятно вашим родственникам. Гораздо благоразумнее терпеливо сносить боль, чем навлекать на свою голову несчастья опрометчивыми поступками. К тому же мы все обязаны платить добром за зло.

– Но ведь, согласитесь сами, чрезвычайно неприятно быть высеченной розгами и стоять одной среди залы с поднятыми руками – вы же такая большая девушка – я гораздо моложе вас и, однако ж, никак не чувствую в себе способности переносить такие наказания.

– Будете переносить, если заставят, иначе вас справедливо обвинят в нарушении ваших обязанностей. К тому же не чувствовать в себе способности сносить заслуженное наказание – значит поступать против совести и не иметь стыда.

Я слушала ее с величайшим изумлением и никак не могла понять этих новых для меня правил поведения и нравственности; еще менее могла я сочувствовать снисходительности, с какой она отзывалась о жестокой даме. Во всяком случае, казалось мне, что Елена Бернс смотрит на вещи с оригинальной точки зрения, недоступной для моих глаз. «Почем знать? – думала я. – Может быть, она рассуждает совершенно справедливо и время покажет, что я ошибаюсь. Надобно подождать».

– Вы сказали, Елена, что у вас есть недостатки, какие же? Мне кажется, вы очень добры.

– Наружность часто бывает очень обманчива, и вы ошибаетесь на этот раз, когда судите обо мне. Во-первых, я веду себя неопрятно, как это сказала мисс Скатчерд, и мне почти никогда не удается содержать в порядке свои вещи; во-вторых, я часто нарушаю правила школы и читаю тогда, когда следовало бы учить урок. Притом нет у меня никакой методы, и я не могу привыкнуть к строгой аккуратности. Все это чрезвычайно раздражает мисс Скатчерд, которая по своему характеру как нельзя более аккуратна.

– И как нельзя более несправедлива, – прибавила я; но Елена отрицательно покачала головой, не промолвив ни слова.

– Неужели и мисс Темпл так же строга, как мисс Скатчерд?

При этом вопросе нежная улыбка пробежала по лицу моей знакомки.

– О, мисс Темпл, чрезвычайно добра ко всем нам, и тяжело ей делать выговоры даже худшим ученицам. Она очень хорошо видит все мои недостатки и отзывается о них снисходительно; если, напротив, я делаю что-нибудь достойное похвалы, она награждает меня щедро. Вообще мой характер, должно быть, очень дурен, потому что ее кроткие и благоразумные наставления не могут меня исправить; ее похвалы я ценю выше всего на свете и при всем том никак не могу привыкнуть к точности и строгой внимательности к самой себе.

– Будто бы? Неужели это так трудно?!

– Для вас, я уверена, здесь не может быть никаких затруднений. Сегодня утром я наблюдала за вами в классе и видела, с каким вниманием вы слушали мисс Миллер в продолжение уроков. Я, напротив, очень рассеянна и никак не могу овладеть собою: слушая мисс Скатчерд и соображая все, что она говорит, я теряю из вида даже самый звук ее голоса и впадаю в странную мечтательность. Иной раз кажется мне, будто я в Нортумберленде, и окружающий меня шум напоминает мне небольшой ручей подле нашего дома; в таком случае я совсем теряюсь, как скоро доходит очередь до моего ответа, и, занятая своим фантастическим ручьем, не слышу даже, что мне говорят.

– Но сегодня вы отвечали прекрасно, лучше всех девиц вашего класса!

– Это был случай: меня заинтересовал предмет, о котором читали.

И Елена начала рассказывать множество исторических подробностей, не обращая внимания на то, что мне нельзя было ее понять. Я поспешила привести ее в уровень с мыслями, которые меня занимали.

– Неужели вы развлекаетесь и пока мисс Темпл читает свои лекции?

– Бывает, хотя не очень часто. Мисс Темпл говорит о предметах, которые вообще гораздо интереснее моих собственных размышлений: язык ее увлекателен и жив, и суждения по большей части соответствуют моему собственному образу мыслей.

– Ну в таком случае вы, без сомнения, очень любите мисс Темпл?

– Люблю, конечно, хотя не употребляю для этого никаких усилий. В этом случае я следую только влечению собственного сердца, и, разумеется, нет и не может быть никакой заслуги в подобной любви.

– Напротив, очень большая: вы любите тех, которые любят вас самих, это должно быть в обыкновенном порядке вещей. Любовь за любовь, ненависть за ненависть – иначе и быть не может. На вашем месте я питала бы непримиримую вражду к особе, осмелившейся позволить себе ужасные жестокости.

– Надеюсь, co временем вы перемените ваш образ мыслей и поймете, что мы обязаны любить даже врагов своих.

– Как это? Неужели вы полагаете, что я буду любить миссис Рид, которая меня ненавидит, и сына ее Джона, который поступал со мною, как с невольницей? Нет, этого быть не может.

Елена Бернс потребовала объяснений, и я пересказала, как могла, историю своих собственных страданий. Не стесняемая ничем, я говорила живо, по увлечению раздраженного чувства и не старалась смягчать своих выражений. Она выслушала меня терпеливо до конца; но сверх ожидания не сделала никаких замечаний.

– Что ж вы думаете? – спросила я с нетерпением. – Разве миссис Рид не злая женщина?

– Она поступала с вами очень строго и даже отчасти жестоко, в этом спора нет; потому что, видите ли, ей не нравится ваш характер, точно так же, как мисс Скатчерд не любит моего характера; но с какими ужасающими подробностями вы помните все ее поступки и слова! Как глубоко отпечатались все эти несправедливости в вашем сердце! Это непостижимо, особенно для вашего возраста, когда легко прощаются всякие обиды. Мне кажется, вы были бы гораздо счастливее, если б постарались забыть все эти жестокости. Жизнь и без того слишком коротка и притом исполнена всяких огорчений: зачем еще отравлять ее враждебными чувствами? Нет, забвение обид – лучшее, высочайшее благо, какое только человек мог получить от Творца.

И склонив голову, Елена Бернс предалась собственным размышлениям, которые, очевидно, были для нее приятнее разговора со мной. Я замолчала; но почти в эту же минуту явилась старшая ее класса, безобразная девчонка лет шестнадцати, и своим грубым языком вывела мою подругу из задумчивости.

– Елена Бернс, если ты не уложишь в ящик свои вещи и не уберешь свою работу, я вынуждена буду пожаловаться на тебя мисс Скатчерд.

Елена, не сказав ни слова, пошла исполнять приказание старшей.

Глава VII

Первая учебная треть в Ловудской школе показалась для меня веком – железным веком борьбы с новыми правилами и непривычными занятиями. Страх не справиться мучил меня гораздо больше, чем физические затруднения, вызванные новой жизнью. Нужно было иметь крепкий и выносливый организм, чтоб вконец не расстроить своего здоровья.

В продолжение января, февраля и половины марта глубокие снега и затем, после оттепели, почти непроходимые дороги ограничивали наши прогулки только садовыми стенами, да еще церковью, куда регулярно мы должны были ходить каждое воскресенье; но и в этих пределах нам предписывалось каждый день быть на открытом воздухе не менее часа. Форменное платье не могло защитить нас от суровой стужи: нам не позволялось носить калош или сапог, и снег беспрепятственно забивался в наши башмаки; руки без перчаток коченели от холода и покрывались цыпками, так же как и ноги: скидывать башмаки вечером и надевать их поутру на распухшие ноги было для меня нестерпимою пыткой. Скудный и голодный стол далеко не вознаграждал нас за эти страдания, претерпеваемые каждый день: при остром аппетите растущих детей, нам раздавались порции, едва способные поддержать жизнь дряхлых старух. От этого недостатка в пище происходили разные злоупотребления, падавшие всею своею тяжестью на младших девиц: старшие девицы, подстрекаемые голодом, выманивали или отнимали у нас порции при каждом удобном случае. Несколько раз случалось мне разделять драгоценный кусок пеклеванного хлеба между двумя голодными просительницами, тогда как третья насильно вырывала из моих рук кружку кофе. Лишенная, таким образом, своей обыкновенной порции, я заливалась горькими слезами, не смея притом никогда жаловаться на голод.

Воскресенья были преимущественно мучительными днями в эту зимнюю пору. Мы должны были ходить за две мили в Броккельбриджскую церковь, где, по обыкновению, совершал богослужение попечитель нашего заведения мистер Броккельгерст; дрожа от стужи на дороге, мы ничуть не согревались в холодной церкви, и все девицы после обедни едва могли держаться на ногах. Так как возвращаться домой после утренней службы было слишком далеко, то нам раздавались скудные порции хлеба и холодного мяса на церковной паперти, и этим ограничивался наш праздничный обед. Затем мы слушали вечерню и, наконец, изнуренные холодом и голодом, возвращались опять в свою школу с отмороженными ушами и носами.

Помню очень ясно, как мисс Темпл бежала впереди нас в своем теплом салопе, ободряя детей наставлениями и примером не терять присутствия духа и маршировать вперед подобно «храбрым солдатам». Другие дамы, одетые слишком легко и почти так же изнуренные, как мы, не могли утешать детей и заботились только о самих себе.

С каким нетерпением по возвращении домой мы спешили сгруппироваться подле затопленных каминов! Но – увы! – не все могли пользоваться этим наслаждением: каждый очаг в классной зале немедленно окружался двойным рядом взрослых девиц, и около них уже терлись младшие дети, стараясь отогреть окоченелые руки в своих передниках.

Вечером, к великому утешению всей проголодавшейся школы, угощали нас чаем, и при этой церемонии каждая девица получала по целому пеклеванному хлебу. Мне удавалось из этой порции сберечь для себя только половину, а остальная часть неизменно поступала в распоряжение старших.

Визиты мистера Броккельгерста были каждый раз замечательным событием для всей школы; но первый месяц после моего прибытия в Ловуд он находился в отлучке, и его отсутствие служило для меня великим утешением. Нет надобности распространяться, почему я особенно боялась прибытия этого господина; но, наконец, он прибыл.

Раз после обеда, когда я сидела с аспидной доской на коленях, ломая голову над длинным рядом цифр, глаза мои, случайно обращенные к окну, завидели прямую и высокую фигуру, проходившую мимо окон. Инстинкт меня не обманул: то был действительно страшный мистер Броккельгерст, и когда минуты через две он вошел в залу, все мгновенно поднялись со своих стульев и скамеек, от первой классной дамы до последней ученицы. Длинный увесистый шаг измерил классную залу, и перед мисс Темпл, вставшей со своего места, остановился тот же черный столб, который бросал на меня в Гейтсхеде такие зловещие взоры. Это был мистер Броккельгерст в длиннополом сюртуке, застегнутом на все пуговицы; и ужасен был взгляд мистера Броккельгерста!

Были у меня слишком важные причины бояться прибытия попечителя Ловудской школы: я хорошо помнила коварные намеки своей тетки и обещание господина Броккельгерста известить мисс Темпл о порочных свойствах моей природы. Все это время я боялась исполнения этого обещания, и вот наступил, наконец, роковой час, когда страшный человек должен был навсегда опозорить мое имя в кругу новых моих подруг. Он стоял подле мисс Темпл и тихо говорил ей на ухо: я не сомневалась, что он делает ей пагубные открытия насчет моего характера, и, каждую минуту, с замиранием сердца ожидала, что взор его, исполненный презрения и гнева, обратится на меня. Я прислушивалась внимательно, и, к счастью, могла со своего места расслышать почти каждое слово. Содержание разговора успокоило меня.

– Нитки, я думаю, годятся, мисс Темпл, для коленкоровых рубашек лучше не надо, и я уже сделал распоряжение подобрать к ним иголки. Вы можете сказать мисс Смит, что я забыл распорядиться насчет вязальных игол – на будущей неделе она получит их полный комплект, только потрудитесь объявить, чтоб каждая воспитанница получала в свое время никак не более одной иголки, иначе они будут их тратить без разбора и без счета. Да, вот что еще, мисс Темпл: я недоволен присмотром за шерстяными чулками. Когда прошлый раз заходил я в кухню и осматривал белье, которое сушилось на веревках, мне бросилось в глаза неисправное состояние детской обуви и я нашел на многих чулках огромные дыры; рекомендую чинить их как можно чаще.

Мистер Броккельгерст приостановился.

– Распоряжения ваши будут исполнены, сэр, – сказала мисс Темпл.

– Еще, сударыня, – продолжал попечитель, – прачка донесла мне, что некоторым девицам на этой неделе даны две косынки; это слишком много, и вам надобно помнить, что инструкция назначает только по одной косынке на каждую неделю.

– Позвольте мне объяснить вам это обстоятельство. Катарина и Агнеса Джонстон в прошлый четверг были приглашены на чай к своим родственникам, и, по этому поводу, я сочла необходимым выдать им чистые косынки.

Мистер Броккельгерст кивнул головой.

– Очень хорошо, исключение может быть допущено из этого правила; но старайтесь, по крайней мере, чтоб подобные случаи повторялись нечасто. Вот что, однако ж, всего более изумило меня: пересматривая отчеты ключницы, я нашел, что в последние две недели девицам был приготовлен полдник, состоявший из сыра и хлеба. Как это могло случиться? Напрасно справлялся я с уложениями нашего заведения: в них ничего не упомянуто относительно такого полдника. Кто же и по какому праву без моего ведома отваживается на такие нововведения?

– В этом виновата одна я, милостивый государь, – отвечала мисс Темпл, – для детей был два раза приготовлен такой негодный завтрак, что они не могли его кушать, и я решилась не допустить их голодать до обеденного времени.

– Сударыня, это уже из рук вон, позвольте вам заметить! Если вы хорошо понимаете мой план воспитания девиц, то вам должно быть известно, что я намерен систематически приучать их к трудам, терпению и даже самоотвержению: всякая поблажка и роскошь строжайшим образом исключены из моей педагогической инструкции. Что за беда, если раз или два дети испытают мелкую неприятность от недостатка в каком-нибудь лакомстве? Здесь впервые для них открывается благоприятный случай приучать себя к перенесению разнообразных лишений, которые неминуемо их ожидают на широком поле жизни, испещренном терниями и волчцами. Должно притом всегда иметь в виду, что по мере ослабления тела укрепляется и возвышается дух наш, для которого не имеют никакой цены физические нужды. Воздержание и постничество во все времена и при всех обстоятельствах были всегда лучшими руководителями человека на пути его духовной деятельности. Вы, конечно, должны знать, сударыня, что душеспасительное слово дороже для нас всякого лакомого блюда, и, однако, что ж вы делаете? Приказываете раздавать хлеб и сыр в ту пору, как пригорела размазня; и утучняя, таким образом, грешную плоть своих питомиц, вовсе не думаете о существенной потребности их бессмертных душ.

И переполненный этими чувствованиями, мистер Броккельгерст приостановился, вероятно, для того, чтоб обсудить произведенное впечатление. Мисс Темпл в начале этой речи стояла, опустив глаза в землю; но теперь она высоко подняла голову и ее лицо, естественно бледное, как мрамор, получило также холодность и твердость этого материала: замкнутый рот ее как будто ожидал резца ваятеля, чтоб быть открытым, и на челе ее постепенно обрисовалась окаменелая суровость.

Между тем мистер Броккельгерст, заложив руки назад, стоял на ковре подле камина и величественно обозревал всю школу. Но вдруг его глаз засверкал и заморгал, как будто что-то упало на его зрачок; сделав крутой поворот, он начал скороговоркой:

– Что я вижу, мисс Темпл, что я вижу? Какими судьбами в нашем заведении очутилась девушка с кудрями? Как осмеливаются здесь завивать волосы? Скажите, как имя этой девушки!

И, протянув дрожащею рукою свою палку, он указал на страшный предмет, поразивший его глаза.

– Это Джулия Северн, – отвечала мисс Темпл спокойным тоном.

– Джулия Северн – поздравляю вас с ней! Кто же смел уполномочить ее завивать волосы? По какому наваждению и с которых пор благотворительное заведение столь открыто начинает делаться приютом для нечестивых обычаев света?

– Волосы у Джулии завиты самою природой, милостивый государь, – отвечала мисс Темпл.

– Прекрасно! Да кто же вам сказал, что мы должны здесь сообразоваться с капризами природы? Я говорил вам, повторяю и еще, что строгая нравственность выше всяких законов природы. В инструкции моей обозначено коротко и ясно, что волосы у всех девиц должны быть убраны скромно, без всякой соблазнительной вычурности. Мисс Темпл, рекомендую вам озаботиться насчет головы Джулии Северн: завтра же я пришлю цирюльника, которому вы прикажете обстричь ее наголо. Да вот, кажется, и другие девицы, наперекор моим постановлениям, слишком отрастили волосы: прикажите встать первой скамейке и оборотиться лицами к стене.

Мисс Темпл приложила платок к губам, чтоб скрыть невольную улыбку; однако ж поспешила исполнить приказание, и все девицы первого класса по ее знаку оборотились своими лицами к стене, выделывая при этом маневре очень неприятные гримасы. Около пяти минут мистер Броккельгерст рассматривал оборотные стороны этих живых медалей и потом громким голосом произнес свой решительный приговор:

– Завтра же срезать все эти головные банты!

Мисс Темпл сделала несколько возражений.

– Вы забываете, сударыня, что мое, как и ваше, призвание – умерщвлять в этих девицах всякую похоть плоти и приучать их к воздержанию в желаниях и мыслях. Нет здесь места суетам легкомысленного мира, погрязшего в мелких замыслах относительно возвышения телесной красоты. Обстричь всех этих девиц и не думать более о…

На этом месте мистер Броккельгерст был остановлен тремя посетительницами, леди, вошедшими теперь в комнату. Не мешало бы им прийти несколько пораньше, чтоб выслушать назидательный урок относительно суеты мирской, потому что они были блистательно разодеты в шелк, меха и бархат. Две младшие леди, девицы лет шестнадцати-семнадцати, имели на своих головах серые бобровые шляпки, оттененные страусовыми перьями, откуда по обеим сторонам кокетливо выставлялись густые черные волосы, завитые по последней моде. Старшая леди, в драгоценном бархатном манто на горностаевом меху, украсила свое чело фальшивыми французскими локонами.

Мисс Темпл с достодолжным уважением поспешила принять этих дам, и они заняли свои почетные места среди классной залы. Это были супруга и прекрасные дочери мистера Броккельгерста, приехавшие вместе с ним в одной карете. В ту пору как он вел переговоры с ключницей и прачкой, дамы обозревали верхние покои и теперь продолжали в строгом и величественном тоне сообщать свои замечания мисс Смит, которая заведовала бельем и всеми принадлежностями дортуара. Я, однако же, не имела времени вслушаться в их разговор – другие предметы, более важные, овладели всем моим вниманием.

Вслушиваясь в переговоры господина Броккельгерста и мисс Темпл, я принимала в то же время все необходимые предосторожности, чтоб скрыть свою особу от зловещих наблюдений. Для этой цели, сидя на последней скамейке, я притворилась, будто со всем усердием занимаюсь арифметической задачей, и прикрылась аспидной доской таким образом, что она совершенно заслоняла мое лицо. Такая уловка, нет сомнения, имела бы вожделенный успех, если бы изменническая доска не выскользнула из рук и не разбилась вдребезги с таким оглушительным треском, что взоры всех невольно обратились в мою сторону. Теперь уже не сомневалась я, что погибель моя неизбежна.

– Какая неосторожная девчонка! – воскликнул мистер Броккельгерст, и прежде чем успела я опомниться, прибавил: – Да это, кажется, новая воспитанница, если не ошибаюсь. Мне надобно сказать относительно нее несколько слов.

Затем, после минутной паузы, он сказал громко и с расстановкой:

– Пусть девчонка, разбившая доску, выступит вперед!

Я задрожала и чуть не повалилась на пол; но две взрослые девушки, сидевшие подле, выдвинули меня из-за стола и передали на руки мисс Темпл, которая, помогая мне идти, шептала на ухо:

– Не бойся, мой друг, я видела, что это случайно: тебя не накажут.

Этот ласковый шепот острым кинжалом вонзился в мое сердце.

«Еще минута, и она станет презирать меня как лицемерку!» – думала я, чувствуя в то же время, как сильнейшая, исступленная злоба волнует всю мою кровь. Миссис Рид, Броккельгерст и компания завертелись в моих глазах, как гнусные разбойники, достойные позорной казни. Я была, по-видимому, не то, что Елена Бернс.

– Поставьте сюда эту скамейку, – сказал мистер Броккельгерст, указывая на высокую скамью, которую только что оставила старшая первого класса. Скамейку поставили.

– Пусть она встанет на нее!

И меня втащили, кто и как, я уже не могла понять, потому что все предметы перепутались в моей голове. Я чувствовала только, что теперь стояла перед самым носом Броккельгерста и что он впился в меня своими страшными глазами.

– Милостивые государыни, – сказал он, обращаясь к своей семье, – мисс Темпл, классные дамы и дети, видите ли вы эту девчонку?

Конечно, видели, и я чувствовала, как глаза их, словно зажигательные стекла, обратились на мою пылающую кожу.

– Итак, вы видите, что она еще молода, и различаете в ней все формы обыкновенных детей. Господь, в неизреченной Своей благости, даровал ей фигуру, общую всем нам, и нет на ее лице заметных признаков нравственного безобразия. Кто же мог бы подумать, что злой дух уже отыскал в ней свою покорную и усердную слугу? Это, однако ж, смею вас уверить, не подвержено никакому сомнению.

Последовала продолжительная пауза; усиленное биение нервов постепенно прекращалось, и я почувствовала в себе довольно твердости.

– Любезные мои дети, – продолжал мистер Броккельгерст с особенной энергией, – это, скажу я вам, грустный, печальный случай, и я должен с сокрушением сердечным объявить, что эта злосчастная тварь заранее обречена на неизбежную гибель. Остерегайтесь ее всеми возможными способами, избегайте ее примера и даже в случае нужды совсем исключите ее из вашего общества, и устройте так, чтоб она не принимала никакого участия в ваших играх и прогулках. К вам обращаюсь, учительницы и классные дамы: следите за всеми ее движениями, взвешивайте каждое ее слово и как можно чаще наказывайте ее греховное тело, чтоб спасти, если еще можно, ее душу. Но, – увы! – с замиранием сердца, я должен возвестить, что это несчастное дитя, рожденное в христианской стране и воспитанное в доме христианских родственников, хуже всякой язычницы, поклоняющейся идолам. Слушайте теперь, что скажу вам: эта девчонка – лгунья!